Жанр: Детектив
Петля и камень на зелёной траве
... место: все произошло из праха и все возвратится в прах..."
Адонаи Элогим, великий Господин мой! Как я устала! Я истратила все силы, чтобы
собрать вас и оживить. Зачем? Не знаю...
Мы пришельцы из другого мира. Верю в тебя, Господи, пославший нас из тьмы в эту
жизнь. Мы не умираем, пока хоть одна ниточка вечной пряжи хранит в себе память
об ушедших. Мы вечны, пока храним огонь завета. И я не могу умереть, не передав
нить памяти идущим за нами...
Все исчезли, отлетели от меня. Только лица отца и мамы ясно светили передо мной.
Но и они стали меркнуть, расплываться, рассеиваться.
- Подождите! - попросила я. - Мне надо спросить вас...
Покачал головой отец:
- Я знаю, о чем ты хочешь спросить... Но нас нет... Давно... Мертвые ничему не могут
научить живых... Прощай, Суламита... Реши сама...
И мама шепнула:
- Как трава, увядаем мы в мире сем...
- И дед пошевелил губами:
- "Род приходит, и род проходит, а земля пребывает вовеки". Аминь...
В смятении и бессилии я заплакала. И сошла большая тишина.
5. АЛЕШКА. ИГРЫ
Антон расстроенно смотрел по телевизору вчерашний футбольный матч. Увидев нас, с
досадой показал на экран:
- Вот времячко-то пришло! Никто ничего не хочет! Инженеры не думают ни хрена,
рабочие не работают, футболисты бегать не желают...
Со злостью нажал выключатель и пошел к нам навстречу:
- Здорово, братушка! Как хорошо, что ты здесь, малыш...
- Здорово, Антошка, - обнял я его. - А что толку с меня?
- Не скажи, - качнул своей лобастой огромной башкой Антон. - В делах-делишках
ты, конечно, человек бестолковый. Но я люблю, когда ты рядом. Мне - увереннее...
Мы сели за боковой стол - красного дерева аэродром, затянутый зеленым сукном.
Антон нажал кнопку, мгновенно в дверях выросла секретарша Зинка. Я уверен, что
Антошка с ней живет - он вообще любит таких икряных задастых баб с толстыми
ногами и чуть уловимым горьковатым запахом пота...
- Гони кофе и коньяк. Тот, что мне армяшки привезли... - а нам скомандовал: -
Докладывайте, бойцы, хвалитесь успехами. Эх, мать твою за ногу, не было печали...
Так и сидели мы в конце необъятного стола, грустные, озабоченные, а на другом
конца незримо витала тень Петра Семеныча с белесой дщерью, и никогда я еще не
видел Антона таким озабоченным и неуверенным - может быть, потому, что он привык
за этим столом обсуждать проблемы капитального ремонта ЧУЖИХ домов, а сейчас нам
надо было сохранить от разрушения СОБСТВЕННЫЙ дом Антона.
Красный сидел олеворучь Антона, молча и внимательно смотрел ему в лицо. А раз он
молчал, несмотря на команду докладывать, значит считал, что это правильнее
сделать мне. И весь Лева - маленький, смугло-желтый, крючконосый рядом с
громадным Антоном был похож на ловчего ястреба, севшего ил плечо к хозяину и в
любой миг готового сорваться в атаку.
- Ее отец требует три с половиной штуки. И однокомнатную квартиру в
кооперативе, - сообщил я.
- Ничего, побаловал сыночек, - тяжело помотал Антон головой.
- Надо будет объяснить Димке, что ты оплатил ему наперед батальон проституток, -
пожал я плечами.
- А на роту вы не могли сговориться? - недовольно поинтересовался Антон у
Красного, и Лев злобно поджал сухие синие губы.
- Не напирай, Антошка, - вмешался я. - Мы бы с тобой от этой сволочи дивизией не
отбились.
- Да ты не обижайся, Лева, - надел бархатный колпачок на своего ловчего Антон. -
Ты ведь знаешь - откуда мне такие деньжища взять?...
