Жанр: Детектив
Монастырь книги 1-2.
...й весьма профессиональной, качественной, но
все равно в ней наличествовал некий оттенок искусственности и искренности
не до конца.
- Ну что, ты... Что, ты... - слов утешения Николай не находил, да и не
нужны они были в любом случае, будь это поведение притворным или, наоборот,
нелицемерным.
- Я... Я боюсь... - всхлипывала девушка.
- Да чего тебе бояться?.. Это же там, за забором, за колючкой, за высокими
и мощными стенами... Не плачь, милая...
- Козел! - с ненавистью вдруг выплюнула Ксения и отпихнула от себя Кулина.
- У меня подругу мочканули! Понял, ты!..
Не обращая внимания на "козла", за что с кем угодно другим Куль немедленно
разобрался бы, хотя по воровским понятиям действительно был "козлом",
бесконвойник, преодолев сопротивление упершихся в его грудь ладоней, вновь
крепко прижал к себе девушку. Та разрыдалась еще сильнее, втискиваясь в
волосатую грудь Николая, слово желая проскользнуть прямо внутрь, сквозь
ребра, в грудную клетку и спрятаться там, между легкими и сердцем,
скрываясь от ужаса, который непременно останется снаружи.
- Она здесь, в женской зоне была... - голос доносился невнятно и Куль
скорее угадывал во всхлипах слова, чем действительно слышал членораздельную
речь. - Я навещала ее... А сегодня утром... Ночью ее убили!.. Падали, суки,
прошмандовки! Ненавижу!
Кулин все пытался сообразить, как надо отреагировать на эту эскападу, то ли
обнять покрепче, то ли забормотать нечто невнятное и ласковое, но Ксения
сама подсказала выход:
- Коленька, люби меня! Люби!..
И девушка, резко отстранившись, сдернула с себя простыню и замерла,
обнаженная, перед бесконвойников в позе прекрасной морской звезды. Куль не
заставил просить себя дважды. Несмотря на некоторую усталость, плоть
отреагировала автоматически и, когда Николай распластался накрыв своим
телом тело хозяйки, направлять рукой уже не было необходимости. Но на этот
раз удовольствия от секса никто из партнеров не получил. Кулин кончил лишь
тогда, когда понял, что больше нет смысла повторять эти монотонные
движения, которые превратились в подобие бессмысленной работы, тупой и не
дающей ничего ни уму, ни сердцу.
- Ты прости меня... - проговорила Ксения когда бесконвойник, глубоко дыша,
лег на спину.
- За что? - без удивления поинтересовался Куль.
- Что я про нее вспомнила.
- Так не вспоминай. - посоветовал Николай и понял, что сказав так выдал
свое всепоглощающее равнодушие. Но девушка, казалось, восприняла эту
рекомендацию со всей серьезностью:
- Не могу. - Ксения смотрела в потолок сухими глазами, - Она... Короче, я
помогала ей там... Это по вашему называется "гревы". Я такой канал нашла!..
Такой канал!.. Стопроцентно безопасный! И вот, все рухнуло.
- Да жизнь-то не кончается... - подал голос Кулин.
- Да... - рассеянно согласилась девушка, - Но ты не представляешь сколько
всего на нее было завязано. Как я теперь - не знаю...
- Может, образуется?..
- Через нее бабки шли. Столько!.. Я никогда таких сумм и в руках-то не
держала! Я и не представляла, что зечки такие богатые!.. И вот...
"Вот чем, оказывается, - сверкнуло в голове у бесконвойника, - объясняются
все ее перестановки."
Протянув руку, Куль положил ладонь на макушку Ксении и погладил. Та
замолчала, поняв, что сказала, наверное, что-то лишнее.
- Коля...
- Что? - бесконвойник уразумел, что хозяйка теперь, выболтав свою тайну,
всецело зависит от его порядочности, или от того в плотном ли контакте
работает он с кумом, и работает ли с ним вообще, поэтому, чтобы не
испортить отношения, Николай должен пройти проверку на лояльность.
