Жанр: Детектив
Умножающий печали. Райский сад дьявола.
...прощения не будет. И завтра
никакого нет - там ад. Остается черный нал сегодняшнего дня, на закраине
бытия...
- Я и не догадывался, что ты такой моралист, - усмехнулся я.
- Я не моралист. Я - трезвый, объективный наблюдатель...
- И участник, - добавил я.
- И участник! Мне иначе нельзя - мигом задницу отвинтят, - засмеялся
Сашка. - Возвращаясь к Фатееву... Я его хорошо знаю. Если у вас нет
реальных доказательств, очень хороших, надежных документов - все это
разговоры в пользу бедных...
- Пока доказательств нет, - согласился я. - У Интерпола - список из
двенадцати компаний, зарегистрированных в Ирландии, на Кайманах, Антигуа,
где осели деньги.
- Ага, все понятно - оффшор! - махнул рукой Серебровский. - Оффшорные
банки вам не дадут информацию. Получите от мертвого осла уши... Да и денег
там скорее всего уже нет.
Мне почему-то показалось, что Серебровский сказал это с облегчением.
- Посмотрим. Мои ребята сообщают мне, что Фатеев был тесно связан с
"Бетимпексом". И будут копать дальше.
- Я это приветствую, но...
В этот момент раздался звонок внутренней связи, и спикерфон голосом
секретарши Нади оповестил:
- Александр Игнатьич, звонит ваша мать...
- Скажите ей, что я попозже перезвоню ей.
- Извините, Александр Игнатьич, но Нина Степановна настаивает, она
говорит, что это очень срочно...
- Она здорова?
- Да, я спросила. Она говорит о каком-то очень срочном и важном деле...
Она явно взволнована...
- Хорошо, переключите на мой аппарат.
На пульте что-то пискнуло, моргнула зеленая лампочка, загорелась красная,
Серебровский сказал в микрофон:
- Здравствуй, мама... Да, мама, ты знаешь, что я всегда занят... А что,
собственно, случилось? Какой собес? Что-о? Кот Бойко? А ты? Ладно, я
сейчас к тебе приеду... - Он положил трубку, встал с кресла, в голосе
звенела тревога: - По-моему, у меня неприятности. Поехали!
ОКРУЖАЮТ
В Теплом Стане, на улице Огурцова, неподалеку от дома Лоры стоит старая
"шестерка", на которой несколько дней назад прибыл сюда ночью Кот Бойко. С
капота и багажника - вплотную - она замкнута двумя поисковыми машинами
"Конуса". На пассажирском сиденье "шестерки" восседает Павлюченко,
допрашивающий перепуганного водителя. Сзади - еще двое тяжелых
мордоворотов.
- А потом?
- Ну, расплатился он... Ничего не скажу - хорошо заплатил, широко...
- Значит, щедрый тебе достался клиент? - ласковым голосом, ничего хорошего
не предвещающим, спрашивает Павлюченко.
- Да поверьте, мужики, я ж все по правде говорю, как было... Взял он свой
сидор и попер вон в тот подъезд... - Левак уверенно показывает на дверь,
за которой Кот пережидал, пока он уедет.
- Что он говорил?
- А ничего! Шутил, небо, говорил, увидим все сплошь в якутских алмазах...
- Он известный шутник! Так ты наверняка говоришь, что он в этот подъезд
вошел?
- Да клянусь! Сами подумайте - ну зачем мне врать? Я еще ему сказал, мол,
давайте помогу, суму поднесу, а он смеется - вон, уже приехали.
- Попробую поверить, - зловеще говорит Павлюченко. - Потому что если ты
нам наврал, мы к тебе домой поедем. Ребята у меня обидчивые, нервные! Они
тебе таких звиздюлей навешают, что у тебя башка как купол планетария
станет...
Павлюченко вылезает из машины, к нему сразу же присоединяются экипажи
поисковых машин.
- То, что он вошел в этот подъезд, может ничего не значить. Просто
начинайте с этого места - и сплошняком по всем этажам, по всем квартирам -
тотальный шмон. Я подошлю еще людей. Теперь слушайте - у него нет машины,
и выехать из глубины дворов он не должен. Чтобы словить машину или попасть
на транспорт, ему надо выйти на примыкающие проезжие улицы - обеспечьте
непрерывное встречное патрулирование от перекрестка до перекрестка. Здесь
его лежбище, он тут обязательно появится...
