Жанр: Детектив
Умножающий печали. Райский сад дьявола.
... которого я выпустил
из бутылки давным-давно.
Надо сказать, у меня вообще фантастическая способность находить и
кучковаться с разного рода недостоверными людьми, проходимцами,
маргиналами, мистификаторами и самозванцами. Я в них ощущаю родную душу, я
опознаю их мгновенно, как Буратино признал родными кукол в театре
маркиза Карабаса.
Когда-то Хитрый Пес говорил неодобрительно: "У тебя неискоренимая
плебейская потребность предводительствовать стаей оборванцев и
импосторов". Я не знал, что импосторы - это и есть самозванцы, и очень
обижался, и отвечал ему очень находчиво и тоже по-заграничному: "А ты сам
жлоб, сноб и понтовила".
Наверное, Хитрый Пес, как всегда и во всем, был прав. Так ведь и вышло,
что никого, кроме этих прекрасных импосторов, у меня и не осталось.
А тогда я был в зените своих успехов и популярности - меня все любили и
тютюшкали. И все-таки невезуха подкараулила - на слаломном спуске вышиб
диск в позвоночнике. Вообще-то я любую боль терплю - с детства мне
доходчиво объяснили, что боль - это спасительный рефлекс организма, и
закрепляли во мне этот полезный рефлекс долго, основательно и разнообразно.
Но тут вопрос о моем терпении не возникал - было неясно, сколько еще эта
боль согласится терпеть меня самого. От любого ничтожного движения меня
пронзал - от затылка до копчика - чудовищной силы электрический удар, и я
впервые по-настоящему посочувствовал нашим несчастным шпионам супругам
Розенберг, сожженным на электрическом стуле в тюрьме Синг-Синг. Но они-то
хоть атомную бомбу сперли, а мне за что?
Пользовала меня толпа профессоров невропатологов, хирургов, остеологов -
черт их знает, кого там только не было! Шухер стоял невероятный - нависла
реальная угроза потерять чемпиона страны, нашу светлую олимпийскую
надежду. Меня бесперечь катали, как дерьмо на тачке, по кабинетам - на
рентгены, просвечивания и осмотры, мне делали по пять уколов промедола,
загнали инфекцию и вырастили флегмону в арбуз величиной - и все это вместе
помогало мне, как мертвому банки. От наркотиков я был все время под
балдой, но не в кайфе.
Профессора качали многомудрыми еврейскими головами, светились лысинами,
как нимбами, многозначительно перешептывались, вздыхали и объявили в конце
концов утешительный диагноз - операция на позвоночнике неотвратима.
Надежда, что со временем смогу двигаться на костылях, не исключалась.
Консилиум - одно слово! Спасибо, эскулапы дорогие, йог вашу мать!
Я уже был так измучен своим огненным позвоночным столпом, что мне было все
равно: режьте, вправляйте, рвите на части - только пусть уймется в жопе
это ГОЭЛРО проклятое!
Перед вечером персонал куда-то разбрелся, стало тихо, и я, лежа на брюхе,
задремал. Потом услышал шорох, приоткрыл глаз и увидел около своей
страшной ортопедической кровати тощую патлатую девку, которая вежливо
сказала:
- Здравствуйте, Костя. Меня зовут Джина, я экстрасенс и целитель...
Моложавая ведьма с чертовой тусовки. Боясь разбудить свою звериную боль, я
не шевелился и молчал, как партизан в гестапо.
- Меня привез ваш друг Сережа и попросил помочь вам...
- А где он сам? - шепнул я осторожно.
- Внизу. Время ведь - десятый час, его не пустили...
- Ага, его не пустили, а тебя, светило медицинское, пустили?
- Ну конечно, - сказала она. - Я этих теток внизу загипнотизировала...
Елки-палки, может, это у меня от боли памороки начались? Со страхом я
смотрел на нее, как из засады высунув голову из-под одеяла. И сестричка
палатная, зараза, провалилась куда-то! Шевельнуться не могу - эта
ненормальная чего хошь теперь может вытворять со мной.
