Жанр: Детектив
Евразийская симфония 3. Дело о полку игореве
...слушникам нести сюцая
внутрь, а там уж твой отец Кукша поджидает. Они там, видно, не первый час были
вместе — Баоши-цзы, Хисм-улла и Кукша. Как мне Кукша сказал, беседовали о
нестроении в улусе, совет держали. Настало, мол, нестроение великое, и что
делать надлежит — неведомо. Я так мыслю, еч, знаки им были, что творится злое
дело великой важности... Так что Максим Крюк — он тоже под пиявкой, это уж
теперь доподлинно ясно... Да потому, что мне еще вчера Хисм-улла в участке на
него показал — и говорит:
Печать шайтана
. И про Елюя то же самое. Печать,
мол. Кукша это
в тенетах диаволовых
назвал. А потом попросту объяснил: бес
вселился. Ну и вот. Собрались они втроем вокруг сюцая — а он бледненький такой
лежит, глаза закатились — одни белки видны... собрались и стали по очереди на
него руки возлагать. То Баоши-цзы мантру прочтет да и длань возложит, то Кукша
помолится, перекрестится и лба его коснется. Один Хисм-улла просто стоит —
глаза закрыл, руки на груди скрестил и стоит, только чего-то про себя гудит
тихонько. И ведь ожил у них сюцай! Глаза открыл — нормальные вполне глаза,
трезвые, только болезненные. Где я, говорит, что со мной? Кукша ему: ты во
храме, сын мой, мы с тобою и оттого Бог с тобою, и, стало быть, все хорошо.
Жить, мол, будешь долго и счастливо, но не сразу... И о чем-то духоподъемном
разговор заводит. Я говорю, погодите, отцы, мне бы показания снять, дело-то
государственной важности! Они так, знаешь, все трое подумали-подумали и кивнули
разом, и Кукша спрашивает: поведай, сыне, кто тебя подучил драг еча Лобо убить?
Кто тебе вложил ножик в руку? А Елюй: Великий Прозрец повелел. Если книгу не
отдаст. Ну, тут уж я вступил: а что за книга?
Слово о полку Игореве
. Эта
книга в каждом книгохранилище, говорю, в каждой книжной лавке есть, что в ней
особенного? Это, говорит таким слабым голосом Елюй, особая книга, не то
Слово
, что в каждой лавке да в книжном шкапу, а другое — на которое Игоревичи
молятся. Да вдобавок еще не то, что у Прозреца типографски где-то издано — то
только для молитв, и, видать, именно его-то я в Асланiве и видел,
представляешь, как расползлось? — а от руки переписанное, энергию переписчика в
себя вобравшее, и, стало быть, на нем о будущем гадают. Великий Прозрец им
объяснил — дескать, его с помощью магического куба читать нужно. Какие-такие
Игоревичи? А те, которые стоят за всех русских духом, которые хотят
справедливость восстановить, которые и есть настоящие герои. И тут у Елюя опять
глазки стали закатываться. Я ему: а где этого Прозреца видеть-то можно? Хочу,
мол, с ним побеседовать, очень интересный человек... Ну да, ну да, еще бы и ты
не интересовался. А Елюй ко мне повернулся, весь трясется и говорит: это ведь я
вашему коту драгоценному банку с пиявкой на шею-то надел, а было это в
Москитово. Когда пиявку-то розовую ставили — обещали здоровье, силы, ясность
разума, победу святого дела, а потом сквозь дрему слышу, Прозрец бормочет:
полная покорность, вера лютая... То есть, похоже, пока пиявка розовая сосет
человека или сразу после, над ним и надо успеть сотворить программный наговор —
а человек этого уж не сознает. Но Елюй, ты понимаешь, еч, — ведь уже под
пиявкой был, одного его оставили очухиваться после наговора, а он... оказалось,
он — и впрямь герой. Превозмог, сообразил, что делать... Ну и случай
счастливый, конечно, — кота с собой взял, когда к Прозрецу для окончательного
просветления отправился. Ответственный сюцай, не оставил кота дома одного
невесть на сколько времени, знал, что может вернуться нескоро... Уважаю
мальчишку. Только уж слишком подвига захотел — вот и дал себя увлечь этим
скорпионам... Значит, рассказал это все — и опять в обморок... Да, да, еч,
именно в Москитово. Нет, не сказал точнее, не успел. Глазами поворочал — и все,
закатились глазки... А я, честно говоря, поначалу-то сильно порадовался: думаю,
вот ведь как легко и просто можно всех опиявленных обратно в разумение
привести, вернуть к полноценной жизни... Привезти в храм, собрать отцов — и
через полчаса наговора как не бывало. Там прямо и брякнул все это, радостный
такой... Что ж вы, отцам говорю, жмите дальше, гоните, говорю, беса совсем, не
видите разве, как человек мучается? Баоши-цзы на меня глянул с жалостью и
слегка с недоумением: экий ты, мол, наивный, не ожидал. Суфий с попугаем только
засмеялись. А Кукша посмотрел печально и говорит:
Бог — не кузня чудес.
