Жанр: Детектив
Президент исчез
...рючок.
Ноги у Линкольна Ли подкосились, он рухнул на пол и больше не двигался. Его
автоматический пистолет так и не выстрелил, он выпал у него из руки. Грир, нетвердо
ступая, сделал несколько шагов назад, наткнулся на стол да так и остался стоять, упираясь
копчиком в столешницу. Чик повернулся к нему и скомандовал:
- Руки вверх!
Однако Грир не пошевелился. Тогда Чик подошел и обыскал его, похлопав ладонью по
груди, бокам и бедрам.
- Ладно, - сказал он, - просто стой так и не двигайся.
После этого Чик левой рукой подтянул телефон поближе и снял трубку, думая с
мрачной решимостью:
"Сейчас-то мы и положим конец этой маленькой комедии, ей-богу, положим". Он
назвал телефонистке номер, посмотрел на мужчину, который сидел, привязанный к стулу
и с кляпом во рту, не более чем в пяти футах от него, и показал ему язык.
- Алло, - раздалось в трубке.
- Управление секретной службы? Это Моффет... Да.
У меня есть сообщение для министра внутренних дел Уорделла... Ну хорошо, тогда
свяжите меня с мистером Скиннером... Конечно, я знаю это, разве я не говорил, что у
меня есть сообщение?.. Хорошо. Скажите ему, чтобы он направил автомашину и пару
агентов в гараж на Мэриленд-авеню, верхний этаж. Мне удалось обнаружить здесь
президента... Разве я говорю не по-английски?.. Да, президента Соединенных Штатов
Америки!
Глава 9
Начальник Управления секретной службы Скиннер сидел в своем кабинете. Бутылка
бурбона, уже почти пустая, и стакан стояли на письменном столе возле его локтя. Глаза
его были налиты кровью, волосы всклокочены, и ему бы не помешало побриться. Дождь
прекратился, ветер изменил направление и погнал облака к океану через Мэриленд и
Делавэр. Теперь, в конце дня, светило солнце, его косые лучи заглядывали в окна, падали
на бутылку с бурбоном, на стакан и били прямо в лицо Чику Моффету, который сидел в
кресле напротив своего начальника.
- Хорошо, - вздохнул Чик, - но мне хотелось бы пойти домой и помыться. Мне сегодня
еще предстоит обед, а к девяти часам я хочу попасть к себе, чтобы послушать вечерние
новости.
Скиннер прищурился и спросил:
- Ну, тогда, может быть, завтра? Сегодня я и так пьян.
- Завтра я дежурю в Белом доме, - усмехнулся Чик. - Мне поручено охранять
президента.
- Да, знаю. Послушай, Моффет. Возможно, ты и герой, но я в любом случае хочу с
тобой малость поболтать.
- Но мне кажется, мы уже все обсудили. И я уже написал отчет.
Начальник секретной службы хотел было отпустить агента, но передумал: его осенила
новая идея. Он повернулся к столу, взял бутылку с остатками бурбона, наполнил стакан и
выпил одним глотком. Дважды прочистив глотку, он откинулся на спинку кресла и
посмотрел на Чика с еще большим сомнением, чем раньше.
- Моффет, - сказал Скиннер, - я слишком стар и слишком пьян, чтобы меня пичкали
глупостями. Давай повторим, вернее, давай еще раз рассмотрим ситуацию.
Два часа назад министр внутренних дел Уорделл вызвал меня в Белый дом и пригласил
на встречу с президентом, который лежал в своем кабинете на кушетке и пил чай.
Президент сказал мне, что он не желает демонстрировать какую-либо мстительность и не
хочет, чтобы я занимался этим делом. Если я найду того дежурного с верхнего этажа
гаража, мне следует поправить ему галстук и подарить коробку конфет. Грир тоже не
подлежит преследованию, его нужно поблагодарить за то, что он так стремился спасти
жизнь президента. И так далее.