- Не бойтесь, не нервничайте, расслабьтесь, я не сделаю больно, - спокойно
объясняла придурочная шабашовка. - Дотрагиваться до вас я не буду,
напрасно ежитесь, я работаю бесконтактно... Сейчас вы ощутите в спине
тепло от моих рук... Боль незаметно легко уйдет...
Полный сикамбриоз - я хотел заорать, позвать кого-нибудь, но было стыдно,
просто закрыл глаза от страха.
Скинув с меня одеяло, она водила надо мной руками, что-то неразборчиво
бормотала, тихонько сопела - по-моему, моей полоумной целительнице не
мешало самой подлечить аденоиды. Потом она положила мне ладони на
хребтину, еле-еле касаясь спины, - я начал авансом подвывать от ужаса
предстоящей боли.
- Ой, какие же вы, мужики, нетерпеливые, - вздохнула Джина. - У вас прорыв
чакры между седьмым и восьмым позвонком... Сейчас я вам помогу...
И обрушила мир.
Двумя руками уперлась в позвоночник и резким ударом, будто прыгнула на
меня, вправила выскочивший диск. Костяной треск, мгновенная мгла от
невероятной вопящей боли, глухота, мой животный рев и пещерный порыв - как
у недобитого медведя - раздавить эту ничтожную говнизу.
По-моему, я ее уже сграбастал в охапку, но не успел придушить, поскольку
она заполошно верещала:
- Погодите, погодите! Посмотрите - вы же стоите на ногах!..
Я стоял на ногах - без костылей, без помощи этих паскудных Гиппократов.
Она вылечила меня. Гениальная прохиндейка, недоучившаяся медсестра,
чернявая тощая волшебница с чародейской силой в костлявых тоненьких
ладошках.
Я точно знаю - в ней бушевало таинственное знание инобытия, взошедшее на
дрожжах мелкого шарлатанства и пустякового циркового жульничества.
Конечно, мы были с ней одного поля ягодицы. Всегда я боялся кому-нибудь
задолжать. Не мог же ей просто дать деньжат! Сначала хотел по-честному
рассчитаться, а потом вдруг заметил, что мне очень приятно устраивать ее
судьбу. И жутко интересно.
Я возил ее по всем знаменитым знакомым, с моей подачи она начала
помаленьку врачевать режиссеров, писателей и генералов. Потом
пошло-поехало - госбоссы и крутые деловики, моссоветовские шишки и жены
цековских командиров. Был в ней азартный размах гражданки Хлестаковой и
таинственный шарм бесовщины, никогда она не мельчилась, играла с апломбом
- лечила или бесплатно, или за огромные деньжищи.
Тогда уже подкатила золотая пора шальных бабок - за магические пассы
Джины, за душевные разговоры, за реальное или внушенное исцеление, за
принадлежность к избранному кругу ее пациентов, чьи имена якобы хранились
в секрете, но почему-то были известны всем, - за все за это никаких монет
было не жалко! А в газетах ее разоблачали и восхищались, топтали и
свидетельствовали, издевались и сообщали о чудесах - она стала наразрыв и
нарасхват. Потом подлечила дочку какого-то члена Политбюро - и начала
регулярно вещать по телеящику. И незаметно быстро моя крестница на этой
шумной ярмарке плутов и самозванцев превратилась в культовую фигуру.
Мы жили так стремительно и полно, что как-то так странно получилось - ни
разу и не нырнули мы с ней в койку. А потом она познакомила меня с Мариной
- и все делишки насчет задвижки с ней сами отпали.
Но из всех моих знакомых баб только Джина Бадалян приехала ко мне в
лагерь, в Пермскую исправительно-трудовую колонию ј11. Заблатовала все
начальство, всем дала в лапу, всем пасть хмельным медом смазала, привезла
полный джип продуктов для нашей братвы, огляделась и сквозь слезы бодро
сказала:
- Ништяк, гасконский братец Дертаньянц! По-вашему, по-мушкетерскому -
алагер кум алагер, а по-нашему - в лагерях как в лагерях...
- Думаешь? - не поверил я.
- Знаю. Как поет Левка Лещенко, "не надо печалиться, вся жизнь впереди...".
А может, мне, дураку, надо было жениться на ней?
