Жанр: Детектив
Визит к минотавру
... камешков в воде
прозвучали слова Антонио:
— Как же это так?..
Глазки Амати совсем исчезли в жирных складках-щелочках.
— Я знаю еще две добавки. Ты их должен найти сам. Тогда, может быть,
ты еще найдешь и какие-то другие, которых я не знаю. И тогда свои скрипки ты
сделаешь лучше, чем я...
— Но...
— Никаких "но". Ты можешь стать гением, если захочешь, конечно. И
мешать тебе я не намерен... Запомни только, что гения всегда ждут на пути,
как дорожные грабители, три врага...
— Кто они? — безразлично спросил Антонио.
— Праздность, богатство и слава. Как сирены, подстерегают они гения, и
всякий раз набрасываются на главную его добродетель — трудолюбие.
— Но ведь вы, учитель, богаты и прославлены? — сердито спросил
Страдивари.
Амати встал, вытер шелковым платком лицо, грустно усмехнулся:
— Эти сирены особенно обольстительны в юности. Ко мне они пришли
слишком поздно...
Расследовать дело в этом направлении, по-моему, бессмысленно, поскольку
мы все — студенты и аспиранты Л. О. Полякова — просто обожаем его..."
Я положил ручку и посмотрел на Марину Колесникову внимательно. Она
усмехнулась:
— Я понимаю, что в протоколе такие слова вам кажутся смешными. Но вы
меня предупредили, чтобы я говорила только правду. А это правда — мы его
обожаем...
— И вы исключаете вероятность причастности кого-либо из его студентов
к преступлению? — спросил я осторожно.
— Категорически...
На листе бумаги Лаврова нарисовала маленький кружок, внутри которого
написала — "Поляков". Из кружка исходили, пружинисто разворачиваясь, четыре
спиральных кривых: линия родственников и близких друзей, линия коллег и
учеников, затем линия людей, которые когда-то были близки Полякову, но
сейчас утратили или ослабили с ним связи, и, наконец, линия людей, к чисто
хозяйственным услугам которых прибегала семья скрипача. На первой кривой
было одиннадцать точек. На второй — шестьдесят три. На третьей было сейчас
тридцать две, но цифра эта по мере развития розыска все время вырастала. На
четвертой — семнадцать. Получилась этакая четыреххвостая комета, уродливое
пространственное зеркало человеческой коммуникабельности, где каждая людская
связь была только точкой, и по мере того, как папка уголовного дела
заполнялась допросами, справками и объяснениями, эти точки набухали, росли,
обретали объем, как надуваемый аэростат, и наполнялись они любовью и
вероломством, поклонением и завистью, верностью и грустью, смешным и
тягостным, всем тем, что постепенно заполняет жизнь людей, и гениев тоже --
потому что гении становятся монументальными только после смерти, а при жизни
радуются и огорчаются всему тому же, что и мы, грешные. Просто масштаб
смещен...
Аспирантка Марина Колесникова из класса профессора Полякова в нашем
списке шла двадцать седьмой во второй линии. Красивая белая девушка,
неспешная в движениях, ленивая в словах, а глаза — карие, веселые, и вообще
ее было очень много, она заполняла и освещала мой кабинет всей своей плавной
округлостью, подсолнечными волосами, небрежно затянутыми в тяжелый пучок,
она источала тепло белизной кожи и ласковостью длинных сильных пальцев. Не
девушка, а прямо душевное утоление. И выражалась она очень интеллигентно, и
от этого хотелось поговорить с ней о чем-нибудь неслужебном, к делу не
относящемся, просто так, как говорится, о цветах и пряниках. Ее просто
невозможно было представить серьезным человеком, занятым трудным искусством,
если бы не коричневая с краснотой мучительная мозоль под левой скулой на
сливочно-нежной шее.
— ...Категорически, — сказала она. — Наше отношение к Льву
Осиповичу, наше обожание — не экстатический восторг девчонок-меломанок. Это
закономерный результат многолетнего общения с ним.