Вошла Зинка с подносом, на котором были тесно составлены рюмки, чашки, кофейник
и бутылка золотого "Двина". Она все это расставляла по столу, и салфетки
поправляла, и несуществующую пыль сметала, и к двери отходила, и вновь
возвращалась - за бумагами, вроде бы забытыми, и коль скоро Антон не приглашал
остаться, то хотелось ей хоть краешком уха уцепить - о чем здесь беседа идет. Но
мы все молчали, пока она крутилась в кабинете, и когда по первой стопе врезали,
и лимончиком закушали, и кофе отхлебнули. А я подумал о том, что полжизни уже
прожил, но никогда еще не покупал себе коньяк "Двин". И Антон не покупал. Ему
армяшки привозят.
Я думаю, у нас никто легально не зарабатывает таких денег, чтобы покупать
"Двин". Его выпускают специально для жуликов, которые привозят подарки
начальству. Никого больше не интересуют борзые щенки - все мечтают о выпивке и
закуске.
Антон, будто почувствовал, о чем я размышляю, и сказал Красному с досадой:
- Лева, ну где же мне взять три с половиной тысячи? Я ведь взяток не беру!...
- Надо думать, - осторожно сказал Красный.
- Думай, Лева, думай, ты у нас самый умный. Если ты не придумаешь, нам сроду не
придумать, - Антон повернулся ко мне и сказал: - Ты знаешь, Алешка, я только
недавно сообразил, почему начальникам платят такую маленькую зарплату.
- Ну, скажем прямо, не. такую уж маленькую, - усмехнулся я. - Пятьсот рублей,
плюс спецкотлеты, плюс казенная дача, плюс казенная квартира, плюс казенная
машина с двумя шоферами, плюс путевки, плюс бесконечность богатств нашей родины...
Антон не разозлился, а терпеливо сказал:
- Малыш, я не о том. Мне предоставляют бесплатные блага, которые в Америке может
себе позволить только миллионер. А денег - как паршивому безработному негру.
Смекаешь, почему?
Я незаметно показал ему глазами на Левку - не стоило при нем все это обсуждать.
Но Антон махнул рукой:
- Перестань! Левка - свой человек. Без него я бы и не допер до всего этого.
Я пожал плечами:
- Так чем же ты недоволен, начальствующий диссидент?
- Зарплатой. Ты понимаешь, ИМ не жалко платить мне и три тыщи в месяц. Но не
хотят. Нарочно не хотят.
- Почему?
- Чтобы не забаловал. Все мои блага - пока я сижу в этом кресле. А на сберкнижке
у меня ноль целых, хрен десятых. И если меня вышибают, я сразу становлюсь полным
ничтожеством. За моей спиной всегда маячит бездна нищеты. И это гарантия: нет в
мире мерзости, которой я бы не совершил, чтобы удержаться на своем месте.
- Перестань, Антошка, не надо - попросил я, мне было невыносимо больно слушать
его горестно-сиплый шепот, боковым зрением видеть алчно-стеклянный ястребиный
глаз Левки, пронзительно желтый за толстыми стеклами очков.
Антон налил до краев большую рюмку коньяком и разом проглотил ее. Хлопнул
ладонью по сверкающей полированной закраине столешины:
- Все! Поговорили, хватит. Какие есть идеи, Лева?
- Первое. Продать ваш "жигуль"...
- Не годится, - отрезал Антон. - Мне сейчас на "жигуль" наплевать, но за один
день его не продашь...
- Если договориться, деньги могут выдать вперед.
- Я не могу сейчас продавать машину, которую я купил три месяца назад из
спецфонда. Понятно? Меня не поймут... Там... - и он показал большим пальцем куда-то
наверх.
- Второе, - кивнул Левка, сняв с обсуждения первый вопрос. - Одолжить на какоето
время деньги у Всеволода Захаровича. Он только что из заграницы, у него
наверняка есть деньги...
Мы с Антоном переглянулись и, несмотря на серьезность момента, захохотали.
Только сумасшедший или незнакомый миг рассчитывать перехватить денег у нашего
брата Севки. Мамина кровь.
- Не глупи, Лева, - замотал головой Антон. - Наш братан - скупец первой гильдии.
Он, кабы мог, деда родного похоронил у себя на даче, чтобы сэкономить на
удобрениях. И вообще, его ни в коем случае трогать не надо, у него на беду нюх
собачий. Сразу же пристанет - зачем? почему? что случилось? Ну его к черту.
