Жанр: Детектив
Военная тайна
...ться и даже писать. На этом этапе войны он выступал на страницах газет в
поддержку союзной коалиции, но на всякий случай ("одному аллаху известно, чем кончится эта
всесветная кутерьма") был корректно сдержан и в отношении Германии, стараясь не очень
задевать многочисленных немцев, орудовавших в Стамбуле и Анкаре.
Наутро все турецкие газеты вышли с отчётом о первом дне процесса, многочисленными
фотографиями из зала суда и сенсационными заголовками.
Увы, уже первые судебные заседания принесли организаторам процесса немало
огорчений: Павлов и Корнилов на суде твёрдо продолжали разоблачать провокационный
характер "покушения". Упрямые русские не только отрицали свою вину, но сразу перешли от
защиты к нападению и спокойно, но с дьявольской настойчивостью припирали к стене
свидетелей, выясняли множество пикантных деталей, задавали вопросы, от которых Кемаль
Бора приходил в полное смятение, и даже отпускали недвусмысленные замечания о методах
расследования по этому делу.
Притом всё это делалось в безупречно корректном тоне, очень спокойно, со ссылками на
права подсудимых, вытекавшие из турецких процессуальных законов, и вместе с тем с полным
чувством собственного достоинства. Это вовсе сбило с толку прокурора и председателя. При
такой линии самозащиты не было никакой возможности прервать подсудимых, отклонить
задаваемые ими вопросы или вывести их из зала суда. Придраться было решительно не к чему.
Публика начинала недоумевать. Захир Зия Карачай в первые дни процесса сидел с
открытым ртом и выпученными от удивления глазами. Потом, получив соответствующую
взбучку, пошёл в лобовую атаку на подсудимых. Он начал с напыщенных заявлений о том, что
Павлов якобы в последние три года уже занимался "покушениями": в Риме - на Муссолини, в
Софии - на царя Бориса и где-то ещё на кого-то. Павлов, смеясь от души, документально
доказал суду, что он все эти годы безвыездно работал в Стамбуле.
Тогда в дело вступил Кемаль Бора. Он заявил, что сведения о прошлом Павлова господин
адвокат привёл точно, так как ему, прокурору, о них также известно непосредственно от
германской политической полиции. Павлов попросил суд занести это в протокол.
Зал загудел. Сидевшие в первом ряду немецкие дипломаты начали перешёптываться,
проклиная неуклюжего турецкого прокурора. Карачай, вместо того чтобы замять этот эпизод,
обрадовался и подтвердил источник этих сведений. Павлов в ответ попросил Карачая сообщить
суду, когда он вступил в сословие адвокатов, где получил юридическое образование и откуда
взял средства на открытие адвокатской конторы.
Побагровевший Карачай отказался отвечать "на наглые вопросы подсудимого" и в ответ
начал что-то выкрикивать насчёт Центросоюза, который является "террористическим центром
Коминтерна", и подсудимых - "агентов Центросоюза". Председатель дважды призывал
адвоката к порядку, но тот продолжал нападать на Центросоюз, в котором видел корень всех
зол.
Тем не менее Павлов просил суд обязать адвоката ответить на его вопросы. Карачай в
конце концов пробормотал, что в сословие он вступил перед процессом, а юридическое
образование получил в Берлине. Что же касается средств на открытие адвокатской конторы, то
он воспользовался своими старыми сбережениями.
Тогда Павлов передал суду справку анкарского банка о том, что за два дня до открытия
Карачаем адвокатской конторы ему была переведена крупная сумма такой-то немецкой
фирмой.
Справка вызвала сенсацию. Все знали, что это за фирма. В зале откровенно смеялись,
раздался чей-то свист, публика шумела. Иностранные журналисты дружно скрипели перьями.
Дипломаты в первом ряду, кроме немцев, разводили руками и саркастически улыбались.
Кемаль Бора сидел с таким лицом, что за него становилось страшно. Один генеральный
прокурор молчал с невозмутимым и даже довольным видом. Он в глубине души был рад
провалу своего заместителя, который явно метил на его пост и сильно рассчитывал на лавры по
этому делу, почему-то порученному ему, а не Джемилю Алтаю.
Заседание закончилось коротким заявлением Павлова, который сказал:
- Господа судьи, заканчивая представление документов по этому эпизоду, я должен
выразить своё соболезнование господину прокурору Кемалю Бора, попавшему публично в
столь непристойное и тяжёлое положение своей ссылкой на сведения, полученные им
непосредственно из гестапо. Я не могу в связи с этим не вспомнить старую турецкую
поговорку: "Если ты пьёшь воду из мутного источника, не удивляйся, что у тебя испортился
желудок".
