Жанр: Детектив
Визит к минотавру
... перегнуть палку, --
добавил он уже в дверях.
— Я вам сказал — вы меня зря пугаете, — сказал я зло. — Это вам
только показалось, что я такой пугливый. И сюда больше ко мне не ходите.
Если вы мне понадобитесь, я вас разыщу.
— Ну, как знаете. Смотрите — вам жить...
Глава 10 Сыщик, ищи вора!..
— Согласен ли ты, Антонио Страдивари, сын Алессандро, взять в жены
Франческу Ферабоши, дочь Винченцо, а?
— Да.
— Согласна ли ты, Франческа Ферабоши, дочь Винченцо, иметь мужем
Антонио Страдивари, сына Алессандро?
— Да.
— Именем бога всемогущего называю вас мужем и женой. Аминь.
Из церкви святого Доминика все поехали в новый дом молодого мужа.
Вообще-то дом был новый только для Антонио, а так лет ему было не меньше ста
и сменил он добрую дюжину владельцев. Но дом "Каса дель Пескаторе" имел одно
важное достоинство — он был дешев. А для Антонио сейчас это было главное
преимущество собственного дома. Франческе он сказал:
— Правда, ведь нам не нужна отдельная столовая? Мы спокойно можем с
тобой обедать в мастерской. И кухню можно сделать во дворе — тебе даже
приятнее будет стряпать на свежем воздухе...
И занял весь дом под мастерскую, отведя для спальни крошечные
антресоли. Безгласная Франческа, наперед согласная с любым решением
Ан-тонио, набралась духу спросить:
— А когда дети будут — то как? Ведь даже люльку негде поставить. — И
сразу испугалась — не прогневала ли она мужа?
Но Страдивари был в прекрасном настроении:
— Я хочу занять весь дом мастерской, чтобы к тому времени, когда ты
подаришь мне сыновей, у нас вместо этой лачуги был дворец.
— Разве так бывает? — робко спросила Франческа.
— Бывает, бывает, — заверил муж. — Пусть только бог не карает нас
без вины, а все остальное у нас будет, и мы проживем с тобой в счастье сто
лет...
— И умрем в один день? — спросила Франческа с надеждой.
— Наверное, — рассеянно ответил Страдивари и начал устраиваться в
мастерской.
На рассвете следующего после свадьбы утра Франческа проснулась от
тонкого ровного повизгивания. Спросонья протянула она руку рядом с собой --
подушка была пуста и прохладна. Она встала с постели и подошла к дверям:
внизу, в мастерской, молодой муж распиливал на ровные тонкие досочки
огромную кленовую колоду. На нем были белые полотняные штаны, белый кожаный
фартук и белый тряпичный колпак. Лицо его было сосредоточенно и ласково. И
она вдруг с пронзительной остротой почувствовала, поняла, вспомнила, что он
никогда не смотрел на нее так, как он смотрел на эти бессмысленные ровные
доски. Захотелось громко, в голос заплакать, крикнуть ему что-нибудь
обидное, но она сразу же испугалась, что Антонио рассердится. Бесшумно
притворила она дверь, спустилась во двор, умылась и стала готовить завтрак,
а когда принесла и поставила на верстаке еду, Страдивари задумчиво сказал:
— Спасибо... Нет, я просто уверен, что тангентальный распил лучше, чем
радиальный...
Он работал с рассвета до заката, и на стенах одна за одной
выстраивались все новые и новые золотистые скрипки и коричневые, тускло
светящиеся виолончели, дымящиеся светом альты, и число их все росло, потому
что ни одна из них не покидала своего дома. Инструменты Страдивари не
покупали. Денежные люди не давали ему заказов, а продавать их как базарные
мандолины Антонио не мог — один материал стоил дороже. На деньги, что дал
ему Амати, он купил дом и прекрасного дерева, и теперь не было ни денег, ни
заказчиков. Антонио готов был пока работать бесплатно, только бы окупить
стоимость материала, но и это было слишком дорого — желающих купить скрипку
хотя бы за два пистоля не находилось.