АЛЕКСАНДР СЕРЕБРОВСКИЙ:
ФАТВА
- Вот это он просил передать. Срочно!.. - сказала мать, протягивая
маленький сверток.
- Можно мне? - ловко перехватил сверток Серега, внимательно осмотрел его,
прикладывал зачем-то к уху - слушал, осторожно снял пластиковую обертку,
понюхал, положил на стол, засмеялся: - Проверено, мин нет! Но лучше давай
я посмотрю первым...
Серега осторожно развернул пакетик - там был кусок засохшего черного
хлеба, густо присыпанного каким-то темным порошком.
- Что это? - с испугом спросила мать.
- Мне кажется, это перец, - сказал я. - Черный перец...
- Перец? Зачем? - удивилась мать. - Ничего не понимаю!
- Шутка, - сообщил Сергей. - Глупая шутка... Мать смотрела на него
недоверчиво.
- Сережа, ты думаешь, что ради дурацкой шутки Кот вызвал меня в собес9 И
мне не показалось, что он в веселом расположении духа...
- Мама, ты обещала дать нам по стакану чая, - напомнил я.
- Ой, Сереженька, Саша, простите меня ради Бога! Ничего голова не
держит... - Семеня, она направилась на кухню, а я приказал-попросил Серегу:
- Говори...
- Это - фатва, блатная черная метка, - вздохнул Сергей и добавил. -
Предупреждение о смерти...
Я взял хлеб, покрутил в руках, снова принюхался к перцу, пожал плечами и
бросил горбушку на стол.
- Идиотизм! Пошлая оперетта! - У меня было ощущение, что меня насильно,
против воли вволакивают в какое-то дурацкое стыдное действие. - Наш друг
никогда не отличался тонкостью вкуса...
- Оставь! Сейчас не до этого, - сказал Серега, и мне не понравился его
голос.
- Ты обеспокоен? - спросил я.
Серега мгновение колебался, а потом твердо сказал:
- Да! Честно говоря, я до сих пор думал, что ты сгущаешь краски. Но...
Вот тебе и возвращение в отчий дом! Родительское гнездо, вершинное
достижение в жизни моих стариков, местожительство, которое я ненавидел.
Н-да, ничего не попишешь, ведь мои родители - люди штучные. Мать - человек
с принципами, а отец был с представлениями.
Эта малогабаритная двухкомнатная квартира в Северном Измайлове есть не
просто жилище добропорядочных служивых советских интеллигентов - когда-то
она была наградой, государственным даром за выдающиеся заслуги моего отца.
Четверть века назад почтовый ящик, в котором он служил конструктором,
зафигачил в космос какой-то невероятно хитрый пердячий снаряд - мол,
оттель грозить мы будем шведам, американцам, сионистам и всей остальной
враждебной нечисти. А может быть, и не грозить, а шпионски подсматривать,
не влияет, - работу высоко оценили партия и правительство. На институт
пришла поощрительная разнарядка наград: на усмотрение начальства надо было
составить в пределах выделенной квоты список учрежденческих героев - кому
ордена, кому госпремию, а кому жилье.
Отец, проживший всю жизнь с твердым представлением, что интеллигент не
может ни у кого ничего просить, мучаясь от унижения и стыда за свое
недостойное поведение, пошел к директору их закрытого института - матерому
советскому академику в генеральских штанах, и, ненавидя власть, презирая
себя, выпросил эту квартиру. До этого мы жили втроем в роскошной комнате
площадью 8 квадратных метров в "одноэтажном строении коридорного типа" -
попросту говоря, в бараке на восемнадцать семей. Когда я немного подрос,
отец соорудил для меня полати - подвесную откидную койку, как полки в
бесплацкартном купе, Это позволило втиснуть в комнату дамскую туалетную
тумбочку, которую отец использовал для работы как письменный стол.
Зная, что отец никогда не станет торговаться, спорить и скандалить,
институтские жуки-хозяйственники впарили ему вместо новой квартиры вот эту
- "за выселением предыдущих жильцов".