Наверное, нет. Я ведь уже встретил Марину. Самое большое и острое счастье
в жизни. И потерял ее...
...А на двери ее кабинета была привинчена сияющая бронзовая доска -
"PRESIDENT GEENA BADALYAN".
- Слушай, президент, сними срочно мемориальную доску! - попросил я
сердечно.
- Это еще зачем?
- Русских посетителей твоей международной шарашки пугаешь до смерти - они
ведь это безобразие читают или как "геенна", или как "гиена". Нехорошо!
Ты, можно сказать, светило наше национальное, а прозываешься как-то
враждебно-оскорбительно. Как говорят нынешние придурки, весь имидж себе
описаешь...
- Ништяк! - отмахнулась Джина, усаживая меня в громадное покойное кресло.
- Мой имидж не описаешь - я кутюрье и совладелица великой фирмы "Новые
платья короля". Ты заметил, кстати, что чаще всех говорят - "дураков нет!"
- самые безмозглые дураки?
- Ну да, они это заявляют, когда у них умники денег просят, - усомнился я.
- Я вообще считаю, что в нашем мире сейчас не дефицит ума, а острая
нехватка счастья.
- Как проявляется? - деловито спросила Джина, и по ее наморщившемуся лбу я
увидел, что она уже прикидывает, как коммерчески сбагрить клиентуре
"левые" запасы дефицитного счастья.
- Понимаешь, не вижу я вокруг себя ни одного по-настоящему счастливого
человека, - сообщил я меланхолически. - Как встречу, так сразу же
собезьянничаю - отращу себе золотые рожки, стану веселым беззаботным
козликом на изумрудной лужайке жизни...
- Посовестись, Кот противный! - возмутилась Джина. - Ты ведь прирожденный
везун! Пожизненный счастливчик! Мистер Фарт! Господин Удача!
- Не преувеличивай! - скромно потупил я ясные очи. - Многовато накладок в
последнее время у твоего везучего счастливого удачника-фартовика...
Чего-то я маленько по жизни не подтверждаюсь.
Джина подошла ко мне вплотную, вперилась в меня своим огневым обжигающим
взглядом:
- Правду скажешь?
- Клянусь! - поднял я руку, как на присяге. - Клянусь говорить неправду,
одну неправду и только неправду!
- Все равно говори - ты кому-нибудь завидуешь?
- Завидую? - удивился и озаботился я. - Не знаю... Наверное, понемногу
завидую. Хитрому Псу - на широкие бабки, Сереге - на ясность жизни, тебе -
на тусовку... Не знаю больше, не могу припомнить... А, вот вспомнил -
боксеру Майку Тайсону, у этого кретина девятнадцать гоночных машин!
Джина почти беззвучно, шелестяще засмеялась:
- Ты и сам не понимаешь, какое это счастье - никому не завидовать! То, о
чем ты тут блекотал, - не зависть...
- А что же это? Светлое умиление?
- Котяра, я ведь с людьми работаю... Такого наслушалась, такого
нагляделась! Зависть не бывает на деньги, или на баб, или на карьеру.
Зависть - это готовность поменяться судьбой, страстное желание махнуться
своей личностью, способность отдать свое прошлое за чужое будущее. Вот это
- настоящая зависть. Ты готов на такой чейндж?
- Ну-ну-ну! - замахал я руками. - Сглазишь еще, чертова колдунья! А так -
какой ни есть говенненький, а все-таки я свой!
Она тихо засмеялась, а я подозрительно спросил:
- А ты-то сама кому-нибудь завидуешь?
И она твердо и быстро ответила:
- Да. Я мечтала поменяться судьбой!
- Это с кем же ты поменялась бы будущим? - спросил я ошарашенно.
- Мне будущего мало. Я бы хотела и прошлым... С подругой моей Мариной...
- Во даешь! - растерянно пробормотал я. - Надоело быть простой
колдуньей-мещанкой, хочешь стать столбовой дворянкой? Мадам Губернатор?
- Плевала я на его губернаторство! Захочу - завтра меня в Госдуму
депутатом выдвинут. Не в этом счастье...
- А в чем? - тупо допытывался я.