К вечеру, когда пальцы рук начинали дрожать от усталости, а глаза
слабели от напряжения, Антонио бесцельно слонялся по мастерской взад и
вперед, восемь шагов туда, восемь обратно, брал со стены инструменты, гладил
их, рассматривал снова и снова, проводил пальцем по тугим жилам струн,
недоуменно хмыкал — они ведь ничем не отличаются от инструментов Никколо
Амати. Почему же у старого мастера заказывают скрипки за многие месяцы
вперед — желающих слишком много, а у него уже собрался здесь целый склад?
Разве голос моих скрипок слаб? Или не поют они светло и нежно? А резной
завиток не держит ли глаз своей красотой и изяществом? Не дышит ли каждая
жилка дерева, видная на просвет, в золотисто-зеркальном лаке? Так что же
нужно еще мастеру для удачи? Может быть, немного счастья? Простого глупого
везения? Или вся его удача раз и навсегда исчерпана подаренным ему от
природы талантом? Разве талант всегда должен быть неудачлив?
Не мог ответить себе Страдивари и ложился с сумерками спать, потому что
вставать надо было рано.
Родился первенец — Паоло. Через год родился второй сын — Джузеппе. Но
больше не обещал Страдивари своей жене дворца, потому что лавочник Квадрелли
сказал, что будет давать в долг только до рождества. А потом придет с судьей
и заберет за долги все скрипки, чтобы за весь этот деревянный хлам выручить
хоть три дуката. И дети уже не радовали Антонио, потому что нет горше муки
для детей, чем бестолковый и бездарный неудачник-отец. И ничего не менялось,
только зимой вместо полотняного колпака Страдивари надевал шерстяной и так
же, не разгибаясь, с утра до вечера строгал, пилил, клеил, варил свои краски
и лаки. Иногда удавалось за бесценок сбыть какому-нибудь заезжему человеку
скрипку, и это оттягивало конец. Годы тянулись за годами, сгорбился немного
Антонио, ударила инеем первая седина в жесткую его шевелюру давно не
стриженных волос. Незаметно быстро стала стареть тихая Франческа, и,
взглядывая на нее, Антонио с отчаянием думал о том, что ей только-только к
тридцати... В доме было голодно, тихо, нищета и безнадежность совсем
задушили их. И единственно, что радовало глаз, это все новые и новые
инструменты. В них было столько звука, веселья, красоты, ласкового света,
что никак невозможно было поверить, будто их сделал отчаявшийся мастер, за
спиной которого ныли полуголодные дети...
Счастье, удача, вот то самое везение, о котором столько раздумывал
Антонио, явилось в дом в лице круглого, все время ухмыляющегося и непрерывно
облизывающего красные толстые губы французика по фамилии Дювернуа.
Цепким, быстрым глазом он осмотрел убожество "Каса дель Пескаторе" и
сказал:
— Я хочу для пробы купить несколько ваших инструментов. Мне
рекомендовал вас Амати.
Хваткой, ловкой рукой, опытным взглядом он мгновенно выбрал три
скрипки, виолончель и альт и назначил цену — по два пистоля.
— Но за такой же инструмент вы заплатите Амати по тысяче пистолей! --
с гневом и болью вскричал Страдивари.
— Два пистоля — это четыре золотых дуката, — ухмыляясь, сказал
Дювернуа. — Огромные деньги. А тысяча пистолей — еще больше. Но Амати
известен всему миру. А вы кто такой? Вас нет. Пар, облачко. Фу! — и вас
нет.
— Но вы же понимаете в этом и видите, что мои инструменты не хуже.
Послушайте звук, взгляните на отделку, — тихо, просительно сказал
Страдивари. — Разве они хуже?
— Думаю, что вот этот альтик и получше будет, — сказал Дювернуа и
облизнулся. — Особенно, если внутри на деке написать — Никколо Амати.