- Ты... - фраза давалась девушке с трудом, она буквально выдавливала из
себя слова, - пообещай, что никому ничего не расскажешь!
- Мамой клянусь! - выпалил Кулин.
Ксения внезапно приподнялась на локте и пристально уставилась на
бесконвойника:
- Не пойдет.
- Почему? - ошарашено заморгал Николай.
- Ты сколько чалишься? - приподняв бровь и подпустив ехидства в голос
поинтересовалась хозяйка.
- Третий год.
- И не знаешь, что для зека мать - тюрьма? Тюрьмой клянешься?
- Знаю... - насупился Куль, сообразив, какую двусмысленность он сейчас
невольно ляпнул. - Но... Лады. Хочешь, на пидора побожусь? Хочешь?..
Но Ксения прервала:
- Жизнью. - коротко сказала девушка.
Николай едва смог сдержать глупую ухмылку. Жизнью, естественно, он дорожил,
но клясться ею всегда считал безрассудством. Ну, не полезет же он, в самом
деле, в петлю, если нарушит эту клятву? Не средние же века на дворе? Да и
похоже это все было на какую-то дешевую мексиканскую мелодраму, а их Кулин
не переносил органически. Однако сейчас бесконвойник приложил немало усилий
чтобы состроить серьезную физиономию и, насколько мог торжественно,
проговорил:
- Клянусь своей жизнью, что не раскрою никому твоей тайны!
А про себя подумал, что в начале такой вычурной фразы не хватало сказать
еще и "торжественно". Но и без этого получалась сцена "в пионерском
лагере".
Хозяйка, вроде бы, не обратила внимание на подозрительные паузы в разговоре
и приняла зарок обняв Николая и чмокнув того в щеку. Она, удовлетворенная,
улеглась обратно, а Куль принялся размышлять.
Он не только слышал о соседней женской зоне-монастыре, но и несколько раз
проезжал мимо. При всем при том, Николай никогда не слышал о
бесконвойницах. И не мудрено, если мужская зона была общего режима, то в
той, где содержались дамы, режим был усиленный. Насколько знал Куль по
базарам бывалых потюремщиков, условия содержания на них отличались
незначительно, ограничивались количества писем, которые мог отправлять
осужденный, уменьшались количества свиданок, дачек и ларей, а во всем
остальном - зона она и есть зона. Но, как видно, с "усилка" работать на
волю не выпускали.
Как же тогда Ксении удавалось так плотно общаться со своей подругой? И
какие макли она крутила, если, как девушка сама оговорилась, речь шла о
больших деньгах? Не удалось же ей, в самом деле, монополизировать
подпольные поставки заварки?
Все эти вопросы так и крутились на языке у Николая, но задав их он, тем
самым, показал бы свою заинтересованность в девушке, не как к личности, а
как к дельцу нелегального бизнеса и вряд ли это ей понравилось бы. Прикинув
варианты, Кулин нашел, как ему показалось, приемлемый ход для
удовлетворения своего любопытства.
- Может, я могу тебе как-то помочь? - предложил бесконвойник.
Ксения скосила глаза на бесхитростное лицо любовника.
- Я же каждый день хожу в зону. - простодушно продолжал Куль, - Кручу свои
макли. Чай, там, переправляю... Еще чего... Мог бы и твое...
Такой реакции Николай от девушки никак не ожидал. Она сперва покраснела,
будто сдерживая рыдания, но потом барьер рухнул и комнату заполнил дикий
истерический смех.
Бесконвойник, недоумевая, отстранился. Успокоившись, и вытерев уголком
простыни выступившие слезу, Ксения, все еще давясь от непроизвольного
похохатывания, сумела выговорить:
- Ой, Коленька, прости!.. Прости меня, дуру!.. Я, просто, представила, как
мой товар будет у вас расходится!
- Что? Не проканает?
- Совсем никак!
- А-а! Какие-то ваши женские штучки?
- Можно и так сказать... Ну, очень уж эта штука специфическая...