---- То есть?
— Вы помните миф о том, как Тезей спустился в лабиринт Минотавра?
— Да, мы это еще в школе проходили, — усмехнулся я.
— Вот если переложить этот миф в музыкальную композицию, то по смыслу
она состояла бы из трех частей — аллегро, модерато, престо, отражая
смысловое триединство подвига Тезея: он отправился в неведомое — вошел в
лабиринт, откуда никто до него не вышел; затем вступил в бой с чудовищем
Минотавром и победил его, и третье, что определяет смысл его поступка: он
спас жизнь и красоту тех, кого отдавали Минотавру. Вот наш худенький Лев
Осипович часто представляется мне Тезеем в лабиринте...
Я прикрыл ладонью глаза и вообще сделал вид, что усиленно тру лоб --
чтобы она не заметила, как мне смешно.
— Но у Тезея, помните, был этакий сыскной атрибут — ниточка? Ниточка.
Которую ему дала эта дама...
— Ариадна... Некоторые считают, что нитью в путешествии Полякова по
неизвестному является его скрипка, хотя я и не верю в это...
— Тогда поясните мне смысл триединства подвига Льва Осиповича, --
попросил я.
— Это же так понятно! — удивилась Марина. — Он знал, что звуковые
возможности скрипичных партитур не использованы, и он нашел к ним дорогу. Но
чтобы овладеть этими возможностями, ему пришлось победить Минотавра, который
всегда — в большей или меньшей степени — сидит глубоко в нас самих...
— Да-а? — на этот раз удивился я.
— Ну конечно же! Каждый человек — хозяин маленького или большого
собственного Минотавра — косного, ленивого, тради-ционалистского,
прожорливого и жадного. И не дай бог поддаться ему — тогда он обязательно
сожрет своего хозяина...
Мне было ужасно смешно слушать, как она не спеша, спокойно и раздумчиво
говорит об этом, будто рассказывает известную только ей сказку, и если бы
она не была такая большая, достойная, величаво-спокойная, то все ее
разговоры выглядели бы жеманством, но она поведала мне об этом, будто мы с
ней оба все давно знаем, и оба согласны во всех вопросах, да и быть
по-другому не может, и она вправе говорить мне про "этот гнусный
структурализм в искусстве", не вызывая усмешки, ей это можно было — она вся
была естественной, рассудительной, душеутоляющей, хотя я и не мог себе
представить, как это она — вся такая домашняя, уютная и ленивая — может
лихо срывать смычком со струн ноты концерта Брамса, в листе похожие на
индийские письмена, и непонятные для меня в записи так же, как бугорчатый
текст Брайля.
— И вы, мол, все обожаете Полякова как Тезея в лабиринте музыки? --
спросил я, изо всех сил скрывая улыбку.
— Нет, — спокойно качнула головой Марина. — Мы его любим несколько
эгоистически. Он наш педагог.
— И что?
Она посмотрела мне в глаза и откровенно улыбнулась:
— Судя по вашему вопросу, вы, как и большинство людей, полагаете, что
педагог — это профессия. Я думаю, что это призвание, дар, долгое озарение.
Слушатели, обычная музыкальная аудитория, — те твердо знают, что Поляков --
гениальный солист-исполнитель. А вот специалисты до сих пор не уверены, в
чем полнее выразилось дарование Полякова: как исполнителя или педагога...
Говори она все это чуть-чуть с выражением, интонационными паузами и
ударениями, хоть с самой незначительной аффектацией, я бы наверняка
засмеялся. Но она говорила медленно, лениво, даже чуть монотонно, как о вещи
самоочевидной. И я не усмехнулся, я ей верил.
— ... Существуют какие-то ходячие установки, принятые за догмы и
претендующие на роль истин, хотя истинами они ни в коей мере не являются, --
говорила не спеша Марина. — Утверждают, что талант обязательно щедр. Я знаю
много талантов — одни щедрее, другие скупее — все это очень неодинаково.