Станьте Амати — и ваши инструменты будут стоить много дороже, чем его.
— Но я Страдивари и не хочу быть Амати, — устало пробормотал Антонио.
— Вам это и не удастся, — засмеялся француз. — Второй Амати никому
не нужен. У вас есть только один выход — стать выше Амати, иначе вы
останетесь на всю жизнь никем. Значит, договорились — два пистоля. А пока
вы не стали выше Амати — это хорошая цена...
Битлы, сдавшие в ремонт краденый магнитофон "Филипс", были задержаны в
десять пятнадцать. Двое лохматых парней в расклешенных брюках, украшенных
внизу какими-то пряжками и цепочками, ввалились в мастерскую и еще от дверей
заорали Комову:
— Готов?
Не знаю, каким был мастером и приемщиком Комов, но актер он оказался
слабоватый. Нервы у него совсем неважные были. Вместо того чтобы пригласить
их в подсобную комнату, он вдруг стал лепить отсебятину:
— Значит... это... как его... тут фрикцион... За пятерку
наломаешься... а потом... Интересно было бы знать, где достать такую
машину...
— Чего-чего? — спросил один из парней.
Я понял, что мы на грани прогара. Невыспавшийся, недовольный
Севастьянов понял это раньше меня, потому что он уже выскочил из подсобной
комнаты, где мы стояли, и сказал ребятам:
— Привет, отцы.
— Привет, — сказали они и повернулись снова к Комову. — Так ты что,
не сделал маг?
— Я его сделал, — сказал Севастьянов. — У него опыта не хватает.
Ребята насторожились.
— Ничего мы не знаем, — сказал тот, что постарше. — Мы с ним
договаривались и пятерку заплатили вперед. А вы тут делитесь, как хотите, --
больше все равно не дадим. Я бы сам намотал мотор, проволоки, жаль, нет.
Севастьянов засмеялся:
— А я разве еще у тебя прошу? Просто сам делал, сам товар хочу отдать.
Напряжение сошло с их лиц:
— Ну, это пожалуйста...
— Заходите в подсобку, здесь показывать неудобно, — сказал
Севастьянов, пропуская их в дверь, задернутую плюшевым занавесом. Комов с
выпученными глазами замер у стойки. Севастьянов зыркнул на него и показал на
вход. Комов лунатическим шагом подошел к двери, задвинул щеколду и повесил
табличку "Закрыто".
Ребята вошли в подсобку и вместо магнитофона увидели меня. Они
удивленно обернулись, но за их спиной вплотную стоял Севастьянов.
— Руки вверх, — сказал я тихо. — Ну-ка, ну-ка, руки вверх!
Ребята с остекленевшими лицами стали медленно, как во сне, поднимать
руки. Севастьянов ощупал у них по очереди карманы, складки брюк — ножей и
кастетов не было.
— Теперь руки можно опустить, — сказал он. — И присаживайтесь к
столу...
Не давая им передохнуть, я достал из-под стола магнитофон:
— Это ваша вещь?
Не произнеся ни слова, они согласно, в такт, как заводные,
утвердительно кивнули,
— Чья именно? Твоя? Или твоя? — ткнул я их по очереди пальцем в грудь
— Общая, — сказал старший и, опасаясь, что я не понял, пояснил: --
Моя и его...
— Где взяли?
— Ккупили, — ответил он, заикаясь от волнения, и со своими длинными
каштановыми патлами волос он был совсем не похож на вора, а скорее напоминал
рослую девочку-старшеклассницу.
— Где?
— В электричке...
— Когда?
— Позавчера...
"СПРАВКА
...Несовершеннолетние Александр Булавин и Константин Дьяков в
предварительном объяснении, а затем допрошенные в Московском уголовном
розыске, в присутствии педагога Сутыриной К. Н. показали, что магнитофон они
купили у незнакомого им мужчины в пригородном поезде.
Подробный словесный портрет продавца прилагается.