Единственное, чего мне не приказал президент, - это похоронить Линкольна Ли на
Арлингтонском кладбище и накрыть его могилу мраморной плитой.
- Это было бы прекрасно.
Начальник секретной службы снова откашлялся и прищурился.
- Конечно было бы, - продолжил он. - Вся соль в том, что терпимость - это лучшее
оружие борьбы с недовольными меньшинствами, как сказал президент, во всяком случае,
до тех пор, пока ими не будет совершено очевидное противоправное деяние. Он не хочет
рассматривать это похищение как очевидное противоправное деяние, поскольку ему
удалось вернуться назад живым и невредимым. Он сказал, что, несмотря на мои огромные
способности, найти преступников будет невозможно. Что ты сказал?
- Ничего, сэр.
- Вот и я говорю: ничего, то есть невозможно. Он сказал, что, несмотря на мои
огромные способности, вероятнее всего, будет невозможно найти истинных виновников
преступления. Он сказал, что выложит кабинету министров все известные ему
подробности похищения и что любая попытка секретных служб провести расследование
по тем немногим данным, которыми он располагает, приведет только к появлению новых
тупиковых версий. Короче говоря, Моффет, давай посмотрим, сможешь ли ты проглотить
это и не подавиться: президент Стэнли не имеет никакого намерения сказать мне даже
одного-единственного словечка по поводу обстоятельств его похищения. Он поставит в
известность кабинет министров, то есть собственного секретаря Браунелла, и Браунелл
состряпает роскошное блюдо для прессы.
- Я хорошо понимаю ваше разочарование, - отозвался Чик.
- Да уж, ты понимаешь. - С этими словами Скиннер налил себе еще виски и выпил. - Я
пью только потому, - мрачно сообщил он, - что мне страшно хочется доказать тебе: я не
дурак и никогда им не буду.
- Командир, я уже знаю это. Мне бы хотелось пойти домой и помыться.
- Можешь идти. Через минуту. Моффет, ты - подлый двуликий мерзавец. Ты - мерзкий
лгун. Ты - гадюка, коварная и предательская.
- Да, сэр.
- Ты это и сам знаешь. Я уже задал пару вопросов Сэму Карру. Этим утром ты, чтобы
добраться до гаража на Мэриленд-авеню, несмотря на бурное уличное движение, проехал
более двух миль за четыре минуты. У тебя был пропуск в Белый дом, подписанный в
четверг секретарем президента Браунеллом, который вечером в понедельник покупал
хлороформ. Работая над этим делом, я наткнулся на два или три обстоятельства, которым
я могу дать объяснения только в том случае, если предположу, что, вместо того чтобы
быть похищенным силой, президент просто решил, что ему нужно отдохнуть. В этом
случае к кому он, по-твоему, поедет в гости? Ну а теперь попробуй доказать, что я - дурак.
Слова начальника нисколько не удивили Чика. Он посмотрел на бутылку с виски,
потом снова на Скиннера. Наконец он сказал:
- Послушайте, командир. Давайте в порядке допущения при споре скажем, что вы
больны. Как вы думаете, много ли людей страдают подобной болезнью?
Скиннер с одобрением закивал:
- Вот это ближе к делу, Моффет, пока мы понимаем друг друга. Никто, только я один.
- Вы уверены в этом?
- Да. Нисколько не сомневаюсь.
- А Уорделл?
- Нет, черт возьми. Он настолько запутался, что по-прежнему подозревает японцев.
- Вы сильно пьяны?
- Обо мне не беспокойтесь. Я пьян настолько, насколько мне этого хочется. Сейчас я
поеду домой, съем пять бифштексов и просплю пять дней кряду.
- Вы не будете слушать выступление президента по радио?
- Я смогу прочитать его завтра утром в газетах. Спокойной ночи, Моффет. Конечно, я
мог бы держать свой рот на замке, но ведь я не национальный герой вроде тебя, я -
простой сыщик.