Про многих я вообще бы сказала, что это полностью замкнутые на себя таланты.
Что касается Полякова, то про щедрость его таланта говорить просто
неуместно, как мне всегда противны сравнения с щедростью земли. Земля — это
природа, и Поляков — часть этой природы, а природа имеет потребность
постоянно отдавать накопленное. Без этого он не мог бы жить...
— Ну, так уж и не мог бы, — сказал я. — Концертировал бы себе на
здоровье, больше времени для репетиций...
Я сказал это нарочно, мне интересно было "подзавести" ее. Но она
посмотрела на меня задумчиво, потом отрицательно качнула головой:
— Нет. Был такой скрипач Иконников. Я его, правда, никогда не слышала,
но знатоки утверждают, что по масштабу своего дарования он превосходил
Полякова, они учились вместе. Его звезда очень быстро взошла и почти так же
стремительно сгорела. Вот Иконников учеников не любил и никогда их у него не
было.
— Звезда-то, наверное, сгорела не оттого, что учеников не было? --
спросил я и подумал, что фамилия эта для меня новая — в нашем списке она
отсутствовала,
— Конечно. Он не вынес, образно говоря, испытания мгновенной и
ослепляющей славы. Но ученики для педагога как дети — они требуют от него
повышенной ответственности.
— А что с ним стало?
— Не знаю. Он очень враждебно относится к Полякову, не знаю почему, и
на все попытки Льва Осиповича помочь ему, поддержать как-то, отвечает
злобными выходками. Поляков не любит говорить о нем...
Так. Вот это уже нечто совсем новое. Ну-ка, ну-ка...
— А в чем выражаются эти выходки?
— Да глупости все какие-то, но просто неприятно. Он, например,
демонстративно не здоровается с Поляковым. Я помню, что, когда я была на
втором или на третьем курсе, в общем, года четыре назад, Поляков узнал, что
Иконников ушел из дома, где-то слоняется, пьет. Тогда Лев Осипович разыскал
Иконникова и предложил ему денег на кооперативную квартиру, чтобы тот жил
хотя бы пристойно, но Иконников его грубо обругал, короче, тогда их
отношения прервались совсем.
— А чем занимается сейчас Иконников, вы не знаете случайно?
— Я точно не помню. Мне как-то Поляков говорил с удивлением и
возмущением, что тот стал не то укротителем, не то дрессировщиком зверей --
не помню я точно.
Я тоже удивился — впервые слышу, чтобы бывший музыкант становился
дрессировщиком. Впрочем, чего в жизни не бывает. Ладно, проверим, чего в
жизни не бывает.
— Непонятно, — сказал я.
— Да, — кивнула она. — Как в пьесах Беккета...
Я ей и Беккета простил, очень уж ей можно было все говорить, тут никуда
не денешься — есть люди, которые могут говорить что угодно и не вызывает
это протеста, хотя скажи то же самое кто другой — и смех, и грусть, и зло
вызвал бы. А вот ей можно... Я подписал ей пропуск, и когда она, огибая
стол, прошла мимо, показалось мне на одно мгновенье, будто рядом в зеленой
стоячей воде тишины проплыл фрегат под белыми парусами, я даже плеск волн у
высоких округлых бортов слышал, и тихо звучал, постепенно замирая, ее
невыразительный голос:
— Нитью в путешествии по неизвестному является его скрипка, хотя я не
верю... Ему пришлось победить Минотавра... Каждый человек хозяин маленького
или большого Минотавра... Это призвание, дар, долгое озарение... Есть
полностью замкнутые на себя таланты... Его звезда очень быстро взошла и
почти так же быстро сгорела... Он очень враждебно относится к Полякову...
Стал не то укротителем, не то дрессировщиком... Как в пьесах Беккета...
Я встал, походил по кабинету, бормоча себе под нос: "Как в пьесах
Беккета, как в пьесах Беккета, как в..." А как там, действительно, в
пьесах-то Беккета? Вот уж не знаю. Чего не знаю, того не знаю.