Обычная хрущевская "распашонка", в большую комнату - целых 17,5 метра -
выходили двери из прихожей, санузла и крошечной кухни. И запроходная
спальня - 13,7 метра.
Мы все были счастливы, мы жили в хоромах.
Когда отец умер, я уже был взрослым парнем-студентом и, понимая, что на
мать в этом смысле надежды нет, попытался через бюро обменять квартиру.
Мне помогали Серега и Кот Бойко. Боже, каким истязаниям подвергали нас
обменные контрагенты!
- Санузел раздельный?
- Нет, смежный, - гордо отвечал Серега.
- Паркет?
- Нет, линолеум, - пренебрегал я чепухой.
- Лифт есть?
- Нет, но у нас легкий четвертый этаж. Я за двенадцать секунд с
велосипедом поднимаюсь, - успокаивал их Кот.
- Комнаты изолированные?
- Нет, смежные, но в спальне стенной шкаф.
- Мусоропровод?
- Нет, но сборник прямо у подъезда. Пищевые отходы вывозят на
правительственный пункт откорма свиней, - заверял Серега.
- Дом кирпичный?
- Нет, панельный. Очень красивый! - вдохновенно лгал я.
- Высота потолков?
- Два шестьдесят. Может быть, даже больше...
- Какого же черта вы людям голову морочите! - орали они так, будто я назло
им выстроил такую хибарню.
Я скидывал последний козырь:
- У нас есть балкон! Очень хороший!
Но они уже не слушали. Серега, с детства отличавшийся коммерческим
идиотизмом, долго думал, потом предложил:
- Надо все разговоры начинать с балкона. Балкон нормальный...
Но скоро пришли из домоуправления, балконную дверь опечатали и забили
гвоздями. Из-за проржавления арматуры в районе имели место факты обрушения
балконов с жертвами - объяснили нам.
И я махнул рукой.
А лет десять назад, когда мне уже не надо было обращаться в бюро обмена,
знакомые ловчилы-домопродавцы подыскали мне для матери прекрасную квартиру
во Вспольном переулке. Но моя мать - женщина с принципами. Отказалась.
- Это будет непорядочно по отношению к твоему отцу... Все, что было в
нашей жизни, мы разделили поровну... Глупо начинать мне барскую жизнь,
когда его нет...
Я уговаривал, умолял, доказывал, совестил, объяснял - все попусту. Потом
оставил, потому что понял - эта упертость не только от любви и памяти к
отцу, это гордыня: она не уважала мои нынешние занятия, ей не нравились
протекающие через мои руки большие деньги. Жалко, что еще тогда мы все
недовыяснили. Далековато зашло...
Сережка толкнул меня:
- Але, старичок, ты что, затараканил? Ты о чем думаешь?
Я встряхнулся, оглядел снова родное гнездо, и было мне очень грустно.
- Вспоминал, как мы с тобой меняли эту прекрасную фатеру...
Вошла мать с подносом - чай, варенье, сухарики, расставила все по столу и
сказала мне:
- Саша, я не могу понять...
И клокотавшее во мне волнение прорвалось наружу.
- Мама! Я тоже многого не могу понять, хотя и очень стараюсь. Скажи,
пожалуйста, сколько составляет твоя пенсия?
- 360 рублей...
- Прекрасно! Держава с тобой в расчете - ты получаешь 60 долларов в месяц.
Каждый месяц первого числа моя секретарша Надя привозит тебе еще тысячу
долларов. Я мог бы давать тебе две тысячи или десять - безразлично, но я
знаю, что ты человек не буржуазный и не имеешь дорогих вредных
пристрастий. Поэтому я даю тебе только тысячу...
- Саша, почему ты заговорил об этом сейчас? - спросила мать.
- Хочу разгадать тайну людских поступков. Скажи, Христа ради, зачем ты
идешь в собес унижаться из-за этой грошовой прибавки? Которую, кстати
говоря, тебе никто и не собирается давать! Зачем? Чтобы досужие сплетники
говорили, а щелкоперы писали, что олигарх Серебровский не кормит свою
мать? Почему ты ездишь на трамвае в собес, когда по телефонному звонку к
тебе мчится лимузин? Объясни мне, почему ты в одиночку, как партизанка
Лиза Чайкина, ходишь на конспиративную встречу с вооруженным бандитом,
когда тебя должен охранять генерал милиции Сафонов?