Стрелки часов показывали восемь пятьдесят; часы стояли на каминной полке в
гостиной дома, который принадлежал семейству Деллинг и был отделен от их аптеки
одним незастроенным участком. Однако точное время было без двух минут девять, и
Виоле Деллинг было известно об этом, она знала, что ее часы на восемь минут отстают,
поэтому радио у нее было уже включено.
"...слушали программу, выпуск которой обеспечен химической корпорацией
"Олимпус", изготавливающей "Ночное очарование" - слабительное в виде леденцов с
фруктовым вкусом, прекрасное лакомство для детей и хорошее средство для их отцов и
ма..."
- Надеюсь, что никто не опоздал, - сказала Виола Деллинг, обнося собравшихся
блюдом с домашним печеньем.
Чернокожая служанка наполнила стаканы грейпфрутовым соком.
- Надеюсь, - продолжила миссис Деллинг, - никто не будет отвлекать нас, ведь это
историческое событие, как бы мы ни смотрели на него. То есть я хочу сказать, что это
критический момент в жизни нашей великой нации, в особенности в моей жизни,
поскольку мне была дарована возможность заглянуть по ту сторону занавеса,
скрывающего великие события...
- То есть вы хотите сказать, что были арестованы, - хихикнула Гарриет Грин.
- Я была задержана как важный свидетель, - поправила Виола Деллинг и благодушно
посмотрела на гостью.
Однако при этом было отмечено, что блюдо в ее руках дрогнуло и накренилось так, что
два или три печенья соскользнули на пол.
- Конечно. Вот почему детективы обходили всех нас подряд, задавая про вас очень
интересные вопросы.
"...говорит Федеральная радиостанция. Нам хочется поблагодарить изготовителя
сигарет "Бэкингем" табачную компанию "Пьедмонт" за то, что она в этот час любезно
уступила нам свое время на радио, чтобы дать возможность..."
Миссис Оркатт, пухлая и сияющая, поспешно затолкала в рот остатки печенья и
ущипнула за руку Гарриет Грин:
- Придержите язык, Гарриет. Ну конечно, она была арестована. Но разве вы не у нее в
гостях, разве вы не пьете ее грейпфрутовый сок? Мой сын, Вэл, вот он-то вовсе не был
арестован. Просто до сегодняшнего дня его держали в больнице из-за травмы головы. Он
уже признан...
"...обратится к вам из своего кабинета в Белом доме, и через мгновение вы услышите
его..."
- Ш-ш-ш! Сейчас он будет говорить! Тише! - Последние замечания были адресованы
главным образом миссис Оркатт, которая самодовольно кивнула и потянулась за
следующим печеньем. Виола Деллинг поставила блюдо на стол, произнесла на одном
вздохе: "Историческое событие!" - и села.
"Граждане Соединенных Штатов, друзья мои! - Президент говорил по радио, как будто
беседовал с ними, голосом приятным и непринужденным. Мэрион Вотер закашлялась, и
все сердито посмотрели на нее. - Надеюсь, вы не подумаете, что я слишком
злоупотребляю возможностями, которые это современное изобретение, радио,
предоставляет мне для общения с вами. Мне известно, что у всех вас есть собственные
серьезные дела и насущные проблемы; мне известно и то, что я один из множества слуг
общества, которых вы нанимаете для управления повседневной жизнью государства и для
проведения внешней политики. Будучи главой исполнительной власти, я стараюсь не
только не жалеть сил и способностей ради того, что, как я считаю, в наибольшей степени
отвечает высшим интересам правительства и государства, но также учитывать ваши
представления о правах и правосудии. До тех пор пока вы знаете, что я намерен делать, и
я имею достаточно четкое представление о том, что вы думаете об этом, подобная
система будет работать эффективно; однако иногда происходят некоторые события, в
результате которых у меня возникает неприятное чувство, что мы больше не понимаем
друг друга, и мне необходимо убедиться, что вы имеете четкое представление о целях и
намерениях моей работы и, таким образом, в свою очередь можете информировать меня и
других наших слуг общества о вашем мнении по тому или иному поводу. Для этой цели
радио - самый простой и удобный механизм.