По месту жительства Булавин и Дьяков характеризуются благоприятно,
судимостей, приводов, компрометирующих действий не было. Булавин и Дьяков
работают учениками автослесаря в 12-й автобазе Главмосавтотранса,
одновременно продолжают учебу в 9-м классе 119-й школы рабочей молодежи;
поведение и успеваемость хорошие. По месту работы характеризуются как
любознательные и порядочные ребята, быстро овладевающие профессией,
общественно активные, члены народной дружины..."
По описанию ребят человек, продавший им магнитофон, был сильно похож на
слесаря, "ремонтировавшего" замок у Полякова незадолго перед кражей. Я вошел
к Лавровой, которая с утра допрашивала Обольникова.
Два дня в КПЗ подействовали на Обольникова удручающе. Он вытирал
рукавом нос и слезоточивым голосом говорил:
— Ну, накажите меня, виноват я. Ну, дурак, глупый я человек, темный,
от болезни происходят у меня в мозгу затемнения. Но в тюрьме-то не за что
держать меня...
— А куда вас — в санаторий? — спросила Лаврова. — Даже если мы вам
поверим, то преступление вы все равно совершили. Вот расскажите инспектору
Тихонову о своих художествах, послушаем, что он скажет...
Обольников повернулся ко мне и приготовился сбросить на меня обвал
жалоб и стенаний. Но тут зазвонил телефон.
— Тихонов у аппарата.
— Здравия желаю! Это Бабайцев вас приветствует...
— День добрый. Что же вы мне про рыжего-то ничего не сообщили?
Бабайцев заторопился, слова-монетки градом застучали в мембрану:
— Так я вам вчера раз десять звонил, никак поймать на месте не мог.
Позавчера вечером он к Филоновой приходил. А сегодня спускаюсь в почтовый
ящик за газетами, гляжу — Филоновой письмо с припиской на конверте: "для П.
П. Иконникова"...
— А раньше никогда таких писем не приходило?
— Ни разу не видел, — сказал Бабайцев. — Обычно почту вынимаю из
ящика я, и никогда не видел. Но почему еще обратил я снимание на письмо на
это — адрес написан вроде бы детской рукой или малограмотным — все буквы
квадратные...
Вот она, депеша, о которой сообщалось в анонимке. Скорее всего об этом
письме и шла речь. Может быть, в бумажном конверте лежит ключ ко всему этому
делу? Как же узнать, что там написано?
— Алло, вы меня слушаете? — зазвучал издалека голос Ба-байцева.
— Да, слушаю. А что с письмом сделали?
— Ничего не сделал. Филонова же на работе! Это я сегодня выходной.
Письмо у меня пока. Может быть, привезти его вам? — спросил Бабайцев.
Я вспомнил комиссара и усмехнулся:
— Не стоит. Пускай уж письмо идет к адресату.
— Как? — не понял Бабайцев.
— Обычно. Отдайте его Филоновой — и все. Спасибо вам за информацию...
Я смотрел в длинное вытянутое лицо Обольникова, который по-рыбьи
беззвучно разевал и закрывал кривую прорезь рта, а дряблые желвачки ходили
по его щекам, и глаза — круглые маленькие скважины — двустволкой целились
в меня, и никак не мог сообразить: он — слесарь — депеша — Иконников --
работает такая цепь или это бессмысленный набор никак не связанных между
собой людей?
— Рассказывайте, Обольников...
— А что рассказывать? Я ведь и не могу ничего нового рассказать,
потому как я же не обманывал вас раньше, а только ради истины общей хотел
так сообщить вам обо всем моем поведении и жизни, чтобы не складывалось у
вас мнения, что Обольников хочет на дармовщину прожить или как-то без
благодарности попользоваться чужим... — и всю эту галиматью он бормотал
заунывным плачущим голосом, захлебывая воздух, пришепетывая и глотая концы
предложений.
— Ну-ка, остановитесь, Обольников, — сказал я. — Либо вы будете
разговаривать как человек, либо я вас отправлю обратно в камеру. Вот где у
меня стоят ваши штучки, — провел я рукой по горлу.