- Понимаю... - пробормотал Кулин, ничего на самом деле не понимая. Ну что,
пытался он лихорадочно сообразить, можно нелегально переправлять к бабам, и
иметь нехилый навар, причем такое, на что ни один мужик не клюнет?
- А если пидорам?.. - брякнул бесконвойник и чуть не прикусил язык. Уж нет,
до торговли с "петухами" он не опустится!
- У них у самих этого добра в избытке! - махнула рукой Ксения, опять
отправив зека в бесплодные раздумья, сопровождавшиеся очередной сигаретой.
Лишь когда Куль загасил окурок в пепельнице, девушка смилостивилась.
- Ничего-то вы, мужики в женских делах не сечете! - Ксения укоризненно
покачала головой. - Косметика. Ради нее бабы готовы на все. Особенно за
такую, которой торговала я...
- Импортная, небось? - понимающе закивал Николай.
- Франция, Гарнье. Все натуральное, с омолаживающим эффектом, морщины тоже
разглаживает. Мечта.
- Да уж, на такой хрени у нас не наваришь, - согласился Кулин. - Но мое
предложение в силе. Надумаешь у мужиков макли навести - так я завсегда.
- За полста процентов?
- Ушлая ты девка, - бесконвойник погрозил Ксюше пальцем, - Я свой навар при
любом раскладе не профукаю, не боись...
- И он еще говорит за ушлость! - с притворным ужасом хозяйка замахала на
гостя руками.
Вскоре уже настало время расставаться. Николай не смог понять, когда же
Ксюша успела собрать ему огромный целлофановый пакет всякой домашней снеди,
как и в свои прошлые приезды, Зная тюремные правила, она ни разу не
положила туда ничего "запрещенного". Хотя, если бы у шмонающих прапоров
было бы плохое настроение, отмести они могли сразу все, не глядя.
С третьей попытки заведя свой ""зилок"", Николай выехал за ворота и,
обернувшись на стоящую в проеме девушку, помахал ей из окошка. Почему-то
ему вдруг показалось, что видит он ее в последний раз, и от этого
заскорузлое сердце бесконвойника неожиданно защемило.
Кулин ехал медленно. Его не покидало ощущение какого-то надлома в его
отношениях с Ксюшей. Казалось, сегодня она впервые была с ним неискренна.
Нет, сексом зек был весьма доволен. Сексом, едой, самой теплой атмосферой,
по которой он истосковался за многочисленные месяцы, проведенные в неволе.
Но, несмотря на все положительные моменты, зеку было отчего-то тревожно. Он
чувствовал, что последний визит разительно отличался ото всех предыдущих,
несмотря на то, что все, вроде бы, было как обычно.
Хотя кулинское предвосхищение опасности было развито в меньшей степени, чем
у его семейника, Семихвалова, и его хватило для того, чтобы понять, что на
сей раз Николай крупно куда-то вляпался. Вспоминая все разговоры с Ксюшей,
бесконвойник не мог избавиться от впечатления, что все они являлись хорошо
отрепетированными и блестяще сыгранными композициями. Сейчас, возвращаясь
по слякотным весенним дорогам в колхозный гараж, Куль вновь почувствовал
себя как в тюрьме. Словно сидел он не в трясущейся по ухабам машине, а в
беспредельной хате, где на него в любую секунду могли наехать, и тогда надо
будет напрягать все силы, и умственные, и, пожалуй, физические, чтобы не
дать себя в обиду.
Но пока наезда не произошло, можно тревожно подумать и оценить и ситуацию,
и варианты.
Бесконвойник, привыкший не доверять никому и позволивший себе расслабиться
у сладкой, податливой, ласковой Ксюшеньки, уже клял себя за это последними
словами. Не было ни малейших сомнений, что макли, которыми занималась эта
молодица не столь безобидны, как дорогая французская косметика. И ее
рассказ о гибели зечки, хотя и затронул лишь на мгновение какие-то струны в
душе Кулина, этот момент позволил хозяйке прекрасно на них сыграть. Николай
не сомневался, что Ксения не преминет воспользоваться его благородно-глупым
предложением о помощи и использует опрометчиво раздающего клятвы и обещания
бесконвойника на полную катушку.