Вот меня-то Лаврова наверняка не обожает как своего педагога. Это,
конечно, пережить можно, но все-таки приятно, когда тебя кто-то обожает как
педагога. Как педагога, который спустился в лабиринт Минотавра, а это ведь
рядом — и на остров Крит не надо ехать, где вместо свирепого чудовища
бесчинствует хунта "черных полковников", а просто заглянуть в лабиринт души
своей и шепнуть: "Эй, Минотавр, вылезай, потолкуем, ты как там ведешь себя
во мне?" А он сразу скажет: "Старичок, почудилось тебе, глупая белая баба
наговорила, что я живу в тебе и мечтаю тебя сожрать. А ты же ведь парень
умный, сам понимаешь — какие там Минотавры, вообще о чем может идти речь,
когда давно известно, что все мифы — это байки для детей младшего школьного
возраста. Кроме того, ты человек отзывчивый, чуткий, добрый, с тонким
душевным настроем, вот тебе и наклепали на меня, а ты сразу поверил, будто я
есть в тебе. А меня в тебе нету..."
Ох, Миня-Минотавр, врешь ты мне все, сукин сын. Есть ты, есть, гад
лохматый, скользкий, ползаешь, прячешься. Ладно, черт с тобой! Наверное,
пока не прожить мне без тебя, живи, поганый, во мне. Был бы я белой
девушкой, скрипачкой, аспиранткой, читал бы по вечерам пьесы Беккета,
безыдейные и запутанные, возмущаясь прущим структурализмом, и была бы у меня
душа — не запутанный темный лабиринт, где сидишь ты, чудище, в каком-то
мерзком закоулке, а райский сад с геометрическими красными дорожками, как в
алкоголической клинике, и негде было бы спрятаться тебе, и выволок бы я
тогда тебя за ушко на солнышко, и выкинул на свалку моей жизненной истории.
Но для того чтобы найти скрипку Страдивари, вернуть людям красоту их и
радость, мне нужно шастать по переулкам и тупикам чужих душ, где все
непонятно, как в нечитанных мною пьесах Беккета, а ты, мой собственный,
индивидуального пользования Минотавр, нацелен все это время мне на глотку,
чтобы прыгнуть, разорвать, задушить, как только я поскользнусь, зашатаюсь. А
ведь скользко как в тупиках этих и переулках! Ну ничего, жди, жди, Миня. Мы
с тобой заложники друг у друга, еще посмотрим, чья возьмет...
Я сел за стол и набрал телефонный номер:
— Подготовьте справку на гражданина по фамилии Иконников, бывший
скрипач-солист, лет около шестидесяти. Имя не знаю. Ну спасибо. Я позвоню...
Положил трубку и сразу раздался звонок — объявился Ха-лецкий.
Экспертиза установила, что в замок, который ремонтировали у Полякова, был
засунут кусок металла, на рабочих плоскостях механизма — отчетливые
царапины.
— И что вы теперь думаете? — спросил Халецкий.
— Я думаю, что там был такой же слесарь, как я — певец. Халецкий
засмеялся:
— Почему же? Слесарь он, возможно, хороший. Теперь надо установить,
чем он занимался а свободное от слесарного дела время. Я уверен, что это
именно он сломал накануне замок, а утром пришел как слесарь из ЖЭКа.
— Я тоже так думаю. Что с отпечатками пальцев?
— Завтра спецотдел даст конкретное заключение по всем представленным
нами образцам...
"...Отпечатки пальцев на хрустальном бокале идентичны с отпечатками
большого, указательного и среднего пальцев левой руки гр-на Обольникова
С.С., 1914 г. р., дактоформула 47536/37424, проживает в г. Москве,
привлекался к отв. за хулиганство".
— Но ведь, по нашим расчетам, он не мог быть той ночью в квартире
Полякова? — обескураженно спросил я Халецкого. — У него ведь железное
алиби!