Дружный взрыв хохота в зале. Кемаль Бора вскакивает и что-то кричит. Председатель
суда изо всех сил звонит в колокольчик, но зал продолжает грохотать...
Господин Петронеску с волнением узнавал все эти подробности. Дело, которое стоило
стольких трудов, явно не клеилось. Если и дальше пойдёт в таком же роде, будет полный
провал.
Как бы в ответ на эти невесёлые мысли прибыл приказ вылететь в Берлин. Ничего
хорошего это не предвещало.
И вот он в Берлине, у самого рейхсфюрера СС Гиммлера. В кабинете, кроме Гиммлера,
его заместитель Кальтенбруннер и Канарис.
Гиммлер протёр пенсне, надел его на острый хрящеватый нос, вытянул маленькую, как у
змеи, голову по направлению к Петронеску и начал его внимательно рассматривать. Канарис
сидел в стороне. Кальтенбруннер молча курил.
Тяжёлая пауза продолжалась минуты три. У Петронеску так билось сердце, что он
испугался, как бы это не услыхал Гиммлер. Наконец последний тихо спросил:
- Вы прибыли с добрыми вестями? С отличными известиями? С хорошим рапортом? У
вас славно идут дела, не правда ли, румынская свинья?
- Я немец, господин рейхсфюрер, - пролепетал Петронеску.
- Враньё! Немец не может быть таким тупым скотом. Это клевета на нацию, негодяй!
Мы ещё разберёмся, кто вы такой, мы ещё вас проверим... Каков подлец!.. Какой тупой
мерзавец!..
Он вскочил с места и начал ходить по кабинету, продолжая что-то шипеть. Мелкие
пузырьки слюны лопались в углах его тонкогубого рта. Глаза поблескивали за стёклами пенсне
недобрыми зелёными огоньками. Худые пальцы рук непрерывно двигались, сжимаясь и
разжимаясь. Но страшнее всего была его улыбка - тонкие губы широко раздвигались, обнажая
кривые, редко посаженные зубы. Покачивая маленькой головой, венчающей длинную худую
шею с большим кадыком, он продолжал шипеть:
- И это называется агент Германии! Старый мастер!.. Кого вы допустили на процесс,
болван? Двух кретинов, не способных даже заучить детское стихотворение! Идиотов, которым
место в клинике психиатра! Дегенератов, способных вызвать только смех!.. Их вы
рекомендовали, мерзавец, на процесс мирового значения? Нет, скажите прямо: что это, умысел?
Сколько вы получили за это, скажите, пока не поздно, иначе вы у меня скажете всё, абсолютно
всё!.. Я сделаю из вас фарш!
Петронеску молчал. Возражать и спорить было бессмысленно. Он понял, что погиб.
Сегодня же начнутся пытки, допрос в подвале, "признание" - и конец.
Между тем Гиммлер внезапно успокоился, подошёл к столу, сел, вытер платком углы рта
и спокойно, почти ласково продолжал:
- Ошибки возможны всегда. Но есть предел ошибке и граница заблуждению. Я ещё могу
понять просчёт с этими дураками... Как их зовут, Кальтенбруннер?
- Абдурахман и Сулейман, рейхсфюрер, - коротко ответил Кальтенбруннер.
- Да, да, они... Повторяю, я ещё могу это понять. Но как объяснить, посудите сами, что
вы, специалист по русской душе, наметили в качестве обвиняемых Павлова и Корнилова?
Посмотрите, как они себя ведут. Какое спокойствие, ирония, твёрдость!.. Наконец, я уверен, что
они опытные юристы - это сразу чувствуется... Как вы смели предложить этих людей! Их
одних достаточно, чтобы провалить процесс, не говоря уже об остальном. А это свинство с
турецким адвокатом, которого я бы с удовольствием повесил... Кто переводит в таких случаях
деньги через банк? Кто, я вас спрашиваю?
- Я не имею к этому никакого отношения, - пролепетал наконец Петронеску. - И мне
казалось...
- Ну да, вам казалось... А мне вот теперь кажется, что так поступают только с умыслом,
нарочно, обдуманно, в определённых целях. И, конечно, за определённое вознаграждение... Не
так ли, мой дорогой?
Гиммлер опять начал улыбаться. Петронеску похолодел.
В этот момент вошёл адъютант Гиммлера и положил перед ним телеграмму. Гиммлер
начал её читать. Лицо его постепенно заливало краской, руки чуть дрожали. Он бросил в
пепельницу недокуренную сигарету, затем начал её мять и вдруг, схватив пепельницу, с силой
швырнул её в угол. Фарфоровая пепельница с треском разлетелась на куски.