Но если базар про смерть зечки правда, то, возможно, и Куля, в случае
раскрытия Ксениного бизнеса, могут поставить на перо, если не хуже. Так в
чем же он состоит, черт подери?
Чем дольше размышлял Николай, тем меньше нравилась ему ситуация в которую
он попал. Получалось, что мокрощелка с самого начала водила его как бычка
за кольцо в крайней плоти! И он, распустив сопли из спермы, велся как
миленький!
Такого позора зековская часть рассудка стерпеть не могла. Когда до Куля
дошел, наконец, весь ужас его положения, первым порывом было развернуться
и, наплевав на все, повесить на себя еще и мокруху. Но порыв прошел после
взгляда на часы. До проверки оставалось всего ничего и зеку следовало
поднажать, если он не хотел лишиться своего привилегированного положения.
Слегка успокоившись, уже в автобусе, везущем зеков в "дом родной", Николай
решил все оставить как есть. Прежде чем делать какие-то выводы следовало
посмотреть, в какую именно игру пытается вовлечь его случайная полюбовница.
Манипуляции манипуляциями, но если риск действительно стоит того, почему бы
и не подработать?
ГЛАВА 4
Слухи и сплетни.
1.
Кум на женской зоне.
Встав, провожая Авдея Поликарповича, Лакшин так и остался, даже когда за
"хозяином" давно захлопнулась дверь. Несмотря на все свои ухищрения,
несмотря на ловкую игру ума, впрочем, в пределах некоторого комплекта
стереотипов, кум вдруг почувствовал себя совершенно беспомощным.
Это состояние было для майора настолько непривычным, что он, не зная, что с
ним делать и как справляться с подобной напастью, незаметно сам для себя
стал отыскивать и находить оправдания всем своим действиям последних дней.
Расследование, поиск дневника, визит к фотографу, допрос всего восьмого
отряда, договор с Крапчатым, осмотр трупов, разговор с замполитом, поиск
контактов убитых, женские трусики в кулаке мертвого Сапрунова, все события
прошедших дней, как перемешанные слайды, на мгновение показывались перед
внутренним взором Игната Федоровича, исчезали, появлялись вновь. Ему
казалось, что он до сих пор не совершил никаких ошибок, об этом говорил
весь многолетний опыт Лапши. Ошибок - да, но тот же опыт подсказывал, что
кум чего-то недоучел. Чувствовалось, что он не обратил внимания на какой-то
самоочевидный факт, достаточно ключевой, чтобы зацепиться за него и
распутать весь клубок. А сейчас этот невидимый факт, словно длинный волос,
попавший в глаз, раздражал, доставлял распознаваемое неудобство, но поймать
себя не давал.
Внезапно майор поймал себя на мысли, что он, в силу каких-то неведомых
причин, отупел. Это прозрение настолько возбудило Лакшина, что он,
поддавшись мимолетному импульсу, изо всех сил врезал кулаком по деревянной
панели, которые покрывали стены его кабинета. Боль слегка привела
оперативника в чувство.
"Этак можно невесть до чего додуматься!" - промелькнуло в его голове.
За срок службы в разных зонах Игнат Федорович не раз попадал в разные, на
первый взгляд, тупиковые ситуации, но выход находился всегда. Стоило лишь
ненадолго отвлечься и дать фактам самим занять подобающие им места в
головоломке. И сейчас, осознав, что до разрешения загадки тайных ходов
остался шаг другой, майор резко пришел в себя.
Взглянув на часы, он понял, что непозволительно долго занимался
саморефлексией. Зверев ушел уже полчаса назад, а дело не делалось.
На этот момент единственной зацепкой, несообразностью были трусики в кулаке
второго убитого зычка. Этим предметом белья мог ранее обладать и пидор,
причем не простой, а личный "женщина" какого-то крутого блатного. Другие не
могли позволить себе иметь такие "символы профессии". Но ни Гладышев, ни
Сапрунов, зная местные порядки, вряд ли стали бы якшаться с этой породой
опущенных, будучи в курсе, что за такими поползновениями может
воспоследовать. Кроме того, даже если первый из них и вступил в контакт с
таким "петухом", судя по сведениям, полученным от зеков, знавших Гладышева,
он не стал бы домогаться его сексуально.