Сегодня вечером мне хотелось бы поговорить с вами о войне. Большая часть великих
народов в Европе и Азии, с которыми мы и дружественные нам страны этого полушария
связаны сложными узами, называемыми современной цивилизацией, уже более года
вовлечены в свирепый, кровавый, братоубийственный конфликт.
Даже если бы мне подобало давать оценки, я бы не смог разумно истолковать
поднятые данным конфликтом вопросы: кто здесь прав, кто виноват и где проходит грань
между обороной и агрессией. Но если бы мне было по силам дать разумное толкование, я
конечно же не смог бы предложить на этой основе разумное решение.
Я не способен ответить на вопрос, кто начал эту войну и кто несет ответственность.
Несомненно только одно: они воюют".
Послышался грохот, а затем сдавленный вздох ужаса: миссис Оркатт уронила свой
стакан с грейпфрутовым соком.
- Умоляю, простите меня!.. - театрально воскликнула она. Раздалось "ш-ш-ш-ш!", и
миссис Оркатт умолкла.
"Таковы факты. Они воюют, и волны, порожденные этим гигантским столкновением,
сотрясают весь мир.
Наша страна - часть системы, политической и экономической, к которой приложен
импульс силы, и рано или поздно мы неизбежно почувствуем его. В любом месте Земли,
там, где стреляют пушки или с самолетов падают бомбы, будет подвергнуто разрушению
и что-то принадлежащее американскому гражданину; там, где пойдет на дно корабль,
волны поглотят и американскую собственность; в любом месте, где терпит крах
правительство, возникает опасность для американских капиталовложений".
- Боже, да он выступает за войну! - ахнул сенатор Коркоран.
Сенатор Рейд, хозяин огромной, богато украшенной гостиной, пыхнул сигарой и
ничего не сказал. Бронсон Тилни кончиками пальцев рассеянно водил по хорошенькому
запястью миссис Уилкокс, чья рука покоилась на подлокотнике кресла. Остальные
расположились кто где, всех одолевала послеобеденная лень, глаза беспокойно бегали
туда-сюда или смотрели вообще неизвестно куда, поскольку это было до невозможности
глупо - сидеть, уставившись в радиоприемник, даже в обставленной в стиле Людовика
XVI гостиной сенатора Рейда и его супруги.
- Джим, хватайся за соломинку и тони вместе с ней, - обращаясь к Коркорану, сказал
сенатор Стерлинг.
"И что хуже всего, друзья мои, в этой войне погибнут граждане Америки. Нет, наши
жертвы будут небольшими, но ведь и один человек - это очень много. С начала войны мы
уже потеряли более восьмисот наших соотечественников. Из них примерно семьсот
пересекли океан и воевали добровольцами на той или иной стороне, это были солдаты;
остальные погибшие - мирное население, главным образом пассажиры судов, ставших
жертвами подводных лодок и бомбардировщиков.
В виде займов граждане Америки предоставили воюющим нациям колоссальные
деньги, и, если их должники проиграют войну, мы, скорее всего, потеряем их. Теперь
несколько слов о нашей свободе передвижения. У нас есть граждане, достаточно
взрослые, чтобы стать избирателями, которые даже не слышали о существовании древнего
положения о свободе мореплавания, и мы пользуемся свободой воздушного пространства
только потому, что небо над нами принадлежит только нам, потому, что мы находимся в
безопасности, отделенные большим расстоянием от войны. Жизнь наших друзей и
родственников за границей подвергается постоянной опасности, и мы не можем связаться
с ними, а они с нами; наша внешняя торговля полностью разрушена, поскольку те, кто мог
бы купить наши товары, не имеют на то возможности в силу блокад, установленных их
противниками; те товары, которые мы привыкли получать из-за границы, оказываются
недоступными для нас в силу ограничений, произвольно навязанных нам зарубежными
недружественными силами.