- Читайте! - крикнул он Петронеску. - Вот плоды вашей энергичной работы. Читайте!
Сквозь туман, застилавший глаза, Петронеску с трудом прочёл:
"Из Анкары. Рейхсфюреру СС.
Сегодня на процессе произошёл ужасный инцидент. Неожиданно для всех
Сулейман обратился к председателю суда и заявил, что он отказывается от всех
прежних показаний, что он никогда не знал Павлова и Корнилова, что и Абдурахман
их также не знал и что Павлов и Корнилов вообще не имеют никакого отношения к
покушению на Папена. Сулейман заявил, что давал раньше ложные показания по
принуждению полиции, где его подвергали пыткам и требовали, чтобы он оговорил
русских.
Заявление Сулеймана произвело сенсацию на процессе. В зале раздались крики:
"Позор!". Прокурор Кемаль Бора до такой степени растерялся, что расплакался в
присутствии публики. Председатель поспешно объявил перерыв.
Мы приняли меры к тому, чтобы Абдурахман не последовал примеру Сулеймана.
Изыскиваем возможности повлиять и на последнего, чтобы восстановить его в
прежних показаниях, хотя надежд на это мало. Павлов и Корнилов ведут прежнюю
линию. Меры к смягчению отчётов о процессе в турецкой прессе нами предприняты".
На следующий день Петронеску снова имел личную беседу с Гиммлером и
Кальтенбруннером. Ему сказали прямо, что он может себя спасти лишь одним - выполнить
очень серьёзное поручение в России. Лишь в этом случае он снова завоюет доверие и сохранит
жизнь.
На рассвете специальным самолётом Петронеску вылетел в район Смоленска, в
"комбинат" Крашке.
Новое поручение
Когда Петронеску высадился из транспортного самолёта "Юнкерс?52" на смоленском
аэродроме, было ясное летнее утро, вселяющее бодрость и уверенность. Он сел в поджидавшую
его машину и проследовал в "комбинат" Крашке, к товарищу своей молодости и свидетелю
первых успехов.
Они не виделись несколько лет. Тем не менее встреча старых друзей была более чем
сдержанной. Они не любили друг друга.
За завтраком хозяин угостил гостя русской водкой, русскими папиросами, и разговор
сразу пошёл о русских делах.
Петронеску предъявил предписание, в котором Крашке предлагалось выделить в его
распоряжение пять-шесть опытных агентов и вместе с ним перебросить их в советский тыл.
- Я не собираюсь долго здесь задерживаться, - сказал Петронеску, - но хочу лично
отобрать людей и изготовить некоторые документы.
- Я и мои люди к вашим услугам, - довольно любезно сказал Крашке, обрадовавшись
тому, что неприятный гость скоро уберётся. - Когда начнёте отбор?
- Хоть сегодня, - ответил Петронеску.
Крашке имел полное основание думать, что приезд Петронеску означает некоторое
недоверие к его способностям со стороны начальства. Это недоверие могло быть вызвано не
совсем удачным началом дела Леонтьева и участившимися случаями провала агентов Крашке,
который в разговоре с Петронеску умолчал о том, что фамилия Леонтьева ему давно известна.
В настоящее время у Крашке было много неприятностей. Провалился один из лучших
агентов Крашке - Филипп Борзов, много раз побывавший в советском тылу и всегда
приносивший ценные сведения. Филипп, бывший махновец и кулак, пожилой, одинокий,
неразговорчивый человек, был завербован в самом начале войны.
Проучившись три месяца в школе Крашке, Филипп был переброшен через линию фронта.
В напарницы ему дали молодую девушку по имени Ванда. Они изображали бродячих
музыкантов - отца и дочь. Филипп играл на баяне, Ванда - на скрипке. В баяне был
радиопередатчик. Днём Филипп играл для проходивших частей на фронтовых дорогах, а по
ночам передавал немцам данные о проходящих резервах, сообщал ориентиры для бомбёжек,
старался обнаружить слабые участки обороны.
Пожилой баянист и его миловидная дочь не вызывали никаких подозрений.
Но вот однажды среди слушателей оказался лейтенант, который сам был отличным
баянистом. Он обратил внимание на то, что баян срывается на переборах. Лейтенант сначала
подумал, что мехи не в порядке, и вызвался исправить инструмент, но Филипп баяна не дал и
продолжал играть. Внимательно вслушавшись, лейтенант понял, что внутри баяна что-то есть.
Вырвав баян из рук Филиппа, офицер разрезал мехи и извлёк оттуда передатчик. Так
провалился Филипп. Ванде удалось бежать.