Конечно, там, внутри стен, или на замурованном этаже прекрасное место для
оргий, но зачем туда лезть с опущенным, если его можно попользовать и в
более доступных местах?
Размышляя так, Игнат Федорович по иному взглянул на казавшиеся раньше
смешными доносы про женские крики и стоны на четвертом этаже. Теперь куму
стало ясно, что эти факты действительно имеют место. Но подозревать, или
почти точно знать о факте оргий, и схватить за причинно-следственные места
их участников - два разных дела. А без второго, то бишь выявления
участников оргий и, без сомнений, убийц, знание об их наличии было для
Лакшина почти бесполезным, лишь давая своим наличием позыв к немедленным
действиям. Только каким?
Надо искать женщин, как во всей классической детективной литературе. От
этой мысли Лакшин хмыкнул. А чего их искать? Они же рядом. Шесть километров
- и вот он, женский лагерь. Почти наверняка женщины оттуда!
Сетуя, что не подумал об этом раньше, Игнат Федорович опрометью выскочил из
своего кабинета и уже через десять минут ехал на тряском зоновском
"козлике" по бетонке.
Кума женского лагеря, Илью Сергеевича Типцова, майор знал не слишком
хорошо. Несмотря на то, что они неоднократно встречались в Хумске на
разного рода совещаниях работников ИТУ, да и работали в непосредственной
близости друг от друга, тесного контакта между оперативными работниками не
получалось. Типцов, носивший невесть откуда взявшееся прозвище Парафин,
всегда был замкнуто-агрессивен. Лапша всегда опасался подобных людей,
резонно подозревая, что за таким поведением скрывается либо природная
глупость, либо самовлюбленность, вещи, впрочем, достаточно сильно связанные
одна с другой.
Вспоминая, что же ему известно об Илье Сергеевиче, кум без труда смог
вспомнить лишь две истории. Первая о том, как Парафин едва не уговорил
начальника своей колонии принудительно ввести для всех зечек пирсинг. Идея
заключалась в том, чтобы всем женщинам детородного возраста навесить на
половые губы финские замочки, снимая их лишь на время длительных свиданий,
дабы воспрепятствовать царившему в лагере, с точки зрения Типцова,
разврату. Официально становила борца за нравственность лишь финансовая
сторона дела. Но на самом деле все было веселее. Стоимость проделывания
дырок была невелика, но из-за этой гипотетической операции было бы потеряна
масса рабочих человеко-дней не только зечек, но и самого кума, ибо снимать
и одевать замки ему пришлось бы не два раза в год у одной бабьей особи, а
гораздо чаще, на чем настаивала тамошняя врачиха, объяснившая Типцову
некоторые особенности женской физиологии. Никому иному, кроме себя, Парафин
не мог доверить операцию по размыканию преград во влагалище и перспектива
ежедневно отвлекаться на это не менее сотни раз, да еще и пачкаться при
этом в чужой крови охладила пыл кума. Он отказался от своей затеи, сделав
вид, что финансовое положение лагеря не позволяет закупить должное
количество замков.