Антон встал из-за стола, прошелся по огромному кабинету, остановился у окна,
тоскливо глядя на улицу.
- Господи, где же денег взять? Из-за такого дерьма вся жизнь рушится, - он
взглянул на меня и сказал горько: - Вот тебе и Птенец...
И я вспомнил, что Антон и его идиотка-жена всегда называли Димку Птенцом. Не
знаю, откуда взялось это непотребное прозвище, но они его называли только так -
наш Птенец. Птенец уже не писается, Птенец обозвал бабку дурой, Птенца вышибают
из школы, Птенца устроили в Институт международных отношений.
- В чем же дело? Мы ведь росли как трава! А я Птенца тяну с третьего класса.
Постоянно репетиторы, то отстал по русскому, то схлопотал пару по алгебре, то
завалил английский. Потом - институт! Хвост за хвостом. И все время - подарки
учителям, подношения экзаменаторам, услуги деканам. Этому - ондатровую шапку,
этому - ограду на кладбище, этому - путевку в санаторий, этого - устроить в
закрытую больницу, этого - вставить в кооператив, этому - поменять квартиру. И
вот перешел Птенец, наконец, на четвертый курс, я уж решил, что все - конец моим
страстям, вышел человек на большую дорогу, вся жизнь впереди... А он мне вот что
подсуропил...
Я смотрел на Антошку и думал о том, что ни один человек в беде себе не советчик,
и в делах своих не судья, и самый умный человек не слышит, что он несет в минуту
боли и потерянности чувств. Птенец с большой дороги и белесая дщерь.
В дверь засунула голову Зинка:
- Антон Захарович, к вам с утра рвется Гниломедов. Что?
- Пусть зайдет...
Гниломедов вплыл в кабинет - не быстро и не медленно, не суетливо и не важно, а
плавно и бесшумно, и огибал стол он легким наклоном гибкого корпуса, и ногами не
переступал по ковру, а легко взмахивал хвостовыми плавниками на толстой
платформе, и кримпленовый костюм на нем струился невесомо, как кожа мурены, и
можно было не сомневаться, что нет в нем ни одной косточки, а только гладкие
осклизлые хрящи, сочлененные в жирно смазанные суставы. И на изморщенной серой
коже - дрессированная улыбка из дюжины пластмассовых зубов. Он наверняка
дрессировал по вечерам свою улыбку, мял и мучил, он занашивал ее на харе, как
актер обминает на себе театральное платье.
- Хочешь коньяку? - спросил Антон.
- Я бы с удовольствием, - выдавил из пасти еще пять зубов Гниломедов. - Но мне
же к трем часам в Партконтроль...
- Ах, да! Эта напасть еще... - сморщился Антон. - Ты, Григорий Васильич,
подготовил покаянное письмо?
- Конечно, - раскрыл папку Гниломедов. - При проверке факты подтвердились в
целом, проведено совещание с руководителями подразделений, начальник СМУ-69
Аранович освобожден от занимаемой должности, начальнику управления механизации
Киселеву строго указано...
- Подожди, Григорий Васильич, а что с бульдозерами?
- Тут написано, - Гниломедов взмахнул бумагой. - Как вы сказали, Антон Захарыч,
бульдозеры сданы на базу Вторчермета как металлолом...
Я ждал, что тут Гниломедов от усердия взмахнет хвостом, стремительно и плавно
всплывет под потолок, сделает округлый переворот, и вверх брюхом, как атакующая
акула, поднырнет к столу. Но он, наверное, не успел, потому что Антон спросил
мрачно:
- А Петрович все проверил?
- Безусловно - копии накладных предъявлены в УБХСС. Как первоприсутствующий в
своем заведении, Антон говорил всем подчиненным "ты", но это бесцеремонное "ты"
имело много кондиций. Первому заместителю Гниломедову он говорил "ты, Григорий
Васильич". Второму заму Костыреву - "ты, Петрович". Своему помощнику Красному -
"ты, Лева". Начальникам поменьше - "ты, Федоркин". А всех остальных - просто
"ты", ибо дальше они утрачивали индивидуальность и растворялись в святом великом
понятии "народ".
Красный повернул к Гниломедову свою острую рожу:
- Григорий Васильич, вы в Партконтроле напирайте на то, что УБХСС к нам
претензий не имеет...