— Мы стоим перед альтернативой, — спокойно улыбнулся Ха-лецкий, --
или надо признать, что факты сильнее наших расчетов — дактилоскопия не
ошибается. Или...
— Что "или"? — спросил я, мне было не до смешков.
— Или он был там накануне кражи, — пожал плечами Халец-кий. — Следы
свеженькие совсем...
— Зачем? — спросила Лаврова. — Если он передал вору ключи, ему там
делать нечего было...
— Резонно, — согласился Халецкий. — Но если рассуждать по
академической логике, он ведь мог вора проводить в квартиру накануне --
оглядеться, посмотреть, где что лежит, разобраться вместе с ним в планировке
квартиры... Разведка на войне — дело не последнее.
— Нет, — не согласился я. — Насколько я знаю воровскую психологию,
это слишком сложно — разведка, подготовка. Если бы они вдвоем попали в
пустую квартиру — очистили бы ее как миленькие и смылись...
— Оставив на глазах у розыска Обольникова в ключами от квартиры и безо
всякого алиби? — саркастически спросил Халецкий.
— Хорошо, объясните тогда, зачем приходил слесарь? Ведь у Обольникова
были ключи? — спросила Лаврова. — Вряд ли этому пьянчуге отводилась роль
больше, чем наводчика!
Халецкий потрогал дужку очков и сказал:
— Леночка, вы спрашиваете меня так, будто я присутствовал при их
сговоре, а теперь по рассеянности все забыл... Я только рассматриваю вместе
с вами возможные варианты.
— Если они накануне осмотрели квартиру, то какой смысл был отправлять
телеграмму? — подумал я вслух. Халецкий резко повернулся ко мне:
— А вы тоже думаете, что это пробный камень?
— Не знаю, — развел я руками, — не могу придумать другого
объяснения. Поляков ни в какой связи не может вспомнить фамилию Таратута.
— Давайте вместе поедем к Обольникову, — предложила мне Лаврова.
Обольников завтракал. Мы стояли у дверей больничной столовой и смотрели
на него, а он, ничего не замечая вокруг, ел. С какой-то болезненной остротой
я вдруг уловил в нем сходство с жрущей добычу крысой — он наклонял низко к
столу длинный костистый нос, и при каждом глотке будто нырял в тарелку, на
горле прыгал костяной мячик кадыка, а нос контроллером проходил по
окружности тарелки, будто принюхивался, проверяя — все ли на месте, не упер
ли кто чего из тарелки, пока он глотал предыдущий кусок. И все время
шевелились на голове уши, и я только сейчас заметил, как не соответствуют
всей его хрящеватой голове уши — кругленькие, мясистые, заросшие рыжим
пухом.
Лаврова повернулась ко мне:
— Старый доктор Чезаре Ломброзо с ходу дал бы ему пожизненную
превентивку... Я ухмыльнулся:
— К счастью, у нас нет превентивного заключения, а идеи доктора Чезаре
не в ходу.
— А может быть, применительно к Обольникову это и не такое уж счастье?
— Не-а, — покачал я головой. — Я этих теорий вообще опасаюсь. По
секрету могу сообщить: мне ребята из научно-технического отдела в два счета
доказали, что я сам классический ломброзианский тип грабителя с садистскими
наклонностями.
Обольников закончил завтрак, корочкой хлеба вытер тарелку и, быстро
прожевав, сказал няне:
— Так на обед не забудьте мне суп мясной, а то снова дадите рыбу. А
мне сейчас организм укреплять надо. Аппетит, слава богу, хороший начался, --
и, повернувшись к дверям, увидел нас.
Одернул серый халат, расправил пояс-веревку и быстро, мелко зашагал к
нам, и протягивал он руки ко мне, будто сынок его отпуск из армии получил и
примчался срочно на самолетах, поездах и пароходах из-за тридевяти земель
проведать заболевшего родного папку.