Обольников похлопал веками и заговорил нормальным голосом:
— Дело в том, что решил я принести свои чистосердечные показания в
расчете на вашу совестливость и сознательность, поскольку признание мое есть
главная смягчающая причина в слабом состоянии моего здоровья.
— Давайте приносите свои показания, — сказал я равнодушно.
Мое безразличие, видимо, несколько обескуражило Обольни-кова, и он стал
быстро говорить:
— Я ведь был в квартире у скрыпача...
— Мы это знаем. Дальше...
— Только не воровал я ничего оттуда...
— А что, на экскурсию ходили?
— Вроде бы этого, — подтвердил Обольников. — В болезненном состоянии
организма находился я в тот вечер.
— Пьяный были, что ли? — уточнил я.
— Да, захмелился я сильно и заснул. А когда проснулся, времени час
ночи, башка трещит с опохмелюги, а поправиться негде — магазины закрыты, а
на рестораны мы люди бедные, тратиться не можем...
— В час ночи рестораны тоже закрыты, — заметил я.
— Да, конечно, — спокойно продолжал Обольников. — В безвыходном я
положении оказался. Думал, что помру до утра. И когда понял, что кончаюсь,
решил пойти к скрипачу, в долг у него выпить. А завтра купить и отдать. Да и
не отдал бы — тоже свет не перевернулся, потому как у него там бутылок в
буфете — дюжина. Их пить там все равно некому — разве нормальный человек
бутылку раскупоренную бросит? А у него там они все початые, да не конченные.
Считай так, что пропадает выпивка без дела. Гости к нему каждый день ходют,
а все вместе выпить как следует не могут!
— Ц-ц-ц! — прищелкнул я языком. — Не знает, я вижу, скрипач, кого
ему вовсе надо в гости приглашать...
Оболькиков опасливо покосился на меня, на всякий случай хихикнул:
— Ну и подумал я, что если с пары бутылок я прихлебну — ему урона
никакого, а мне от смерти, может быть, спасение...
Он замер в сладостном воспоминании, и вдруг отчетливо, как на
киноэкране, я увидел его три пальчика, которыми он держит стакан, и чуть
отодвинутый безымянный палец, и торчащий в сторону птичкой-галочкой сухой
мизинец. Заключение экспертизы — "...отпечатки пальцев на хрустальном
бокале идентичны с отпечатками большого, указательного и среднего пальцев
левой руки"...
— И что? — холодно спросил я.
— Поднялся я, выпил портвейну какого-то заграничного...
— А вы как определили — в какой бутылке портвейн?
— Так я все пробовал сначала, — сказал Обольников, явно удивляясь
моей несообразительности.
— Пили прямо из горлышка?
— Зачем? — обиженно возразил он. — Попробовал сначала, а потом налил
в рюмку. Стол у них там такой на колесах, вот снял я с него рюмку и налил
себе...
— А потом?
— Потом еще разок пригубил и пошел домой.
— И встретили на лестнице свою жену?
— Встретил, встретил, было, — кивнул он.
— А как же насчет ее хахаля, о котором нам рассказывали? — спросила
молчавшая все время Лаврова.
Обольников повернулся к ней с доброй улыбкой:
— Так чего между родными не бывает? Да ничего, мы с ней помиримся,
простит она меня, она ведь баба-то не злая, в горячке и не такое сказать
можно...
— А почему же вы нам в горячке сразу это не рассказали? Вот только
сейчас надумали? — спросил я.
— Так я поначалу, до того как про кражу узнал, думал, что так просто
скрыпач наклепал на меня. Ну и решил помолчать — как докажешь, что я
портвейн пил, — может, он сам выпил, а на меня сваливает? — он говорил с
ласковым откровенным нахальством, каким-то шестым звериным чувством ощущая,
что сейчас мы обязаны будем выяснить и впредь отстаивать именно эту его
позицию, потому что скорее всего это была правда, и он точно знал, что уж
раз он сказал правду, то мы теперь его сами будем защищать от обвинения в
краже, и то, что все это мерзко, ему и в голову не приходило, а если
приходило, то не стесняться же нас — нам ведь деньги платят именно за то,
чтобы мы узнавали правду.