Изредка он чудеса являет, чтобы вразумить нас и наставить на путь истинный, но
не для удобства нашего в мире сем, а для грядущего спасения в мире горнем. Он о
душах наших печется, а о телах надлежит печься нам самим, никто за нас этого не
сделает
. Так-то... Естественно... А как иначе? Нужно какое-то противуядие
срочно делать. Тут уж научники должны расстараться, кровь из носу... Так вот
что, еч Богдан, я думаю. В завтрашних наших планах нужно кое-какие изменения
произвести. Я ведь умер, правильно?.. Да, да, ты прав, ничего тут нет
правильного. Правильно то, что Прозрец этот будет думать, что сюцай меня
зарезал и лежу я сейчас на холодке в морге Управления, тихий и остывший.
Знаешь, как это было у Аи Ни-кэ:
Его косточки сухие будет дождик омывать, его
глазки голубые будет курочка клевать
... Ну ладно, ладно. Нервное это, говорю
же. Все ж не каждый день на меня сосед-приятель, ученик почти что, с ножом
бросается... Да. Ну вот: нет меня. Выведен из строя. И ему, Прозрецу, заботы
меньше. Я тут договорился, чтобы по радио сейчас прошло сообщение о моей
неожиданной смерти от руки подлого подданного, который с места происшествия
скрылся, минут через пятнадцать можешь включить... Да какие шутки, еч! Тактика.
Вот. А завтра с утра пораньше, на случай, если наш Прозрец и Игоревичи его
радио не слушают, покажут это сообщение в новостях по телевидению. Мой портрет
и все такое... Это уж он точно увидит. И успокоится, станет Елюя ждать, когда
тот отнятое у меня святое писание обратно водворит. Ты немного поскорби: создай
видимость печальной деятельности, похлопочи, выйди из дому утром с трагическим
лицом, у тебя грусть хорошо получается, прям сама собой, я-то знаю... Да не
издеваюсь! Просто достоверно все должно быть! Если Прозрец почует что, мы их
гнезда скорпионьего век не разорим, все концы — раз и в воду, благо залив-то
рядом. Я на тебя, еч, надеюсь. И Жанне скажи: коли позвонит кто незнакомый,
пусть имеет в виду, что меня убили и у вас горе, ладно? Ну вот... Ты похлопочи
пару часиков, в Управление съезди зачем-нибудь, а к десяти утра подъезжай в
Москитово, к лечебнице. Только лучше бы тебе там внезапно объявиться, как снег
на голову. Психологически надежней. Так что сделай пару кругов на своем
хиусе
, убедись, что за тобой не едут, и кати не по Прибрежному, а от
Дубравино зайди. Нет, драться тебе не придется. Что ж я, не понимаю? Твоя сила
не в руках... Причину своего посещения ты уж сам придумай. Оттяни их там на
себя, всех возможных Прозрецов. А я зайду с тыла, пригляжусь тихонько, пока
Козюлькин в лечебнице с тобою беседует, — что там у него и как... То, что я
умер и ты один остался, нам тут сильно на руку сыграет — они все вокруг тебя
запляшут. Только нам время выдерживать нужно очень точно. Ты — к ним, они — к
тебе, я — к нему в дом. Да. Нам главное что? Кто Прозрец? Сусанин? Козюлькин?
Потом другое. Первое — где питомник, второе — где наговоры творят, третье —
кого обработать успели, особенно из соборных бояр. Учет пациентов, побывавших в
лечебнице, у них же ведется? Лечение — дело личное, а уж особые списки наш
Прозрец хранит под замком, если они есть, конечно... Во-от... А все, кто там
лечился, могут оказаться запрограммированными. Все. Конечно, кошмар, еще какой
кошмар. Подозревать придется всех, а как проверять — может, отцы и знают, а я
нет... Договорились? Ну и хорошо... Да, да, и тебе спокойной. Хотя, какое тут,
к Яньло, спокойствие... Что? Конечно, я позвоню Стасе, что ты! Жанне поклон
передай. До завтра.