От неожиданности я тоже протянул ему руку, и со стороны мы выглядели,
наверное, очень умилительно. Только поцелуев не было. Я выдернул руку из его
влажной, горячей ладошки и с удивлением подумал о том, как же он мог всю
семью много лет лупить такими маленькими слабыми ладошками. А он
приговаривал:
— Ну, слава богу, хоть знакомое лицо увидал, а то никто сюда ко мне и
глаз не кажет, а человек-то, он ведь в обществе нуждается, ему бы со
знакомым о близких делах поговорить, вестью приятной согреть изъязвленную
тяготами да горечами душу. А родные-то мои, женушка дорогая да доченька,
паскуда, оговорщица родителя своего, и не приходят ко мне, передачку не
дадут — отца своего порадовать чем-либо вкусным, потому что здесь еда-то
известно какая — больница, да нянечки, да сестрички-ласточки, и доктор
дежурный тоже не прочь — все норовят из больничного котла унести
чего-нибудь для себя, своровать себе на еду, а больному-то человеку питание
нужно усиленное. Это не по вашей части, товарищ инспектор, проверять — как
здесь хищают из корма больных людей? Много бы интересного для себя
обнаружили... Да вам, правда, недосуг, скрыпача обворовали — с его бебехами
у вас сейчас морока. А здесь люди тихие, сирые, они потерпят, бедные люди --
они вообще к терпежу привычнее, и мало им надо сейчас. Это только те, кто
богаче, те и жаднее. Скрыпач-то из-за барахла своего шум до небес, наверное,
поднял. Их брат вообще до имущества и денег ох как лют! Человека живого не
пожалеют за грош... А дама, простите, женой вам доводится?
Лаврова смотрела на него с изумлением. По-моему, она просто потеряла
дар речи. Я-то к его фокусам уже привык несколько. Я посмотрел на желтое
пятнышко яичницы, застрявшее в углу рта, водяные, налитые злобой глаза,
прыгающий жестяной нос и мягко сказал:
— Да, женой. В прошлый раз, Сергей Семенович, вы вызвали в моей душе
такое сочувствие, что мы решили навещать вас вместе, семейно. Она мне даже
пообещала, если вы понравитесь ей, забрать вас отсюда и усыновить. Вернуть
вам незаслуженно утерянное тепло семейного очага, так сказать...
И я услышал, как радостно, весело захохотал, ликующими воплями
заголосил во мне мой Минотавр. Но мне было наплевать на это, потому что в
сравнении с Минотавром Обольникова мой был сущим щенком. Обольникова же его
чудовище уже сожрало полностью. И сухая жаркая злость целиком овладела мной.
— Как, Лена, нравится? Подойдет вам такой воспитанник? Вы его возьмете
или оставите пока здесь?
Мы все еще стояли в коридоре, и мимо нас неслышно сновали в мягких
шлепанцах, как большие беззубые мыши, тихие больные в серых халатах. Лаврова
сказала:
— Я думаю, его надо обязательно взять. Идемте в канцелярию...
Обольников будто очнулся из мгновенного забытья и заговорил быстро,
сбивающимся бормочущим шепотом:
— Не надо... не надо меня брать отсюда... я ничего не сделал... не
воровал я... меня не надо... не надо меня в тюрьму... не брал я... ничего
ведь мне и не надо...
И вдруг в голос, пронзительно-тонко, в тоске и ужасе заверещал:
— Не трогайте меня!.. Я не вор!.. Я ничего не сделал! Я не хочу в
тюрьму!..
Он упал на колени, и к нам с разных концов коридора уже бежали
санитарки и больные, а он кричал, быстро отползая от нас на коленях:
— Помилосердствуйте!.. Не хочу в тюрьму!.. Мне там нечего делать...
Я остолбенел и вдруг услышал голос Лавровой: негромкий, спокойный, но
прозвучал он так, будто разрезал весь гам в коридоре ножом:
— Встать! Встать, я сказала! — И все вокруг замерли, как в немой
сцене у Н. В. Гоголя.