- Опомнись, Саша, - тихо сказала мать. - Этот бандит целую жизнь тебе был
как брат... И вообще, от кого меня надо охранять?
- Мама, опомниться надо тебе! Вернись в реальную жизнь! Кот мне
давным-давно не брат и не друг! Жизнь сделала нас врагами! Он хочет убить
меня!
- Господи, Саша, что же ты сделал, что Кот хочет убить тебя? - всплеснула
руками мать.
И я вдруг ощутил острое, мучительное чувство, почти забытое, давным-давно
не испытанное - жуткую обиду!
Меня можно попробовать оскорбить. Довольно легко разозлить. Наверняка
возможно разъярить. Но уже незапамятно давно никому не удавалось меня
обидеть. Ведь обида - это саднящий струп на живой раненой душе, а я не
живу с людьми, чьи слова могут достать меня до сердца.
Матери это удалось. С пугающей меня отчужденностью я опустошенно-холодно
почувствовал, что не люблю ее. То есть, наверное, люблю все-таки, жалею,
сочувствую. Но никак не могу освоить, что эта старая бестолковая женщина -
моя мать, мое родоначалие, исток моей жизни.
Со злым смешком сказал:
- Серега, обрати внимание, что у моей мамы и вопрос не возникает, кто из
нас виноват! Безусловно, это я отчубайсил нечто такое, за что меня стоит
убить! Пророкам в отечестве своем презумпция невиновности не положена!
- Саша, сыночек, остановись, - с отчаянием говорила мать. - Что происходит
с тобой? Ты не видишь себя со стороны...
- Оч интересно! Поведай, пожалуйста. - Я уселся верхом на стул, с
интересом смотрел на нее, в общем-то чужую старую женщину, измученную
вдовством, склерозом и принципами.
- А что же мне сказать тебе, чтобы ты услышал меня? Ты как будто в ледяном
панцире... У тебя - наваждение...
Она подошла к книжному шкафу, открыла створку, раздвинула на полке тома и
достала из-за них старую кожаную сумку. Щелкнул никелированный замок, и
мать вынула из сумки толстенную пачку стодолларовых купюр, перевязанную
бечевкой.
- Вот деньги, которые привозит твоя милая любезная Наденька... Я не взяла
отсюда ни одной бумажки...
Долгая тишина. Я сидел, твердо упершись локтями в стол, обхватив ладонями
голову, я мял ее руками, как хохол арбуз на базаре, - проверял зрелость
мыслей.
- Интересно знать, а почему ты не взяла отсюда ни одной бумажки?
- Мне не нужно. У меня почти нет трат. Мне хватает пенсии. А последнее
время твой охранник привозит продукты - он сказал, что ты купил себе
колхоз. Это правда?
- Правда...
- Господи, помилуй! Выходит, ты теперь помещик?
- Выходит, что так...
- Светопреставление какое-то! Мы с папой мечтали воспитать из тебя
интеллектуала, ученого. Я была уверена, что ты станешь настоящим русским
интеллигентом... - Мать говорила медленно, как во сне.
- А стал помещиком Михал Семенычем Собакевичем - торгую мертвыми душами. -
Я развел руками. - Ну что поделать, не повезло - ребенок у вас получился
некачественный. Интеллигентом в первом поколении у нас будет твой внук
Ванька... Так что с деньгами? Ты их копишь?
- Нет, они мне вряд ли понадобятся. Просто они лежат у меня...
- Зачем?
- На черный день...
- Чей? - безнадежно допытывался я. - Мой? Твой? Державы?
- Не мучай меня, Саша. Мне очень больно говорить, я не хотела - ты меня
сам вынуждаешь. Но все равно тебе этого, кроме меня, никто не скажет.
- Отчего же?
- Я с ужасом думаю об этом - тебя больше никто не любит. А только боятся.
- У нее текли по лицу слезы.
- Что ж, неплохо поговорили, искренне, по семейному, - сказал я, кусая
губу.