Москитово,
23-й день восьмого месяца, средница,
утро
День благоприятствовал свершениям.
Птицы радовались новому дню с непосредственностью всего живого.
Листочки на деревьях купались в теплых, ласковых лучах утреннего солнца.
Неторопливая, по-ордусски упитанная лягушка — сразу видно, что живет в
благополучной стране! — слегка прибавила шагу и грузно скрылась в траве, когда
Баг, ступая неслышно, вышел из зарослей у невысокого деревянного домика с
обширной, укрытой буйными порослями плюща верандой, окна коей плотно укрывали
белые занавеси, расшитые немудреными узорами. Судья Ди тенью следовал за ним.
В домике было тихо: не звучало радио, не бормотал телевизор, не
доносились звуки голосов.
Баг переместился левее и увидел аккуратный двор с поленницей,
приткнувшейся к боковой стене дома, и здоровой колодой близ стены — из колоды
торчал топор, а также со столиком под окном; без скатерти, но со скамейкой.
Тихо в лесу...
— подумал Баг.
Он поправил меч за спиной и, стараясь не попадаться в поле зрения
окон, быстро перебежал открытое место, прижался спиной к шершавым доскам,
которыми был обшит дом. Прислушался.
Тихо.
Баг осторожно заглянул в окно — туда, где белая занавеска оставляла
маленькую щель.
На веранде, вокруг большого стола, над которым нависала лампа с
зеленым абажуром, стояли пустые стулья. На столе одиноко желтел чайник. И
большая, чуть помятая металлическая кружка.
Никого.
Судья Ди неспешной иноходью пересек лужайку и углубился во двор.
Ладно
, — подумал Баг и, почти не скрываясь, двинулся вослед коту.
Подошел к двери и, немного помедлив, потянул за старую, видавшую виды
медную ручку. Дверь открылась бесшумно, явив аскетические сени, из которых на
второй этаж поднималась деревянная лесенка с перилами; из сеней вели еще две
двери — простые, крашеные коричневой, кое-где облупившейся краской: в комнаты
первого этажа. На одной двери висел нехитрый бумажный плакатик:
Добро
пожаловать!
И рядом — изображение улыбающегося милбрата в белом халате.
Баг громко кашлянул:
— Эй... хозяин...
Подождал на пороге. Никого.
Судья Ди ждать не стал — уже взбирался по лестнице на верхний этаж.
Как не раз замечал Баг, хвостатый преждерожденный пренебрегал условностями.
Ну что ж, решил Баг, косясь на плакатик, раз такое дело... Будем
считать, что меня пригласили войти. Добро так добро. Пожалуем.
Беглое знакомство с домом ничего не дало: при поверхностном осмотре
стало ясно, что тут живет одинокий человек, проводящий дома меньшую часть
своего времени. Особенно красноречиво об этом говорил холодильник
Господин
Великий Новгород 15
— недра его были так же пусты, как и у холодильника Бага.
С одной только разницей. У честного человекоохранителя всегда были в запасе две
или даже три бутылки пива
Великая Ордусь
; они охлаждались в ожидании своего
часа. В последнее время с пивом соседствовала кошачья еда, в которой, после
долгих и утомительных бесед со знакомым зверознатцем о правильном питании
хвостатых, Баг научился разбираться весьма изрядно и запасы коей пополнял
достаточно регулярно. У подданного Козюлькина в холодильнике одиноко стояла
початая бутылка водки и отчего-то — лежала краюха хлеба. А также несколько
пробирок с жидкостями, стоящих в специальной подставке.
Когда под потертым половиком обнаружилась крышка подпола, Баг
внутренне возликовал было: подпол... подполье... вот сейчас, мол, все и
откроется. Он резко, стремительно откинул крышку, готовый, чуть что, выхватить
из-за спины верный меч.
Не понадобилось. В подполье прятались от людских взоров лишь картошка
да прочие овощи, да еще многочисленные банки с солеными грибами, огурцами,
прочей сельской снедью... Количество припасов впечатляло.