Одна нью-йоркская газета в течение нескольких месяцев печатала на своей первой
полосе рубрику с броским заголовком "Посмотрим фактам в лицо"; там подробно
приводились все допущенные в отношении нас нарушения закона, ограничения и
провокационные оскорбления, о которых я только что сообщил вам в самых общих чертах.
Таковы факты, и мне это известно. Автор статьи приводит эти факты, а затем снова и
снова повторяет, что мы должны вступить в войну. Об этом же заявляют многие другие
газеты и иные средства массовой информации. Тысячи граждан Америки, и среди них
признанные вожди нации, заявляют, что мы должны вступить в войну. Что же касается
меня лично, то я, выступая по различным поводам, достаточно четко выражал свое
отношение к войне. Но очевидно, сейчас я должен прямо и недвусмысленно, так, чтобы не
возникало и тени непонимания, изложить свою позицию по данному вопросу. Друзья
мои, я утверждаю, что мы не должны вступать в войну".
Сенатор Стерлинг взвился с кресла.
- Ну как? - закричал он. - Джим, да теперь ему все печенки исклюют, а? А что будет с
вашей собственной печенью?
Коркоран даже не взглянул в его сторону. Бронсон Тилни поглаживал запястье Сьюзен
Уилкокс.
- Вот с этого места он и запел свою лебединую песню, - проворчал Мартин Дрю.
Он сидел в самом удобном кресле, какое только было в библиотеке Гриннела, его
раненая нога покоилась на табурете с подушкой, пара костылей лежала на полу в
непосредственной близости от него. Старый, убеленный сединой Джордж Милтон
возлежал на диване, Вормен стоял возле окна, а Дэниел Каллен и Калеб Рейнер тоже
сидели в креслах. Нигде не было видно радиоприемника: миссис Хартли Гриннел, дочь
Джорджа Милтона, распорядилась поставить его в книжный шкаф и закрыть решеткой.
Услышав замечание Мартина Дрю, Вормен покачал головой, повернулся к пепельнице,
стряхнул в нее пепел с сигареты и вновь уставился в окно.
"...Такова моя позиция: мы не должны вступать в войну. Мне бы хотелось защищать
или утверждать правоту моей позиции двумя способами. Во-первых, те, кто по ряду
различных причин требует войны и с этой целью приводит самые разные аргументы,
заслуживают того, чтобы им ответили.
Есть немало людей, утверждающих, что войну начала Япония, что это аморально и что
она должна быть наказана. Я уже как-то отвечал на этот вопрос. У меня нет никакого
сомнения, что спустя двадцать лет историки будут спорить о том, кто начал войну.
Поэтому я не имею никакого желания вести крестовый поход за чистоту морали в
условиях, когда не только мораль, но и самые факты не могут быть признаны
бесспорными.
Есть и те, кто говорит о бессмысленной гибели американских граждан. Я отвечаю:
конечно, подобное имеет место, но надеюсь, что лаконичность моего ответа не будет
использоваться как доказательство моей неспособности к состраданию. Все дело в том,
что в данном случае сострадание - это все, что нам остается. Вообразите, что было бы,
если бы мирный гражданин нейтральной страны отправился погулять по Ватерлоо в
разгар великой битвы? Был бы он при этом убит? Да. Выразило бы правительство его
страны протест против такого акта жестокости? Конечно нет, ведь он оказался на поле
боя в момент сражения, следовательно, ответственность за последствия ложится на него.