Серега подошел к ней, обнял за плечи:
- Успокойтесь, Нина Степановна, успокойтесь... Я встал, надо собираться,
дела не ждут. Не о чем говорить.
Мать за спиной устало жаловалась, делилась, бормотала:
- По ночам я не сплю и все время думаю о тебе, Саша... О том, как ты
живешь, что ты делаешь, что ты чувствуешь...
Я пытаюсь представить твой мир, я хочу понять жизнь моего единственного,
любимого мальчика... Я вижу тебя по телевизору, я читаю о тебе в
газетах... У тебя такая власть, что ты стал сам себе Мефистофель - ты
можешь выполнить любое свое желание. Только вот душа твоя, никем не
востребованная, ничем в делах не полезная, отмерла, как ненужный человеку
хвост...
КОТ БОЙКО:
ПУТЕШЕСТВИЕ ПО КЛАССУ VIP
Невыразимо прекрасные, элегантно-нарядные, беззаботно-доброжелательные,
как зарубежные гости нашей красавицы столицы - настоящей витрины одной
шестой свободного мира под названием "Независимая Демократическая Россия",
гуляли мы с Лорой, взявшись под ручку, по Новому Арбату.
- Мы с тобой, подруга дорогая, так великолепны, что прохожие оглядываются
с завистью нам вслед и горько думают - ось, идуть иностранцы, мать их
етти! - поделился я с Лорой своими впечатлениями интуриста.
- Это они только про тебя так думают, - сказала Лора. - А мне, бедной
замарашке, сочувствуют...
Нет, все-таки что там ни говори, клеветники беспардонно клевещут на нашу
жизнь, которая якобы пришла на край. Люди живут содержательно и со вкусом,
мне даже кажется, что им все нравится. По тротуарам снуют вполне пригодные
для радостей жизни разнообразные бабенки, а по дороге, как татарская
конница, лавой течет тьма иномарок. Пацаны с очевидным удовольствием жрут
"сникерсы", девки с неприличным сладострастием публично обгладывают
бананы, интеллигентные юноши бегут с цветами в руках, а деловики - с
сотовыми телефонами. Чумазые толстомордые цыганята неискренними голосами
весело просят на хлеб. И беременные шкицы гордо несут перед собой круглые
животики. И молодые маманьки катят в колясочках свои ненаглядные чада.
Могу заложиться на что угодно - здесь даже солнце восходит каждый день!
Идут прозрачные голубые дожди, и подпирают небо огромные разноцветные
радуги. И ветры несут сладкий запах бензиновой гари и горьковатый аромат
тополиной листвы.
Смеются, трахаются, выпивают, горюют, воруют, ликуют. Кто-то, наверное,
даже работает. Живут.
Эй, пиплы! Возьмите меня к себе...
- По-моему, пришли, - сказала Лора, показывая на вывеску рядом с
внушительным подъездом - "Москва - Уорлд тревэл". Она пригладила мой
невыразимо великолепный блондинистый парик, сдвинула у меня на носу
мерцающие окуляры солнечных очков и сказала озабоченно: - Галстук все-таки
надо было потемнее...
- Ништяк, и этот сойдет.
- Сойдет, - кивнула Лора. - По телевизору слышала - Карден считает, что
галстуки светлее сорочки носят только гангстеры и официанты.
- Твой Пьер Карден - псевдила и выпендрежник, в хороших местах официанты
носят черную бабочку. - Я пропустил Лору вперед, и она спросила у
стоявшего на пути охранника:
- С кем нам поговорить об индивидуальном туре в Европу?
Я вынул большой шелковый платок и стал тщательно утирать несуществующие
сопли, нехитро прикрывая нижнюю половину своей незамысловатой ряшки.
- Пройдите во второй зал, слева в углу - туроператор Валерия, она все
расскажет и предложит наиболее интересные варианты, - на удивление толково
и любезно объяснил страж в десантном камуфляже. Вот, ешь твою налево, кому
это в мире можно объяснить - зачем в бюро путешествий стоит на входе
десантник? Будем брать штурмом Анталию? Или на Канарах с вертолетов
высаживаться? Бред.