В доме особо обращала на себя внимание монументальная кирпичная печка
неведомой Багу конструкции: она так или иначе присутствовала во всех
помещениях. Труба ее шла сквозь второй этаж замысловатыми коленцами, надо
думать, для лучшего обогрева, а задняя часть с тою же целью служила теплой,
противуположной остеклению, стеною веранды. При всей уже родившейся неприязни к
хозяину, Баг не мог не признать, что печь выстроена с умом.
Словом, часовой обыск ничего не дал.
Гм, — подумал Баг, присаживаясь передохнуть на краешек стула на
веранде. — Подозрительно? — спросил он сам себя. — Подозрительно
. Нет
компьютера, нет даже письменного стола, а из бумаг — только газеты да книги.
Книг, правда, много, им посвящен весь второй этаж, но, пройдясь по корешкам,
Баг увидел, что все это — исключительно специальная литература. Научная.
Но, может, все остальное — на работе, где Козюлькин, как это часто
бывает с одинокими людьми, предпочитает проводить время? Собственно, если не
знать то, что знал Баг, и не подозревать то, что он подозревал, а подойти
непредвзято, то перед ним было обыкновенное малоуютное и непритязательное
жилище закоренелого, немного в смысле бытовом опустившегося холостяка, не
слишком-то ухоженное, но чистое, аккуратно прибранное, простое. Совсем простое.
Это мог быть дом славного, но заурядного человека с несложившейся
жизнью, который махнул на себя рукой и живет теперь одной работой, помогая
болящим и ухаживая за ними по двадцать часов в сутки.
А мог быть дом фанатика, которому все человеческое чуждо, ничто
нормальное в жизни не мило, в жизни коего есть только одна цель, одна идея,
ради которой все — в топку, в топку...
Что толку гадать...
Конечно, дом большой. Не исключено, что где-то под крышей или в
бревнах стены после тщательного осмотра можно обнаружить, например, тайник с
интересным содержимым. Но, опять-таки, таковые предположения были всего лишь
плодами ничем не подкрепленного полета следственно-розыскной мысли, да и
времени на подобный осмотр просто не оставалось. Разве что стены начать
простукивать?
Как-то там Богдан? Из-за него Козюлькина нету дома, или
неподтвердившийся Прозрец и во всякий день об эту пору на работе? Так или
иначе, более часу Богдану их там разговорами на удержать...
А если мы ошиблись
и Козюлькин — не Прозрец, если питомник не здесь, а в самой лечебнице —
получается, я ж еча одного в самую пасть послал...
— вдруг сообразил Баг.
Он, уже совершенно не таясь, торопливо вышел из дома и напоследок еще
раз огляделся.
Тихо, спокойно, благостно.
Где-то в небе, в отдалении, прострекотал геликоптер.
— Мяу! — подал голос Судья Ди откуда-то сбоку, из-за угла.
Баг, хоть и решил поспешать к лечебнице, все же свернул на зов.
С другой стороны дома помещалось обложенное большими закопченными
камнями кострище, исполненное золы и углей. Рядом была врыта в землю очередная
уютная лавочка. Так и тянуло присесть возле кустов чуть переспелой смородины и
со вкусом, неторопливо, после праведных трудов на грядке или у койки
страждущего пациента, закурить...
Судья Ди самозабвенно катался в траве, то хватая когтями, то на миг
отпуская белый клочок обгорелой по краям бумажки. Котенок — да и только!
Баг невольно улыбнулся хвостатому другу, подошел.
— Все, все, кончай это, выброси дрянь, нам пора!
Кот, лежа на спине, замер на мгновение, зажав игрушку между лап,
посмотрел на Бага. Потом вскочил на лапы и тряхнул хвостом.
— Погоди-ка... — озноб внезапного узнавания пробежал по спине, Баг
нагнулся, поднял клочок — Судья Ди тут же плюхнулся обратно в траву, поднял
лапу: будем играть?
Баг расправил обгорелые края.
... велеваю есаулу Крю...
— прочитал он.
Это был кусочек отрывной части1 того самого распоряжения, которое
коварно подсунул ему под печать Максим Крюк.
1 Насколько можно судить по данному эпизоду, письменные
распоряжения в Ордуси, в соответствии с древними китайскими традициями,
состояли из двух идентичных по содержанию частей, одна из которых вручалась
тому, кому распоряжение было назначено, а вторая оставалась у того, кто
распоряжение выдал.