Джина помолчала, будто раздумывала - говорить со мной, остолопом, или
плюнуть на меня, как на губернаторство. Вздохнула и засмеялась:
- Мне Маринка рассказывала, что, когда вы спутались, ты устроил ей ванну
из шампанского. Правда? Или наврала для красного словца?
- Правда, - признался я. - Было дело. Подумаешь, тоже мне чудо! Тридцать
пять ящиков по двенадцать бутылок. Без отстоя пены - полное булькающее
корыто...
Господи, как это давно было!
...Джина позвонила мне и попросила встретиться на бегу, на минуточку -
хотела отдать мне долг, на машину деньги занимала. Я ей "забил стрелку" у
Юрия Долгорукого, мы в "Арагви" с Серегой и Хитрым Псом гулянку
запланировали. А она прикатила с Мариной и сказала весело:
- Знакомься! Она тебе должна понравиться - такая же шиза... Жили у бабуси
два безумных гуся... Представляешь, эта больная летает на дельтаплане!
Можешь это вообразить?
- Могу, - сказал я, потеряв дыхание.
Она и должна была прилететь ко мне на дельтаплане - не на пердячем
"Жигуле", не в троллейбусе и не на грохочущем самолете. На дельтаплане!
Спустилась с небес - не лилейный нежный ангел, конечно, нет, а вся
загорело-хрустящая, как вафельная трубочка с кремом, смеющаяся своими
удивительными разноцветными глазами, горячая - у нее нормальная
температура была градусов сорок, от ее кожи шел живой теплый ток, и тысяча
яростных пульсов бились в ней одновременно, и я умирал от непереносимого
желания прямо здесь же на улице войти в нее, раствориться, исчезнуть в ней
- в ее вожделенной Марианской впадине, в этой марракотовой бездне
наслаждения.
Она разомкнула меня, и взяла в свои нежные сильные руки мое сердце, и
поцеловала его, запечатав мою любовь. И моя неугомонная алчная душа
полетела к небесам легко и плавно, как воздушный шарик, и я знал, что это
навсегда, потому что теперь я обручен с ней на муку и счастье до
последнего вздоха.
Это же надо - на дельтаплане, долбанный по голове! Жарким летним днем. В
сумасшедшем слепом городе. На улице Горького. Спустилась с небес.
Сладкое умопомрачение, волшебное сновидение - вроде бы наяву. Остановилось
надо мной солнцем. Ничего не видел, не слышал, не помню. Не знаю, куда
подевалась Джина, что происходило, что мы говорили друг другу. А может, и
ничего не говорили - не надо это нам было!
Помню только, как мы зашли в цветочный магазин и я, купец Иголкин, купил
все имевшиеся у них розы. 121 штуку - букетик удался! Мы стояли около
конного памятника со своим пылающим снопом в оба наших обхвата, и Марина
раздавала идущим мимо бабам розы - целовала бутон и протягивала прохожим,
а они испуганно шарахались, боясь подлянки или скверного понта, а мы
хохотали и бросали цветы вслед отказавшимся. Последний цветок Марина
оставила себе и сказала - вот этот будет мой, мне больше не надо...
А потом мы пошли в ресторан, где уже широко кутили мои замечательные
дружки с какими-то девками, и я любил их и горевал, что все счастье
обвалилось только мне, что я один сорвал сказочный джек-пот, мне было
совестно перед ними, как будто я замухлевал на карточной сдаче судьбы, и
за это я готов был отдать им все на свете.
Кроме Марины.
И мы жутко пили, орали, танцевали брейк-данс под "Тбилиссо", с кем-то там
дрались, и я знаю точно, что если правда, будто бы утопающий в последний
миг видит всю свою прошедшую жизнь, то вся моя судьба вместится в одно
воспоминание об этом самом прекрасном вечере в грузинском ресторане,
провонявшем шашлыками и прокисшим вином...
На лице Джины была грусть и легкое разочарование - может быть, ей было бы
приятнее, если бы я сказал, что Марина наврала про ванну шампанского? Но
Марина никогда не врала, мне кажется, ей было лень утруждать себя враньем.
- Джина, добрая волшебница, разве это так важно? То шампанское давно
утекло в канализационный сток...