Мы направились в следующий зал, и в зеркальном витраже я видел, что
охранник провожает нас взглядом - пока мы не скрылись за дверью. Быстро
огляделись в операционном зале, полном сотрудников и посетителей, отыскали
Валерию, хорошенькую и приветливую, уселись на стулья против нее, и Лора
начала морочить ей голову, а я - крутить своей головой по сторонам.
- В сентябре мы с мужем собираемся на месяц в Европу. Что вы можете нам
посоветовать?..
- В первую очередь я должна знать, какой класс путешествия вы планируете,
- улыбнулась хорошенькая Валерия.
- VIР, естественно...
Ну естественно, ну конечно, VIP! Валерия, милочка, неужели ты сама не
соображаешь, что Кот Бойко настолько very, до такой степени important, в
такой мере person, что по-другому путешествовать ему и в голову не
приходит! Ну, окромя случаев, конечно, когда его везут в вагонзаке "Москва
- Пермь - СпецИТК ј11".
Валерия, я придумал! Мы поедем отдыхать и развлекаться по классу VIP все
вместе! Я попробую преодолеть половую ортодоксию Лоры, разрушить ее
устаревшие сексуальные предрассудки - втроем нам будет веселее!
Валерия, еще не догадывающаяся о том, какое ее ждет наслаждение, взяла
стопу каталогов и справочников, и они с Лорой погрузились в обсуждение
вариантов роскошной жизни. А я, быстро бормотнув: "Одну минуточку, прошу
прощения, сейчас вернусь", - направился спорым шагом к двери с бронзовой
табличкой "Генеральный директор Л.А.Серебровская".
Без стука толкнул дверь и, как говорят в Одессе, - уже имеете! Подруга
моей славной комсомольской юности Людмила Андреевна, бывшая, ноне
разведенная жена магната, так сказать - соломенно-вдовствующая магнатесса,
отставная олигархиня, тайкунистая могулка, стоя у окна кабинета,
разговаривала по телефону с каким-то чмо:
- Степик, дружок, ничего мы не можем сделать... Это не от меня зависит...
Банк не пропустит, я тебе объясняла сто раз. Степа, дорогой, я устала от
тебя... Тебя как послать - устно или по факсу?..
Она перевела взгляд на меня, устраивающегося поудобнее в кресле напротив,
нормального скромного посетителя, заурядного путешественника, торящего по
миру свою нелегкую тропу VIP-классом. На лице ее менялись с непостижимой
быстротой маски, будто слайды в проекторе, - растерянность, волнение,
испуг, досада и боль.
В телефоне продолжал клокотать Степа. Люда Серебровская
удивленно-брезгливо посмотрела на трубку, словно на крысу, неведомо как
попавшую к ней в руки, сердито нажала несколько раз на кнопки - по-моему,
отключила Степу навсегда.
- Здравствуй, Люда, - доброжелательно-мягко поздоровался я.
- Здравствуй, Кот, - настороженно ответила Серебровская, и звучало это
приблизительно так: пропади ты пропадом!
Она мало изменилась, ну, может, заматерела чуток - крупная, еще интересная
женщина, находящаяся в последней, осенней поре женской красоты. Эх,
гребаная перестройка! Стоял бы на дворе благословенный застой, она бы
сейчас не билетами торговала, а руководила Комитетом советских женщин.
Сложив руки на груди, она по-прежнему подпирала окно, внимательно
всматриваясь в меня, пытаясь понять, зачем Это я пожаловал -
просить-побираться или грозить-скандалить?
Или еще зачем?
А может, завалился с честными намерениями - например, предложение сделать?
Мол, давайте, как в мазурке - кавалеры меняются дамами! Дорогая Люда, моя
незабвенная подруга перешла к вашему герою-супружнику, а вы отходите ко
мне! Танцы продолжаются! Веселимся до упаду!
А тут вдруг и небольшой радиоприемник на шкафу негромко и проникновенно
доложил нам:
- ...радио "На семи холмах"... Режиссер Сергей Ордынцев... сериал...
"Верный Конь, Хитрый Пес и Бойкий Кот..."
Погоди, Серега, отстань, сейчас не до кино. Танцы пока в разгаре. Я со
смешком предложил:
- Присядь, подруга! Поговорим - мы ж с тобой не чужие...