Вторая байка была менее забавной, ибо ее последствия коснулись и самого
Лакшина. В позапрошлом году Илья Сергеевич, желая выслужиться перед
грядущей комиссией из ОУИТУ еженедельно устраивал по всему лагерю
грандиозные шмоны. Их итогом стала гигантская коллекция "машин", заточек,
самодельных фаллоимитаторов, запрещенной косметики, разных сортов чая и
"деловья". Всю эту кучу Парафин гордо представил проверяющим. Но вместо
благодарности за добросовестную оперативную работу, Типцов схлопотал
выговор за то, что позволил запрещенным предметам появиться у себя в лагере
в таких астрономических количествах. Из-за этого последовало несколько
постановлений, призывающих больше внимания уделять профилактике нелегальных
контактов зеков с волей. Лакшин, как обычно, проигнорировал их, считая, что
чем больше закручены гайки, тем сильнее давление пара. За это свое особое
мнение он едва не поплатился, когда его начальство из города решило
совершить набег на его зону. Игнату Федоровичу тогда повезло: за время
хмурого противосидения его и прибывших, городские шмональщики не смогли
выявить ни одного водилу, занимавшегося нелегальными поставками чая. После
этого случая кум лично провел беседу с каждым из шоферов и представителями
поставщиков или получателей продукции, посещавших его лагерь. Результатом
стало то, что Игнат Федорович сильно пополнил свой список зычков,
контактирующих с волей.
Но обиду на туповатого коллегу Лакшин затаил. Даже не обиду, так как
закончилось для него самого это приключение с положительным балансом, а
легкое презрение, из которого вытекло правило для самого себя - никогда не
связываться с этим человеком. Но сегодня Игнат Федорович вынужден был
поступиться этим принципом.
Подъезжая к женской колонии, кум сразу понял, что творится нечто неладное.
У ворот, ведущих в монастырь, стояли полностью экипированные солдаты.
Каски, прозрачные щиты, у каждого автомат. Затормозив у последней шеренги,
Лакшин вышел.
- Что туту такое? - поинтересовался кум у ближайшего рядового.
- Кажись, зечки бузят... - ответил тот покосившись. От этого движения шлем
слегка повернулся и солнечный блик от забрала на мгновение ослепил Лапшу.
- Давно стоишь?
- С утра. Как подняли, так и паримся тут. Даже не покурить...
- Почему разговоры!? - из ниоткуда возник взъерошенный старший лейтенант.
- Товарищ старлей, - оперативник сразу переключил внимание командира
подразделения на себя, - я хотел бы узнать почему здесь этот парад? И,
заодно, почему вы не приветствуете старшего офицера?
- Простите, товарищ майор! - старлей лениво отдал честь, как отмахнулся от
летучего кровопийцы и выжидательно посмотрел на Игната Федоровича.
- Майор Лакшин. - Представился кум, - Начальник оперчасти учреждения АП
14/3.
- А, сосед... - вояка осклабился. - А ваши все там, - последовал медленный
жест, в результате которого большой палец старлея показал на монастырскую
стену. - Вас ждут что ли?
Лакшин не стал спорить, кивнул и, заставив командира посторониться,
решительно зашагал вдоль солдатских рядов.
Дверь рядом с воротами оказалась раскрыта. Войдя внутрь, во влажную
прохладу монастырской стены, кум не обнаружил решительно никого. Игнат
Федорович уже бывал в женском лагере. Расположение зданий здесь было
совершенно иным, нежели в его учреждении, но кабинеты администрации, по
традиции, также находились в ограждающей зону дебелой стене. Простучав
двери начальника колонии и всех его заместителей и не получив ответа, Лапша
хотел, было, спуститься вниз, но внимание его привлек вид за окном. Там, на
нешироком плацу стояли зечки. Судя по тому, что строй не помещался на плацу
целиком, и был изогнут буквой "Г", на улицу выгнали все население лагеря.
Между отрядами метались бабы-прапора и дубинками поднимали уставших стоять
женщин. Одну, которая, как видно, наотрез отказалась выполнить приказ,
прапорщицы подхватили под руки и потащили на вахту.
- Гражданки осужденные! - из-за стекла голос доносился слегка невнятно, но
Игнат Федорович узнал интонации Типцова. - Еще раз призываю вас: проявите
благоразумие! Пусть виновная в смерти вашей подруги сама выйдет к нам!
Последовала пауза. Майор осмотрел плац и не нашел на нем фигуры местного
кума. Тот, очевидно, вещал из радиорубки. Непокорную же женщину уже
подволокли к двери на вахту, прямо под Лапшой и он поспешил вниз.
- Гражданки осужденные! - вновь загромыхал голос Ильи Сергеевича. - Если у
убийцы нет совести, то пусть любая, кто о ней знает, укажет на преступницу!