Однако битва при Ватерлоо состоялась более ста двадцати лет тому назад. В четвертом
десятилетии двадцатого века поле боя больше не представляет собой холм, долину и
излучину реки; теперь полем боя становится континент, земное полушарие, океаны и
небеса. Если государства Европы ведут войну и если гражданин Америки садится на
корабль с тем, чтобы пересечь океан, он в полном смысле слова оказывается на поле боя,
как тот гипотетический любитель прогулок по Ватерлоо. Неоспоримо очевидным
является то обстоятельство, что современные методы ведения войны растянули границы
поля боя до такой степени, что они охватывают все моря и сушу Земли, затихая только у
границ нейтральных государств, в отношении которых есть уверенность, что они смогут
защитить свой нейтралитет; и как бы яростно мы ни пытались протестовать против этого
расширения владений войны, и что бы мы ни сделали или ни сказали, нам не по силам
изменить такое положение вещей. Мы можем воевать, если мы так решим, и победить
врага; однако воевать в попытке загнать все ужасы войны на уютное поле боя
девятнадцатого столетия - это донкихотство.
Американские граждане рискнули прогуляться по полю боя и были убиты. Я
оплакиваю их и сострадаю всем тем, кто любил их. Вы все сострадаете им, друзья мои.
Есть также и те, кто говорит - одни открыто, другие намеками, - что мы должны
вступить в войну, чтобы защитить нашу внешнюю торговлю, наши зарубежные
капиталовложения и гигантские деньги, которые были предоставлены определенным
воюющим сторонам. Я полагаю, что для кого-то из вас подобная позиция выглядит
вполне разумной. Мне же кажется, что она не выдерживает никакой критики, и мне
трудно говорить на эту тему с должной сдержанностью и терпением. Разве то, что мы
вступим в войну, обеспечит желаемый результат? Как было в той последней войне, в
которой мы приняли участие? Тогда мы тоже предоставили гигантские займы. А потом
начали воевать и предоставили дополнительные займы. Мы и наши союзники победили.
Восхитительно, мы спасли свои займы и капиталовложения, а также внешнюю
торговлю, и всего-то это обошлось нам в какие-то жалкие пятьдесят тысяч молодых
американцев убитыми и ранеными. Восхитительно! Но вернули ли нам тогда деньги,
полученные в порядке займа? Мы получили их? Получим ли мы их хоть когда-нибудь?
Нет. Наши расчеты не оправдались. Однако в основе моего возражения лежит другой
аргумент. Этот, я полагаю, тоже довольно неплох, но, по моему мнению, есть более
веские доводы. Даже если можно было бы надеяться, что наше участие в войне сохранит
наши капиталовложения, я все равно сказал бы "нет"! Когда человек, будь он
американцем, англичанином или кем угодно, дает взаймы или вкладывает деньги в чужую
страну, ему следует знать, что среди прочих возможных опасностей существует риск, что
эта страна может оказаться ввергнутой в войну. Но это его риск; если он при этом
выиграет, это его выигрыш; если проиграет - его потеря. Говорю вам, друзья мои, я не
жалел сил и времени, чтобы рассмотреть эту проблему со всех сторон.. И теперь могу
сказать только одно: пока я остаюсь на посту главы исполнительной власти вашего
правительства, ни один американский мальчик, вооруженный винтовкой и готовый к
смерти, не будет послан на чужую землю, чтобы пролить там свою кровь в качестве
залога под ваши займы. Ни один займ на земле не стоит этого!"
Пристраивая раненую ногу поудобнее, Мартин Дрю хмыкнул и свирепо проворчал:
"Умен, умен, ублюдок".
Подобно паре комедиантов, с комической синхронностью реагирующих на поданную
реплику, Дэниел Каллен и Калеб Рейнер одновременно начали жевать свои сигары. Д.Л.
Вормен швырнул окурок сигареты в распахнутое окно, повернулся, молча пересек
библиотеку, подошел к дивану, на котором лежал старый Джордж Милтон, и остановился,
глядя на него.
Джордж Милтон храпел.
- Старик дело говорит. Ты отдаешь себе отчет в том, что сидишь за столом, за которым
он написал все это? - спросил Чик Моффет.
- Помолчи, - буркнула Альма Кронин.