- А почему вы думаете, Лев Давыдыч, что обэхаэсники не будут иметь к нам
претензий? - сладко улыбнулся ему Гниломедов, мягко вильнул верхними плавниками.
- Я вчера говорил с начальником хозуправления МВД Колесниковым - они нас просили
включить в план капитальный ремонт трех зданий.
- И. что? - заинтересовался Антон.
- Ну, я ему ласково намекнул - включить могли бы в этом году, да его же коллеги
не дают работать, нервируют коллектив. Если он с ними договорится - мы сразу же
займемся их домами...
- Молодец, Левка, - кивнул Антон.
- Толково, Лев Давыдыч, толково, - одобрил Гниломедов. - Он в два счета нужные
кнопки нажмет. Этот Колесников - жох, пробы негде ставить.
- А он обещал? - переспросил Антон.
- Сказал, что позвонит, - обронил Красный и с усмешкой добавил: - Ему же надо
набить цену своей услуге...
- Может, зря бульдозеры на лом сдали? - пожалковал на пропавшее добро Антон.
- Да ну их к черту! - впервые без улыбки, от всей души, очень искренне сказал
Гниломедов. - Из-за этой сволочи Арановича такие неприятности! Их брат всегда
хочет быть умнее всех...
Гниломедов запнулся, увидев устремленный на него взгляд Левы, желтый, как сера,
но ненависть к шустрому Арановичу почти мгновенно победила хранящую его
сдержанность, и он со злобой закончил:
- Вы уж простите, Лев Давыдыч, но у вашего брата есть эта неприятная черта -
соваться всюду, куда не просят... - помолчал и добавил, сипя от ярости: -
Вырастаете, где вас не сеяли...
Он уже не переливался, не струился и не плавал гибко по кабинету, а походил на
корявый анчар - он весь сочился ядом. В охватившем душевном порыве напрочь забыл
свою дрессированную улыбку, и пластмассовые зубы его клацали как затвор,
выпуская в нас клубы звуковых волн, отравленных смрадом ненависти. Наверное, они
должны вызывать гнойные нарывы, зловонные язвы.
И не потому, что я люблю евреев, или мне хоть на копейку симпатичен Красный, а
потому что мне противен Гниломедов, который - я не сомневаюсь - будущий Антошкин
погубитель, я сказал с невинным лицом:
- А я и не знал, Лев Давыдович, что Аранович ваш брат...
Красный зло ухмыльнулся, Гниломедов смешался, Антон махнул рукой:
- Да нет - ты что, выражения такого не слыхал? - повернулся круто к Гниломедову:
- Хватит ерунду молоть. Давай, я подпишу письмо, и езжай...
Он нацепил очки, еще раз пробежал письмо глазами и широко подмахнул, сердито
бормоча под нос:
- Хозяева!.. Хозяйственнички!... Бизнесмены хреновы, матери вашей в горло кол!...
Расточители!... Падлюки!...
Выплыл, чешуисто струясь, из кабинета Гниломедов, на прощанье тепло поручкался
со мной, и дал-то я ему только два пальца, а он не оскорбился и не разозлился,
не заорал на меня и не плюнул в рожу, а душевно помял мне обеими руками два
пальчика - не сильно, но очень сердечно, по-товарищески крепко, выдрал из хари
своей мятой улыбочку, будто заевшую застежку "молнии" раздернул, шепнул
напутственно: "Хорошо пишете, Алексей Захарыч, крепко! С у-удовольствием читаю!
И жена очень одобряет!..."
Сгинул, паскуда. Понюхал я пальцы свои с остервенением -точно! - воняют рыбьей
слизью. И налет болотной зелени заметен. Теперь цыпки пойдут...
- Арановича жалко, - тяжело сказал Антон. - Толковый человек был.
- А он что, воровал? - поинтересовался я.
- Кабы воровал! - накатил желваки на скулы Антон. - Горя бы не знали. Он, видишь
ли, за дело болеет! Все не болеют, а он болеет! Вот и достукался, мудрило
грешное!
- Так что он сделал?
- Из металлолома два бульдозера восстановил, - хмыкнул Красный.
- И что?
- Нельзя.
- Почему? - удивился я.