Богдан и Баг
Дубравинский тракт,
23-й день восьмого месяца, средница,
раннее утро
Нельзя сказать, чтобы это утро было для Богдана столь же безоблачным,
каким оно казалось его напарнику — хотя Жанна довольно легко восприняла его
осторожную просьбу говорить по телефону до его возвращения трагическим голосом
и всем интересующимся кратенько и с подобающими всхлипами отвечать, что Багатур
Лобо погиб. Ему почти не пришлось ничего ей объяснять: Жанна опять вспомнила
про микрофон, который она некогда столь удачно приколола к одежде Ландсбергиса;
Ну да, что-то в этом роде, любимая
, — промямлил правдивый Богдан, но, увидев
озорные огоньки в ее глазах, немного успокоился; он не любил врать. Правда,
Жанна тут же с тревогой спросила:
А Стася знает?
—
Знает
, — отвечал минфа,
торопясь к выходу: пора было играть роль человека, удрученного смертью друга.
Уже в повозке его застиг звонок шилана Алимагомедова. Встревоженный
начальник Бага хотел знать, как это случилось.
— Все в порядке, Редедя Пересветович, — успокоил его Баг. — С
ланчжуном Лобо все в порядке.
— Тогда к чему все это? — В голосе Алимагомедова слышалось откровенное
раздражение. — Что происходит?
— Позвольте ему доложить вам лично, — мягко попросил Богдан. — Это не
займет много времени. Я беру всю ответственность на себя и обещаю вам, что во
второй половине дня вы получите от нас обоих самые полные разъяснения.
Но телевизор смотрели многие — были еще звонки: от Антона Чу, который,
деликатно покашливая, поинтересовался, где находится тело погибшего, потому как
в соответствующем помещении Управления он его не обнаружил; от старшего вэйбина
Якова Чжана, совершенно удрученного гибелью любимого начальника: Яков чуть не
плакал; совершенно неожиданно позвонил из Асланiва Олежень Фочикян — деятельный
и дотошный журналист приложил массу усилий, чтобы связаться с Богданом; он
звонил уже в Управление, там ему ничего толком не сказали... Богдан отделывался
от звонивших как умел. Ему было стыдно, и он нешуточно рассердился на Бага:
столько хороших людей были искренне огорчены известием, которое им преподнес
утренний выпуск новостей! Эти люди переживали, недоумевали, беспокоились...
Богдан стал злиться на себя — что согласился с планом друга, позволил все это,
допустил...
Господи, прости...
— подумал он горестно, а потом вдруг ясно
вспомнил боярина Ртищева, его сломленную горем, безутешную вдову, пустые глаза
спятившего боярина ад-Дина... Сколько еще может случиться горя из-за какого-то,
как выражается Баг, скорпиона, если немедленно, сегодня же, сейчас же не
пресечь его человековредную деятельность?!
А завтрашнее голосование?
Ничего, — думал Богдан, до боли в пальцах стискивая руль „хиуса", —
ничего... Все правильно. Или сегодня — или...
О том, что будет, если сегодня
им с напарником не удастся положить конец этому делу, он ужасался думать.
В Управление Богдан заезжать не стал: это было выше его сил. Еще и там
ему станут выражать соболезнования и неосмысленно допытываться, как же такое
могло произойти...
Вместо этого он, то посвистывая сквозь зубы, то рассеянно напевая
вполголоса, бесцельно колесил по оживленным улицам безмятежной Александрии,
время от времени взглядывая осторожно в зеркальце заднего вида, и, насколько
умел, проверял, не следует ли за ним неотрывно какая-нибудь повозка
Лес
дремучий снегами покрыт... На посту пограничник стоит. Ночь темна, и кругом
тишина — спит любимая наша страна...
Он остановился пару раз у каких-то лавок, в одной купил совершенно не
нужные ему бумажные салфетки с изображением бога долголетия Шоу-сина, а в
другой, повинуясь неосознанному порыву, приобрел бутылку особого московского
эрготоу — шестидесятипятиградусного; попросил лавочника завернуть покупку в
плотную бумагу и, помахивая свертком, вернулся к
хиусу
.
Хвоста не было.
Кажется.
Рука сама тянулась к карману ветровки за трубкой — позвонить Багу.
Другой карман оттягивал табельный пистолет. Ощущение было не из
привычных — Богдан редко носил оружие при себе. Но... что-то в этом было,
что-то такое... большая уверенность, что ли, защищенность? Тьфу ты, до чего
дошел!
Ничего, — подумал Богдан сызнова, положив руку на холодную рукоятку,
— ничего… Уже скоро
.