Люда пронесла себя в огромное "банкирское" кресло, закурила сигарету
"Картье", спросила:
- Выпьешь? - и видок у нее был такой, что я мог попросить только стакан
выдержанного, хорошо настоянного раствора мышьяка.
- Не-е... На работе не пью.
- А ты здесь, у меня, на работе?
- Скажем так - с деловым визитом, - ухмыльнулся я.
- Пришел за долгами своего дружка, моего бывшего мужа? - недобро
прищурясь, спросила Люда. Удивительная, невыдыхающаяся, нелиняющая сила
старых предубеждений по-прежнему бушевала в ней.
- С моего друга, твоего бывшего мужа, долги можно получить только на
Новодевичьем, - попытался я ее успокоить.
- Думаю, долго ждать будешь, - заверила твердо Серебровская.
- Может быть, - пожал я плечами. - Главное, чтобы время ожидания оказалось
короче моего жизненного срока...
- А вот этого, как любит говорить мой бывший муж, уверенно обещать тебе не
могу. - Она кивнула на радиоприемник, вещающий обычную рекламную чепуху: -
Дурачок Серега Ордынцев думает, что он - режиссер предполагаемого
спектакля... А режиссер у нас один...
- Не пугай! - схватился я в ужасе за голову.
- Смейся-смейся, пустомеля! Сашка назначает нас на роли друзей или врагов,
он приближает нас или прогоняет со сцены, он велит нам быть героями или
злодеями. Он дарит нам свою любовь или... Рассердится - велит убить...
- Не преувеличивай! - веселился я. - Бог не выдаст, свинья не съест.
Людмила тяжело вздохнула:
- Да, так все время и рассчитывали, и надеялись... А Бог выдал, и свинья
сожрала... - Она нервно давила в хрустальной пепельнице сигарету и сразу
же чиркала зажигалкой, закуривая новую. - Кот, тебе в лагере круто
довелось?
- Люда! О чем ты говоришь! Не смеши меня и не жалоби! Три года всего! Да я
их на одной ножке простоял!
Она усмехнулась грустно, и в лице ее появилось нечто человеческое.
- Я забыла, что ты, хвастун, не жалуешься! - Она помолчала, потом тихо
сказала: - Если можешь, прости - я к тебе плохо относилась всегда...
Думала, что ты Сашку с толку сбиваешь. У тебя ведь всегда на уме только
пьянь да блядки были...
- Как вам не совестно, мадам! А фарцовка? Пламенный комсомолец-негоциант
Кот Бойко! А карты? А бега? Мало забот было?..
- Да, ты был человек очень занятой, ничего не скажешь...
В глазах у нее была печаль - она явно жалела, что не может, как в давние
времена, снова исключить меня из комсомола. Люда была в те поры секретарем
Свердловского райкома комсомола нашей прекрасной столицы, которую мы все
по призыву партии превращали в город коммунистического быта. Люда
тенденциозно, на мой взгляд - глубоко ошибочно, считала, что моя
деятельность не помогает росту коммунистического быта. На бюро райкома
комсомола оскорбляла меня клеветническим предположением, что я, мол,
унижаю, оскверняю и вообще позорю высокое звание члена Ленинского
Коммунистического Союза Молодежи.
Такой ужасный упрек вызывал у меня нестерпимую боль.
Я предлагал старшим товарищам доказать свою верность идеалам.
Я обещал повеситься или застрелиться из вражеского пулемета, как наши
комсомольские бабушка и дедушка Зоя Космодемьянская и Александр Матросов.
А они все равно упрекали меня в неискренности.
Они кричали в гневе: "Этот проходимец смеется над нами!"
Конечно, я бы забил болт на них на всех, но меня могли выключить не только
из комсомола, но и выпереть с треском из сборной, и Хитрый Пес отправился
к Люде отмазывать меня - он был гений всякого рода разговоров с
начальством.
Пришел, увидел, пошутил.
Поговорил, понял, полюбил.
Сошелся, трахнул, женился.
С помощью Люды, ее громадных повсеместных связей мы потом разворовали
половину городских денег. Золотая пора: идеи наши - б
...Закладка в соц.сетях