- Ах, Лешка, мил-друг, не понять тебе этого, - вздохнул Антон. - Тут час надо
объяснять этот идиотизм.
И Красный молчал. Я посмотрел на него - у Левки было лицо человека, озаренного
только что пришедшей догадкой, какой-то необычайно ловкой и хитрой мыслью.
- Есть идея, - сказал он равнодушным голосом.
- Насчет Арановича? - все еще отстранение спросил Антон.
- Какого черта! Насчет денег!
- Да? - оживился Антон.
Господи, какие пустяки определяют человеческие судьбы! Не мучай меня с утра
похмелье, не пей я по дороге водки, а здесь коньяк и кофе, я бы выслушал Левкино
предложенье, и, может быть, ничего бы впоследствии не произошло. Или многое не
произошло бы.
Но у меня распирало мочевой пузырь, я вскочил с места и, крикнув Левке - "погоди
минуточку, я сейчас!", выскочил в туалет, за комнатой отдыха при кабинете.
Сколько нужно мужику, чтобы расстегнуть штаны, помочиться, застегнуть снова
молнию и вернуться на свой стул? Минута? Две? Три?
Но когда я вернулся - понял, что они успели здесь перемолвиться без меня.
Они сидели с подсохшими отчужденными лицами, будто незнакомые, и в глазах их
была недоброжелательность, и я сразу почувствовал, что их уже связал какой-то
секрет, или тайна, а может быть - сговор, в котором мне места не было.
- Что? - спросил я.
- Да, ерунда, Лева тут предложил поговорить с одним человеком, но мне это
кажется несерьезным, - как-то суетливо, скороговоркой зачастил Антон, и я понял,
что он мне врет, Красный - НАШЕЛ ВАРИАНТ.
Мне бы подступить с ножом к горлу, а я, дурак, обиделся. Не хотят - как хотят.
Это, в конечном счете, их личное дело. Мне наплевать. С какой стати?
И Антон, который хорошо знал меня и оттого точно меня чувствовал, тоже понял,
что я знаю - он врет. И сказал, глядя в сторону:
- Лева тут попробует еще один вариант... Не наверняка, но попытаться можно. Как
любил пошутить Лаврентий Павлович Берия: попытка - не пытка...
И засмеялся смущенно, на меня не глядя. Я встал и, стараясь скрыть охватившую
меня неловкость, то же засмеялся:
- Пусть, конечно, попробует. Он ведь из нас самый умный...
6. УЛА. ВСТРЕЧИ, ПРОВОДЫ
"Внимание! На старт! - дико заголосила стена. - Внимание! На старт!"...
Я приподняла голову с подушки.
"Внимание! На старт! Нас дорожка зовет беговая!"
Гипсолитовая стенка вогнулась ко мне в комнату.
"Передаем концерт спортивных песен и маршей!"
"...Нас дорожка зовет беговая!"
"...Если хочешь быть здоров - закаляйся!..."
Трясся портрет на стене, дед испуганно жмурил глаза.
"Чтобы тело и душа были молоды!"
В соседней квартире живет пенсионер-паралитик. Он любит радио.
"...Были молоды! Были молоды!"
Он хочет, чтобы тело и душа были молоды.
"Ты не бойся ни жары и ни холода!...
...Закаляйся, как сталь!"
Я не боюсь ни жары, ни холода. Я боюсь радио.
"Если хочешь быть здоров - закаляйся,
Позабудь про докторов, водой холодной обливайся!"
Дребезжит стена, напряженная, как мембрана.
"Удар короток - и мяч в воротах!
Кричат болельщики, свисток дает судья!"
Сыплется побелка, стонет паркет. Стена хрипит и воет, паралитик крутит приемник,
как пращу.
"В хоккей играют настоящие мужчины. Трус не играет в хоккей!"
Трус не играет. Трус не слушает радио. Трус жить не может. "...Все выше и выше, и
выше! Голы, очки, секунды! Спорт! Спорт! Спорт!"
Физкультурный парад. Спортлото. Звездный заплыв черноморских моряков.
Спартакиада. Гимнастическая пирамида. Олимпиада. Самый сильный человек планеты
Василий Алексеев поднял 600 килограммов. Советский народ - на сдачу нового
норматива комплекса ГТО! Товарищ Сталин - лучший друг физкультурников! Хочешь в
космос - занимайся спортом! "Эй, вратарь, готовься к бою! Часовым ты поставлен у
ворот!"