Обещаю немедленный перевод в другую зону и досрочное предоставление на УДО!
Игнат Федорович едва не рассмеялся: взывать к совести зечек мог только
Парафин. Никто иной до такой нелепости не додумался бы. Да и обещания кума
были, как говорят зеки, порожняком. На его "немедленно" должно было уйти не
менее недели, а то и двух. А за это время в его лагере, безо всяких
сомнений, прибавилось бы трупов.
Снизу, резко, словно кто-то включил телевизор на излишне натуралистической
сцене изнасилования, послышались истошные вопли:
- Ах, ты, сучка!
- Да я тебя!..
- Манда позорная! А-а-а! Чтоб твои дети уродами стали! Чтоб тебе век хуя не
видать! А-а-а!
- Что здесь происходит? - Лакшин внезапно для прапорщиц вынырнул из-за угла
и застал немую сцену: принесенная зечка лежала на полу, словно огромная
пегая собака, выставив вверх все конечности, пытаясь защититься от
охранниц, одна из которых держала несчастную за ногу и готовилась нанести
удар дубинкой, а другая, держа свой "демократизатор" обеими руками,
наподобие двуручного меча, собиралась опустить его на локоть осужденной.
- Да вот, нарушительницу в чувство приводим... - с недовольным видом, будто
ее отвлекли от любимого занятия, ответила, выпрямляясь, одна из прапорщиц.
Вторая, не отвечая, вперилась угрюмым взглядом на майора. Игнат Федорович
понимал, что в данном случае и буквально и фигурально лезет со своим
уставом в чужой монастырь, но дело тут было совсем не в рыцарских чувствах,
просто ничего более омерзительного, чем женская драка Лакшин за свою жизнь
не видел, и беспристрастно смотреть на избиение женщины, пусть даже и
осужденной, не хотел.
- Приводите!.. Как же!.. - заверещала зечка, - У меня "дела" третий день!
Меня лепила от промки освободил! Я стою-то с трудом! А эти коблихи!..
- Молчать! - рявкнула молчавшая доселе прапорщица и замахнулась на лежащую
черным фаллосом дубинки.
- Прекратить! - вмешался Лапша. Охранница повиновалась, но видно было, что
далось ей это с трудом. Она вперилась в оперативника ненавидящим взглядом
гиены, у которой некто пытается отнять облюбованный кусок падали и
прошипела:
- Я доложу о вашем вмешательстве во внутренние дела колонии...
- Докладывай, - скривился кум, изображая на лице мину высокомерного
пренебрежения. - Но не забудь, что если я доложу о твоих методах обращения
с осужденными...
Лапша не закончил, узрев в глазах прапорщиц именно ту степень страха, на
которую рассчитывал, давая отпор зарвавшимся охранницам.
- Где Типцов? - поинтересовался Игнат Федорович у притихших баб.
- Там, - махнула рукой с дубинкой одна из прапорщиц, - На третьем этаже.
- Хорошо, - прищурился оперативник и одновременно несколько приподнял
верхнюю губу, придав тем самым своему лицу гримасу великого презрения, - А
за тем, что будет с этой осужденной...
- Акимова я, - быстро, словно боясь, что ей заткнут рот тупым концом
дубинки, болтающейся в опасной близости от лица зечки, выпалила та, - Мария
Велиоровна.
- Гражданкой Акимовой, - повторил кум, не отводя взгляда от охранниц, - я
проверю лично. Все ясно?
- Так точно, - понурым нестройным хором ответили бабы.
Поднявшись на пролет, Игнат Федорович прислушался.
- Ну, давай, вставай! - приглушенный расстоянием голос был зол до предела.
- А кто это был? Что за хрен с горы?
- Кум мужской зоны.
- Думаешь, стукнет на нас?
- Хрен его знает. Он такой, себе на уме... Психолог, мать его!..
- Значит, может!..
Лапша едва не расхохотался. Страху на прапорщиц он нагнал достаточно,
теп
...Закладка в соц.сетях