Он отключил телефон, чтобы больше не мешали ничьи звонки, и решительно
тронул повозку в направлении Москитово.
Москитово,
23-й день восьмого месяца, средница,
утро
—... Но вы же не будете отрицать, преждерожденный Сусанин, что в
бытность свою в Североамериканских Соединенных Штатах познакомились там с неким
человеком по фамилии Софти? — терпеливо спросил Богдан.
Сидевший перед ним Борманджин Сусанин вздрогнул, уронил на стол
короткие четки, которые перебирал как заведенный, и отвел взгляд в угол
кабинета, туда, где у окна стоял белый металлический шкап, за обширными
стеклами которого стройными рядами стояли лекарские снадобья в банках и бутылях
разного размера. К Сусанину Богдан попал без труда. В лечебнице
Тысяча лет
здоровья
, сообразной снаружи и блиставшей внутри радующей глаз чистотой, с
самого порога ему попадались исключительно приветливые и вежливые люди. Богдан
минул ряды дверей лекарских приемных, украшенных однотипными табличками с
надписями:
Животворное воздействие
,
Коррекция кармы
,
Прерывание спонтанных
выходов в астрал
,
Общее прижигание
,
Общее иглоукалывание
,
Досуг и сон
,
Снятие порчи и изгнание нутряных аспидов
,
Разрешение мозговой усталости
,
Раскрытие третьего ока
,
Тонкие сущности
,
Бредуны
... Перед приемными на
мягких скамеечках там и сям сидели пациенты в красивых серых халатах. Много
приемных, подумал Богдан уважительно. Много хороших, редких специалистов.
Отдельно помещались три двери с одинаковыми надписями:
Лечебное
пиявкование
и рядом —
Главный кусальных дел мастер А. Архатов
... Богдан
подергал ручку: закрыто. Кусальных дел мастер отсутствовал. А надо, чтобы
присутствовал. Баг, наверное, уже к его дому подъезжает. Что ж, надо
пригласить.
Пригласил, воспользовавшись помощью первого попавшегося лекаря. Это
оказалось совсем не сложно. Стоило приветливому служащему произнести в трубку:
Архип, вас тут некий минфа Оуянцев дожидается...
, Архатов так охнул на том
конце провода, что Богдану оказалось слышно.
Сейчас буду! Передайте, сейчас
буду!
Вот и ладушки.
На втором этаже, куда Богдана любезно проводила молоденькая
милосердная сестра, Богдан остановился перед кабинетом главного лекаря
лечебницы Б. Сусанина и решительно постучал в дверь.
Сусанин оказался на месте...
И вот теперь этот невысокий, некрепкого сложения, в общем-то,
симпатичный человек с намечающейся лысиной прятал от Богдана глаза, что-то
пристально разглядывая среди банок и склянок в угловом шкапу.
— Что же вы молчите, преждерожденный Сусанин? Вопрос простой: знали ли
вы некоего Софти?
— Ну... знал... — протянул Сусанин, изучая шкап. — Как сотрудника
института в Нью-Мексико. Я со многими там познакомился... Мы же коллеги.
— А не беседовали ли вы с этим коллегой про секретные разработки
американского института?
Сусанин подхватил со стола четки и стал перебирать их с удвоенной
энергией.
— Что вы имеете в виду? — буркнул он, косо глянув на Богдана.
— Вы знаете, что я имею в виду, — отчеканил Богдан, не сводя с
Сусанина глаз. — Вы прекрасно знаете. Но если вы немного запамятовали, то я
задам вам другой вопрос, который, быть может, объяснит вам все окончательно. —
Богдан поднялся и, упершись руками в стол, навис над съежившимся Борманджином.
— Где вы разводите розовых пиявок?
— Что? — Глаза Сусанина, казалось, выскочат из орбит; он в ужасе
уставился на Богдана, а Богдан, поймав наконец его взгляд, смотрел неотрывно,
неотступно. — Каких... розовых?..
— Таких... с полосочками, — тихо, но очень внятно проговорил Богдан. —
Специальных пиявок. Которых для вас Софти похитил.
Сусанин широко открыл рот, руки его тряслись.
— Я... я вас не понимаю...
— Очень жаль, — Богдан успокоился и сел. — Очень жаль, подданный
Сусанин. — Он совершенно недвусмысленно выделил слово
подданный
интонацией. У
Борманджина на лбу мгновенно выступили кр
...Закладка в соц.сетях