— Да-а, значит, не знал ведь я поначалу, что вещички у скрыпача
маханули, и он из-за них такой тарарам поднимет. А как узнал, то испугался
— иди докажи, что ты не верблюд, что ты не брал барахла никакого у
скрыпача. Покрутятся маленько, думал, вокруг да около и отвалят от меня. А
вы вон чего надумали — в тюрьму меня сажать! За что? За глоток портвею? Да
я выйду отседа — я ему сам бутылку куплю, пусть удавится с нею. Эт-то же
надо — за стакан выпивки человека в тюрьму сажать!
Он уже вошел в новую роль — искреннего ощущения себя безвинной жертвой
чудовищной жадности богатея-скрипача, у которого полный буфет пропадающих
зазря початых бутылок выпивки, и учиненного нами произвола и беззакония.
— Что же это? — говорил он с надрывом. — Как в старые времена — в
тюрьму за краюху хлеба? Или за стакан выпивки?
— Ну-ка, не отвлекайтесь! Эта история когда произошла?
— Четырнадцатого, в четверг, в ночь на пятницу.
— А в пятницу днем вы пришли в клинику. Почему?
— Так проспал я в пятницу утром на работу. В пятницу-то мне с утра на
работу, а я головы поднять не могу. Совсем плохо мне было. Так в поликлинике
такие собаки сидят, они разве бюллетень дадут? И образуется, значит, у меня
прогул. Выгнали бы меня с работы, это уж как пить дать. Я и вспомнил про
направление свое в лечебницу, я его с месяц назад у врача получил. Обратно
же, если сам приходишь в эту больницу — по больничному сто процентов
платят, а если на принудиловку сюда отправят — ни копеечки тебе не
полагается. Ну, я и пришел. Решил подкрепить свой ослабленный организм...
— И пронесли с собой пузырек с соляной кислотой на всякий случай? --
спросил я сочувственно.
— Оговорила меня врачиха — я ей правду-матку в глаза режу, а кому ее
приятно слушать! Вот она и решила от меня таким способом отделаться...
Лаврова с иронической ухмылкой сказала ему:
— Сначала, Обольников, вы резали правду-матку в разговорах с доктором
Константиновой, потом вы ее резали на допросах и сейчас ее режете. По-моему,
вы уже ее совсем зарезали...
Он махнул рукой — чего с вами говорить!
— Так что, отпустят меня сейчас? — спросил-потребовал он.
— Нет, — сказал я,
— Это как это — нет? — сказал он сердито
— Даже если все рассказанное вами — правда, то вы пробудете здесь до
решения вопроса о вашем принудительном лечении. И номера с пузырьками больше
не пройдут. Лечить вас от болезни будут основательно — я уж сам прослежу за
тем, чтобы подкрепили ваш ослабленный организм. Больше пить вы не будете --
это я вам обещаю...
— Буду! — завизжал Обольников. — Буду! Назло вам всем буду!
— Нет! — злорадно захохотал я. — Не будете! Вы себя любите очень и
знаете, что от глотка алкоголя вас после этих лекарств в дугу свернет.
Лекарства-то рассчитаны на нормальных людей, которые действительно
вылечиться хотят. И на таких "артистов", как вы, чтобы вас в узде страхом
держать!
— Вы ему верите? — спросила Лаврова после того, как увели
Обольникова.
— Трудно сказать. Но это может быть правдой.
— И я допускаю, что он говорит правду. Но... — она замерла в
нерешительности.
— Что "но"? — спросил я.
— Я боюсь, что мы сами хотим ему найти лазейку.
— Не понял.