Лаврова подошла к Обольникову и сказала совсем тихо:
— Если вы не прекратите сейчас же это безобразие, я вас действительно
арестую. Встать!
Минотавр Ооольникова был похож сейчас на грязного избитого пса. Дрожа и
всхлипывая, Обольников бормотал:
— Честью клянусь, не воровал я ничего...
Тяжелая железная дверь захлопнулась за нами, и мы пошли по улице Радио
к Разгуляю. Осень все-таки, наверное, забыла, что ее время на исходе, и день
был ласково-солнечный, тихий, теплый. Лаврова наколола на острие своего
длинного элегантного зонтика опавший лист и сказала:
— Дожди зарядят скоро...
— Наверное.
— Не люблю я осень...
— А я — ничего, мне осень подходит.
— У нас с вами вообще вкусы противоположные.
— Это не страшно, — сказал я. — Поскольку противоречия наши не
антагонистические, мы охватываем больший диапазон мира.
Лаврова грустно усмехнулась:
— Мы с вами вообще классическая детективная пара: молодой, но горячий
работник говорит — "надо брать". А старший, опытный и рассудительный,
отвечает — "пока рано",
— Аналогия чисто формальная. Старший-то ведь всегда руководствуется
соображениями высшей человечности — нельзя сажать человека в тюрьму, не
доказав его вины наверняка...
— А вы чем руководствуетесь? — прищурилась Лаврова.
— Сухим эгоистическим рационализмом. Я бы этого субчика мгновенно в
КПЗ окунул. Но с того момента, как по делу появляется заключенный, помимо
розыскных хлопот, из меня начальство и прокуратура начнут каждый день кишки
выворачивать — сроки ареста текут...
— А так?
— А так он себя сам определил на изоляцию. Сбежать отсюда ему
невозможно, да и куда он побежит? Пусть сидит на антабусе и дозревает...
Мы дошли до угла, и я вспомнил, как здорово Лаврова справилась с
Обольниковым.
— Слушайте, Лена, а ловко вы укротили этого барбоса. Просто молодец, я
и то растерялся...
Она ничего не сказала, и мы дальше шли молча, потом она будто
вспомнила:
— Знаю я их, сволочей этих. Насмотрелась. Мать меня одна вырастила.
Из будки автомата я позвонил на Петровку. Дежурный сказал, что для меня
прислали справку.
— Прочитайте, — попросил я.
— "Иконников Павел Петрович, уроженец Харькова, 1911 года рождения,
проживает на Вспольном переулке... — монотонно читал дежурный, — работает
лаборантом-герпетологом в серпентарии Института токсикологии..."
Я положил трубку и спросил у Лавровой:
— Вы не знаете, что такое герпетолог?
— По-моему, это что-то связанное со змеями... Если я не ошибаюсь,
герпетология — это наука о змеях. :
— О змеях? — спросил я с сомнением. — А что такое серпентарии?
— Это змеевник. Ну, вроде террариума, где содержат змей.
— Однако! — хмыкнул я. — Первый раз слышу о таком... Лаврова
сказала:
— Как это ни прискорбно, но в мире есть масса всякого, о чем вы не
слышали.
— Так чего же в этом прискорбного! Один мой знакомый регулярно читал
на ночь энциклопедию. И запоминал, главное, все, собака. Общаться с ним было
невыносимо — все знал, даже противно становилось. Представляете, если бы я
на ночь энциклопедию читал, а утром вам все выкладывал?
— У нас и так хватает о чем потолковать. Так вы в серпентарий?
— Да. Он в Сокольниках, на Шестом Лучевом просеке расположен.
— Ну и прелестно. А я в троллейбусный парк — насчет билета.
— Если бы вы были не в мини, а в длинном, до земли кринолине, я бы
уговорил вас ехать со мной, — сказал я.
— Это
...Закладка в соц.сетях