Джина покачала головой:
- Никуда оно не утекло... Это шампанское до сих пор шумит в твоей голове.
- Вздохнула и с усилием сказала: - Не повезло мне в жизни с хорошими
мужиками...
Я обнял ее и осторожно поцеловал, а она отпихнула меня.
- Хочешь, погадаю? Судьбу твою посмотрим, тайны угадаем...
- А чего там смотреть? Ты же сама знаешь, что я везун и счастливчик, -
засмеялся я. - Все будет хорошо! А вообще в жизни есть только одна
настоящая тайна...
- А именно?
- Мы, по счастью, не знаем нашего часа...
- Эту тайну знают самоубийцы, - сказала она серьезно.
- За эту разгаданную тайну они платят жизнью.
- Они не за тайну платят, Кот. Они платят за то, что их Бог разлюбил. Это
единственная реальная плата за умершую любовь...
Я смотрел на нее во все глаза, пытаясь сообразить, что она имеет в виду.
Не повеситься же она мне предлагает!
- Ты чего хотел от меня? - спросила Джина.
- Устрой мне встречу с Мариной. Здесь, у тебя, по-тихому. Я бы не просил,
но у меня нет выхода - меня Сашка очень плотно обложил...
СЕРГЕЙ ОРДЫНЦЕВ:
И.О. ПРАВИТЕЛЕЙ
Вице-премьер правительства Российской Федерации Антон Дмитриевич Завалишин
поразил мое воображение.
- ...А почт скоро не будет в мире вообще - прощайте, бронзовые горны Турн
и Таксис, - говорил он Серебровскому, покачивая печально маленькой лысой
головой с аккуратной бахромой серых волос вокруг плещи.
Честно сказать, мне показалось недостоверным, что российский министр
помнит элегантную эмблему старейшей в мире почтовой службы - скрещенные
трубы королевских посыльных. Но Антон Дмитриевич знал не только это, он
знал много чего и хотел этим знанием поделиться с заглянувшим на минутку
магнатом с проектом на 9 миллиардов долларов.
- В новый век войдут лишь телефон, радио и компьютер, - рассуждал он
неспешно, и от авторской гордости за эти пошлые банальности его ровная
лысина бликовала розовым отсветом. - Владимир Одоевский писал Пушкину:
"Письма в будущем сменятся електрическими разговорами". Это ведь надо -
електрическими разговорами!
На Хитрого Пса было боязно смотреть. Он медленно перекатывал желваки на
скулах, покусывая нижнюю губу, и, поправляя мизинцем дужку золотых очков,
глядел на вице-премьера, как солдат на вошь.
Корректно-невозмутимый компьютерщик Петр Петрович и я, вообще непонятно
зачем сидящий здесь, создавали за спиной Серебровского драматический фон -
безмолвный и многозначительный, как греческий хор. Может быть, мы
изображали народ, за блага и интересы которого бился Хитрый Пес с гидрой
правительственной бюрократии?
Встреча не задалась с самого начала. Когда мы подошли к дверям приемной
вице-премьера, Сашка остановился посреди громадного коридора, посмотрел на
свой золотой котел "Картье" и сказал:
- Подождем... Осталось еще полторы минуты. - Перехватил мой недоуменный
взгляд и, усмехаясь, пояснил: - Я не могу приходить раньше времени... И
тем паче - толкаться в прихожей, дожидаясь приема.
- И в миллиардных делах счет тоже идет на секунды? - спросил я.
Сашка снисходительно похлопал меня по плечу:
- Не думай о секундах свысока, как пел нам незабвенный геноссе Штирлиц. У
нас - Византия. Цель - ничто, ритуал - все. Ситуация просчитывается не в
лозунгах, а в деталях. В секундах, гримасах, в мелких буковках после
текста...
Петр Петрович тоже обнажил из-под обшлага свой "Картье" - они были похожи
на командиров, сверяющих время атаки, и ровно в одиннадцать он распахнул
перед Серебровским дверь в приемную.
Мы вошли в этот вокзальный эллинг под звон часов-башни красного дерева в
углу, поздоровались - Серебровский ограничился сухим кивком и направился в
кабинет Завалишина.