— Мы похожи на детей, разобравших из любопытства будильник. Потом
собрали снова, но остались почему-то лишние детали. А часы не ходят...
— Обольников — лишняя деталь? — ничего не выражающим голосом
поинтересовался я.
— Во всяком случае, он выпадает из той схемы, при которой часы могли
бы ходить. Так как мы это себе представляем...
— Не знаю, — покачал я головой. — Ребята, купившие магнитофон, дали
словесный портрет продавца. Очень подробный. Я отрабатывал с ними сам на
фотороботе.
— Иконников? — подалась ко мне Лаврова.
— Нет. Скорее "слесарь". А сейчас звонил Бабайцев и сказал, что пришло
в адрес Филоновой на имя Иконникова письмо.
— Что вы собираетесь делать?
— Ждать. Сегодня Филонова отдаст письмо Иконникову. Он должен будет
сделать ход...
— А почему вы должны ждать его следующего хода? — сказала с вызовом
Лаврова.
— Потому что у меня нет другого пути. Как говорят шахматисты, нет
активной игры. Комиссар не разрешил перлюстрацию.
— Честно говоря, мне это тоже не очень нравилось. Я зло засмеялся:
— А мне, например, доставляет огромное удовольствие чтение чужих
писем. Особенно интимных, с клубничкой... Лаврова покраснела:
— Вы напрасно обиделись. Я вовсе не это имела в виду. Просто я
неправильно выразилась...
— Я так и понял. Вот давайте подумаем над оперативными мероприятиями,
которые бы вам нравились...
Зазвонил телефон, я снял трубку и услышал голос комиссара:
— Тихонов? Зайди ко мне.
— Слушаюсь.
— И захвати с собой "фомку", которую вы изъяли на месте происшествия.
— Хорошо, — сказал я, но понять не мог никак — зачем это комиссару
понадобилась -"фомка"?
Он поднял голову, взглянул на меня поверх очков и молча кивнул на стул
— садись. А сам по-прежнему читал какое-то уголовное дело. Читал он,
наверное, давно, потому что между страниц тома лежали листочки закладок с
какими-то пометками. Я сидел, смотрел, как он шевелит толстыми губами при
чтении, и мне почему-то хотелось, чтобы, перелистывая страницы, он муслил
палец, но комиссар палец не муслил, а только внимательно, медленно читал
листы старого дела, смешно подергивая носом и почесывая карандашом висок.
Время от времени он посматривал на меня поверх стекол очков быстрым косым
взглядом, и мне тогда казалось, будто он знает обо мне что-то такое, чего бы
я не хотел, чтобы он знал, а он все-таки узнал и вот теперь неодобрительно
посматривает на меня, обдумывая, как бы сделать мне разнос повнушительней.
Читал он довольно долго, потом захлопнул папку, снял с переносицы и положил
на стол очки.
— Я твой рапорт прочитал, — сказал он, будто отложил в сторону не
толстый том уголовного дела, в листочек с моей докладной запиской о приходе
Иконникова. — Ты как думаешь, он зачем приходил?
И этим вопросом сразу отмел все мои сомнения.
— Я полагаю, это была разведка боем. Комиссар усмехнулся:
— Большая смелость нужна для разведки боем. Девять из десяти
разведчиков в такой операции погибали.
— В данном случае мне кажется, что это была храбрость отчаяния. Ужас
неизвестности стал невыносим.
— Ты же говоришь, что он умный мужик. Должен был понимать, что нового
не узнает, — сказал комиссар.
— Его новое и не интересовало. Он хотел понять, правильно ли мы ищем.
— Всякая информация — это уже новое.
— Да, — согласился я. — То письмо, что вы получили, похоже,
настоящее.
Я подробно рассказал о звонке Бабайцева. Заканчивая, спросил:
— Ваша точка зрения неизменна? Комиссар кивнул:
— Так точно. Может быть, это действительно депеша, о которой
сообщалось в анонимке. А если это приглашение в гости — т
...Закладка в соц.сетях