Чик подошел к радиоприемнику и повернул регулятор, чтобы чуть-чуть увеличить
громкость. К столику была прислонена толстая трость для прогулок. Глядя на нее, Чик
улыбнулся. Наверное, он оставит ее себе как сувенир. Было бы очень сложно взять ее с
собой в гараж на Мэриленд-авеню, да и в любом случае у президента тростей много.
"...Есть и такие, кто говорит, что брошен вызов нашему суверенитету и что мы должны
подтвердить его.
Это я полностью отрицаю. Не нарушены ни целостность нашей территории, ни наши
границы; никто не посягает на нашу собственность. Также не было нарушено ни одно из
наших прав как суверенного государства. Я уже говорил о громадной протяженности
театра военных действий, обусловленной современными средствами и способами ведения
боя. Это - факт, на природу которого не в силах повлиять ни одна из возможных побед,
одержанных нами. По этой причине теперь перестали существовать некоторые из прав,
которые ранее присущи суверенной нации. Но поскольку они не являются жизненно
важными, мы, и я в этом уверен, вполне обойдемся без них.
Слышал я и тех, кто утверждает, что под сомнение поставлены наша честь и наше
национальное достоинство. Что же, представления о чести и достоинстве - понятия
глубоко субъективные. По отношению к тем, кто искренне думает так, к тем, для кого
патриотизм не является последним прибежищем негодяев, я испытываю самые теплые и
сердечные чувства, но я не разделяю их точку зрения. Могу сказать только одно: я не
считаю, что опозорены звание и институт президентства Соединенных Штатов Америки,
я не считаю, что опозорена моя страна. А вы? Скажите честно, вы так считаете? С тех пор
как началась эта война, скажите, случилось ли что-нибудь такое, сделал ли кто-нибудь из
нас то, после чего нам будет стыдно смотреть в глаза немцу, англичанину, русскому или
японцу и говорить: "Я - американец"? Но я могу сказать, что мне не стыдно смотреть
людям в глаза, надеюсь, и вам тоже.
Я говорил, что хотел бы защищать или же отстаивать правоту своей позиции двумя
способами. С первым я покончил. Перейдем ко второму.
Я не отношусь к тем, кого часто рассматривают в качестве объекта для насмешек и
кого принято называть пацифистом. Я не согласен с ними в том, что нельзя ничего
решить с помощью насилия. Если на меня набросится какой-то безумец и я или же кто-то
другой застрелит его, этот акт насилия определенно решит, что я не умру, во всяком
случае, в данной ситуации. Если неизбежен выбор между тем, жить ли мне или тому
безумцу, я не стану колебаться. Точно так же в случае, если какой-то внешний противник
создаст угрозу нашим правам и свободам, земле, на которой мы живем, или же самому
нашему существованию как единой нации, я буду горд тем, что мой пост Верховного
главнокомандующего нашей армией и военно-морским флотом предоставляет мне
возможность управлять насилием, необходимым, чтобы подавить и уничтожить
противника. Я уверен, что, если применение силы становится неизбежным, ею нужно
воспользоваться без промедления, решительно и безжалостно. Я уверен, друзья мои, что,
если, не дай бог, подобный случай представится, вам не в чем будет упрекнуть меня.
Сейчас же я говорю, что время еще не пришло. Я верю и надеюсь, что оно не придет,
если воюющие страны поймут, что мы не станем проливать свою кровь, чтобы защищать
собственность, которая оказалась на пути бушующего в Европе урагана ненависти и
зависти, а также свою честь, при том, что у нас нет оснований считать ее опозоренной;
если они также поймут, что мы быстро отразим любую попытку напасть на нашу землю.
Печально отмечать этот недостаток человеческого мышления, согласно которому
намерение совершить насилие и готовность к этому признаются необходимыми. Однако
нам приходится оставить подобные рассуждения для философствований в часы досуга, а
сейчас мы должны быть уверены в том, что все американцы морал
...Закладка в соц.сетях