И тут секретарша сделала спурт, который бы и нашему Коту Бойко сделал
честь в его олимпийские времена. Рывком она выскочила из-за своего стола,
резкая пробежка, и, как панфиловец, преградила нам своим тщедушным
неаппетитным телом вход в святилище.
- Александр Игнатьевич, прошу прощения, одну минуточку надо подождать. -
На ее лице была не пудра, а сахарин. - Антон Дмитриевич сейчас заканчивает
важный разговор по "кремлевке"...
Серебровский зло усмехнулся, поправил на переносице дужку, повернулся к
ней спиной и сказал мне, не понижая голоса:
- Оцени, Серега! Сейчас важные разговоры по "кремлевке" ведут только
министры и блатные паханы. А всерьез люди разговаривают по спутниковым
закрытым мобильникам...
Секретарша трусливо улыбалась, но стояла в дверях насмерть, и улыбка ее
была как гримаса боли.
- Александр Игнатьевич, он вас ждет, уже спрашивал о вас, сей момент он
закончит...
Не обращая на нее внимания, Сашка зловеще изрек:
- Плохой знак! Мне кажется, он нас не уважает...
Я тихо сказал:
- Сань, не заводись. Бог весть - может, и впрямь ему сверху звонят...
Хитрый Пес по-волчьи, углом рта усмехнулся:
- Сверху, говоришь? Вице-премьеру? Откуда? От Господа Бога? От президента?
Так ему не до Завалишина, сейчас на Боре шапка горит. Запомни, Серега, - у
чиновника, как у павловской собачки, выделяется слюна только перед
кормежкой.
Распахнулась дверь, чуть не зашибив секретаршу, и с порога призывно
замахал лапками нарядный человечек:
- Александр Игнатьич, простите великодушно, замотали меня... Добро
пожаловать! Ждем-с, ждем-с...
- Это мы вас ждем-с, Антон Дмитриевич, - ласково, ледяным голосом ответил
Сашка и, не дожидаясь приглашения, прошел к длинному столу для совещаний и
твердо уселся. - Итак...
- Что предпочитают гости - чай, кофе, коньяк? - суетил хозяин.
- Гости предпочитают серьезный деловой разговор, - за всех нас расписался
Сашка. - Послезавтра заседание правительства, надо утрясти и согласовать
все неясные вопросы.
Антон Дмитриевич уселся напротив, озабоченно наклонил набок свою круглую
лысую голову в опушке седых волос, похожую на мохнатое яичко, и сказал
удрученно:
- Возникли проблемы, Александр Игнатьич. Вопрос о договоре с "Макрокомп
глобал" из повестки дня правительства пока исключен.
- Так... - сказал Серебровский голосом, не предвещавшим ничего хорошего. И
повторил: - Так... Объясните, пожалуйста...
- Вы финансист, Александр Игнатьевич, и не хуже меня понимаете, что сейчас
творится на денежном рынке, - запыхтел Завалишин. - Центральный банк не
может гарантировать стабильность валютного коридора...
- Я не прошу у правительства денег, - перебил Сашка. - Мне нужны для Билла
Хейнса государственные гарантии о переводе военной техники в коммерческое
использование...
- Да-да, я понимаю! Но в Администрации Президента сильно озабочены, -
совсем разволновался вице-премьер. - Я бы сказал, некоторое обоснованное
беспокойство...
- Стоп, стоп! Вот с этого места - медленно, внятно, желательно по слогам,
- остановил его Серебровский. - Чем, интересно знать, обеспокоена высшая
власть державы?
- Александр Игнатьевич, мы же не дети! Ежу понятно, что в случае успеха
проекта вы разрушите так надежно работавшую долгие годы конструкцию
стабильности, которую любят называть системой сдержек и противовесов! В
ваших руках могут оказаться все масс-медиа этой страны!
- Чем еще обеспокоены радетели отечества? Тем, что я хочу избавить страну
от непосильных обязательств и включить ее в мировое информационное
пространство?