Радиоволны размозжили, в клочья разорвали паралитика, липкими струйками, густыми
потеками разметало его по стенам занимаемой им жилплощади.
"...Чтобы тело и душа были молоды! Были молоды!.. Были молоды!.."
Физкультура и радио - плоть и дух. Люди без цели, без воли, без памяти
занимаются физкультурой и слушают радио.
Только в ванной под сильной струей душа не слышно радио, и я счастлива:
паралитик не знает, что я наплевала на предписание закаляться, как сталь - я не
обливаюсь водой холодной, поскольку тело мое и так молодо, а душа моя все равно
незапамятно стара, ей несколько тысяч лет.
Из- за соседа я никогда не завтракаю дома -вдруг он проломит своей
радиостенобитой машиной перегородку и ввалится ко мне в комнату? Мычащий,
слюнявый, не боящийся ни жары и ни холода, закаленный, как сталь. Мне его
безумно жалко, но и себя тоже - я его очень боюсь.
Лечу по лестнице, лифта ждать глупо. Жую по дороге яблоко; у него кислый свежий
радостный вкус. Во дворе, в песочнице плавают пузатенькие, задумчивые, как
рыбки-гупии, малыши. Мимо дома, мимо сквера, через школьный двор. В пустых
гулких классах перекатываются голоса маляров. Из окна выкинули большую карту
мира, и повисли на мгновение высоко надо мной два цветных полушария -
переливающееся пенснэ вселенной. Раскачиваясь, медленно планируя, опускались они
на землю, как солнечные очки мира. Синие очки слепого творца.
Сегодня я еду на час позже, чем обычно. Просто в стеклянном дребезжащем сундуке
троллейбуса. Я еду не на работу. Сегодня я сердечно приветствую. Я еще не знаю,
кого я буду сердечно приветствовать: мне велено явиться в десять часов к столбу
номер 273 на Ленинском проспекте, и там мне скажут, какого дорогого гостя
столицы мы будем сегодня сердечно приветствовать.
В нашем гостеприимном городе самые сердечные люди работают в Октябрьском районе.
Здесь проходит трасса следования гостей из Внуковского аэропорта, и не реже раза
в неделю нас выводят сердечно приветствовать очередного нашего друга.
У метро я встретила Шурика Эйнгольца. Он медленно шел по тротуару,
останавливался, с любопытством озирался на толпы бегущих мимо него людей. В
безобразных мешковатых штанах, тяжелых зимних ботинках. На животе мучительно
разъезжалась вискозная кофточка-тенниска. Нет, он не франт, в этом его никак не
упрекнешь. Эйнгольц смотрел на гостеприимных земляков, закидывая голову немного
назад, и осторожно продвигался вперед, выдвигая каждый раз ногу с опаской, будто
боялся провалиться в канализационный люк. Он был похож - в своих толстых
бифокальных очках - на слепого. Кудрявые рыжеватые пряди над ушами, и нос,
выраставший не из переносицы, а прямо из темени. Короткий толстый хобот, он
шевелил им. Он принюхивался к смраду распаренной жарой и скукой толпы, он обонял
тление: страх, равнодушие и общую усталость, которую называл формой неосознанной
тоски.
- Шурик! - крикнула я ему. - Шурик, я здесь!
Эйнгольц повернул ко мне линзы, приветливо поднял хобот.
Я боялась перепутать метро - мы договорились встретиться у "Калужской", а она
теперь называется "Октябрьская". А где теперь "Калужская"?
- В самом конце радиуса.
- Шурик, зачем это делают? - спросила я. - Это же им самим должно быть неудобно!
- Им, Ула, деточка моя, это удобно. Переименователи не ходят пешком и не ездят в
метро, им безразличны переименованные города...
Мы шли по Ленинскому проспекту, мимо гостиницы "Варшава", мимо Института стали,
а вокруг сновали обеспокоенные люди - это трудящиеся искали каждый свой столб, у
которого им надлежит приветствовать, они находили и снова теряли в толпе
сотрудников, бешено подпрыгивали на глазах уполномоченных, чтобы их видели в
ликующей толпе гостеприимно встречающих, чтобы не подумали, будто они смылись и
не выполнили своего важного общественного долга.
Проезжую часть уже очистили от транспорта, и пустая улица выглядела непривычно:
пугающе, настороженно.
Плечистые ребята - при галстуках и пиджаках несмотря на духоту - стали сбивать
народ в ровные шеренги, вдоль бровки тротуаров. С серыми цинковыми лицами эти
ребята выслушивали доклады старших трудящихся, давали им короткие указания,
толкали людей, быстро разгребали ухватистыми лапами сгущения и передвигали своих
сограждан, как вещи, в возникающие щели, наверное, по своим засекреченным
представлениям об эстетике советского гостеприимного ликования. И все это - с
неподвижными физиономиями, с белыми пустыми глазами, тяжелыми желваками на
скулах. Они читали в наших душах, они знали, что мы недостаточно искренне
приветствуем, они видели, что мы больше хотели бы сбежать - в магазины,
химчистки, на почту. И молча предупреждали нас: вы еще об этом пожалеете!
Уполномоченные представителей трудящихся озирались как наседки, пересчитывая
своих подопечных, сверяясь по спискам -все ли на месте, все ли машут флажками,
все ли выражают на лицах безграничную радость по поводу приезда хоть и
неизвестного пока, но все равно дорогого гостя.
По пустынной улице проехала милицейская машина - желто-синяя, с пульсирующими на
крыше красными сполохами тревожных фонарей, с медленно вращающимися серебряными
рупорами. Из рупоров доносилось покашливание надзирателя -"кх-ках-кхе", "кх-кахкхе".
Он прочищал глотку спокойно и естественно, не обращая на нас внимания, не
стесняясь нас, как он не стеснялся окружающих стен, камней, деревьев.
- В этом есть что-то похожее на приготовления к казни... - сказал Эйнгольц.
Плотный, коренастый, тяжелый, с коротким толстым носом-хоботом, Эйнгольц был
похож на тапира - маленького несостоявшегося слона. Красноватые глазки за
бифокальными линзами печально смотрели на пустую дорогу.
Он положил мне на плечо руку - белая беззащитная кожа рыжего, измаранная
сгустками веснушек, истыканная редкими щетинками белых волос.
- Кого казнить будут, Шурик?
- Наше достоинство.
Из магазина "Варна" порскнула толпа баб. Они бежали, держа в руках банки
баклажанов "баялда". Хорошая штука, взять бы, но мы и так опаздываем.
Мне было жалко Шурика, потерявшегося здесь тапира, мудрого, сильного,
застрявшего навсегда экспедиционера - красавца из другого мира. Он попал не в
тот отряд генетического десанта.
- Шурик, тебе было бы хорошо стать профессором в маленьком университетском
городке. Где-нибудь на Среднем Западе...
Он покачал головой:
- И что я бы им преподавал?
- По-моему, ты знаешь все. Рассказывал бы им о нас.
Эйнгольц сделал по крайней мере еще десять своих неровных ощупывающих шагов,
наклонился ко мне и тихо сказал:
Ула, я начинаю думать, что мы никому не нужны. Мир не хочет о нас знать, он нами
не интересуется, он забыл о нас...
- А история? Этнографы? Археологи?
- Нет, их время еще не пришло. Мы - кошмарная Атлантида, дикая и кровавая, над
нами океан лжи, насилия и забвения.
Какие-то фабричные девочки, крикливо одетые, в яркой косметике, пили из бутылки
портвейн, пронзительно смеялись, а одна, посмотрев на Эйнгольца, громко запела:
Хорошо, что наш Гагарин
Не еврей и не татарин,
Не калмык и не узбек,
А советский человек!
Девчонка была красивая, рослая, с круглыми глупыми голубыми глазами. Эйнгольц
смотрел на нее с доброй улыбкой, почти ласково. Может быть, она будила в нем
какие-то воспоминания? Мне казалось, что ему хочется погладить ее по голове.
Там, в его мире, она, наверное, была кошкой. Или стройной длинношерстной колли.
И тут откуда-то издалека, с самого конца проспекта, донеслось завывание, вначале
негромкое, вялое, будто п
...Закладка в соц.сетях