- Не в этом дело, Александр Игнатьич! Ваш проект - замечательный. Но разве
камень преткновения в Администрации? У нас у всех связаны руки Думой! Ведь
чтобы разоружить тысячу баллистических ракет, надо провести голосование за
ОСВ-2! А депутаты на это никогда не пойдут. Из патриотических побуждений...
- Но неделю назад вы были уверены, что мы получим постановление
правительства и найдем рычаги давления на Думу! - вколачивал, как гвозди,
фразы Серебровский.
- Неделю назад еще не надвигался финансовый кризис! - задергался
Завалишин. - Правительство твердо стояло на ногах, а не балансировало над
пропастью.
- А вы собирались с этими гнилыми бумажками ГКО баловаться до конца жизни?
- ядовито осведомился Сашка. - Эта гнойная пирамида была обречена с самого
начала!
- Неужели вы думаете, Александр Игнатьевич, что мы тут не понимаем пороки
внутренних заимствований? - вздымился вице-премьер. - Но нет выхода -
налоги не собирают, производство нерентабельно, почти все убыточно...
Сашка откинулся на стуле, положил ногу на ногу, посмотрел на него в упор:
- Это вы правы - все невыгодно. Меня удивляет, откуда берут средства
печатать деньги - по идее, все они должны быть разворованы по дороге на
Монетный двор...
- Н-датес, проблема эта у нас существует, - государственно-озабоченно
вздохнул Завалишин, поправляя золотистый двухсотдолларовый галстук "Ив
Сен-Лоран". - Что касается компьютерно-космического проекта, думаю, надо
решать его по частям, а не весь сразу.
- Поясните мысль? - строго спросил Сашка.
Лысина Завалишина стала накаляться красным светом - он вдохновлялся на
глазах:
- Проект ведь действительно космический - в прямом и переносном смысле! Он
должен ввести Россию в новую коммуникационную эру! И правительство
настроено весьма позитивно. Но вы, Александр Игнатьич, должны считаться с
реальными трудностями сегодня! Нужно немного повременить в части
юридического оформления - необходимо провести через Думу закон ОСВ-2,
уточнить статус государственного участия. Я не сомневаюсь - проект
обязательно будет реализован...
- Вы полагаете, что Билл Хейнс и я вложим девять миллиардов долларов в
затею, гарантированную патриотизмом наших депутатов и доброй волей
правительства? - с интересом спросил Серебровский.
- Александр Игнатьич, голубчик, но ведь ни вы, ни хозяин "Макрокомпа" не
должны сразу же инвестировать такую огромную сумму! - нашелся Завалишин. -
Пока будут решаться процедурные вопросы, у вас возникнет тьма
подготовительных работ.
- Интересно знать - кто гарантирует мне надежность инвестиций на
предварительные работы? Вы представляете, сколько это стоит?
- Если хотите, я могу сегодня же дать вам и Хейнсу письмо с заверениями о
заинтересованности российского правительства в осуществлении проекта.
- Ну что же, - вздохнул Сашка. - Как говорят симпатичные начитанные
испанцы Ортега и Гассет - лучше синица в руке, чем утка под кроватью...
- Испанцы знают, что говорят. - Завалишин весело засмеялся - он знал
Хитрого Пса хуже, чем я, и ошибочно решил, что самая неприятная часть
разговора позади, дело сделано, в смысле - разрушено.
Я смотрел на Сашку и по его лицу читал ясно, что Завалишин ему дело не
сломает.
А тот плел какую-то гуманитарную чепуху о значимости проекта для страны, о
неостановимости прогресса, о почтовых трубачах Турн и Таксис и переписке
Одоевского с Пушкиным.
Сашка встал, протянул вице-премьеру руку для прощания и грустно сказал:
- Рейган ошибался, Россия - не империя зла Россия - страна бесконечной
печали...
Не понимая, куда он клонит, Завалишин осторожно переспросил:
- Да-а?
- Ни один из сталинских министров никогда не слышал електрических
разговоров и понятия не имел об Одоевском... - И, не давая Завалишину
возникнуть, упер в его тщедушную грудь указательный палец: - Сегодня же
переговорите с премьером Кириенко. Мне надо с ним встретиться
незамедлительно. Договори
...Закладка в соц.сетях