Крашке был огорчен потерей ценного агента и провалом фокуса с баяном. Правда, он тут
же придумал новый приём. Вызвав к себе начальника технической мастерской "комбината",
Крашке сказал:
- Вы не учитываете психологии русской нации. Наши агенты проваливаются. Вы не
понимаете славянской души... - Крашке самодовольно и загадочно улыбнулся. - Русские,
мой друг, как и все славяне, весьма жалостливы. Мы должны использовать славянскую
жалость. - И он начал объяснять: - Отныне надо посылать к русским калек. Да, калек.
Человек с ампутированной ногой, инвалид войны - это, чёрт возьми, чего-нибудь да стоит!
Одним словом, следует продумать, как поместить передатчик в деревянный протез. Если этот
протез начинается от бедра...
- Но ведь для этого нужны люди, у которых ноги ампутированы от бедра, - наивно
усомнился техник. - А это бывает довольно редко.
- Вы чудак! - возразил Крашке. - Не всё ли равно этим русским, как мы будем
ампутировать: только ступню или всю ногу от бедра... Дайте секретную телеграмму в соседние
госпитали. Протез - это мысль. Делайте!
Так были радиофицированы протезы. Но и это не помогло. "Инвалиды" тоже
проваливались. Условия работы всё усложнялись. А тут накануне приезда Петронеску
случилось новая неприятность.
К одному из участков советской линии обороны вплотную примыкала важная
железнодорожная ветка, которую надо было вывести из строя. Лучше всего это можно было
сделать, уничтожив железнодорожный мост. Многократные попытки разбомбить мост с
воздуха ни к чему не привели. Тогда поручили это Крашке.
Мобилизовав лучшую свою агентуру, Крашке перебросил в прилегающий к намеченному
объекту район несколько человек и значительное количество тола. Все переброшенные
диверсанты были одеты в форму железнодорожников и явились на место под видом
представителей НКПС, прибывших якобы для проверки технического состояния моста.
Начальник этого участка службы пути отсутствовал: он был вызван в управление дороги
для доклада. Заменял его новый человек, не имеющий достаточного опыта, а главное, весьма
доверчивый. Он приветливо встретил "комиссию" и прежде всего предложил гостям
позавтракать. За столом один из гостей подбросил таблетку с сильно действующим наркозом в
рюмку гостеприимного хозяина. Это заметила десятилетняя девочка, дочь дорожного мастера,
которая была нездорова и лежала тут же в избе, на полатях.
Она тихо сползла с полатей и проскользнула к матери, возившейся на кухне. Хозяйка
немедленно сообщила об этом командиру подразделения, охранявшего мост. Дом был оцеплен,
и "комиссию" арестовали. В чемоданах был обнаружен тол, приготовленный для взрыва моста.
Крашке был в отчаянии. Начальство, которому поневоле пришлось обо всём доложить,
разразилось весьма язвительным письмом.
"Я должен разъяснить вам, герр Крашке, - писал начальник, - что в компетенцию
нашей службы, отнюдь не входит задача снабжения органов НКВД толом, как вы это,
по-видимому, считаете. Нам совершенно непонятно, каким образом человек с вашим опытом и
квалификацией мог попасть в столь глупое и непристойное положение..."
И теперь Крашке усмотрел в приезде Петронеску выражение крайнего недоверия к себе, а
Петронеску не счёл нужным его разубеждать. Невесело было на душе у господина Крашке.
После завтрака Крашке повёл гостя осматривать свои владения. Герр Стефан показал
свою продукцию и с достоинством выслушал комплименты. Когда гость увидел в "допросной"
толстые плети со свинчаткой, резиновые палки и наборы щипцов, зубил, клещей и тому
подобных инструментов, он многозначительно улыбнулся.
- Я вижу, вы верны своим вкусам, господин Крашке, - сказал он, - и по-прежнему
любите эти развлечения.
- Поверьте, это не только развлекает, - улыбнулся Крашке, - но и приносит весьма
существенную пользу. Если хотите, сегодня попозже, вечером, можете убедиться в этом.
Доставлена девушка-партизанка. Пока она хранит молчание, но сегодня...
- Благодарю, это не по моей специальности. И, кроме того, я не выношу женского
крика, - ответил Петронеску. - Я хотел бы поскорее заказать себе документы.
Они прошли в мастерскую, изготовлявшую документы. Петронеску тщательно
ознакомился с оттисками гербовых печатей различных советских учреждений, всякого рода
удостоверениями, паспортами, военными билетами, штампами милицейской прописки и т. п.
Всё это было сделано очень аккуратно и выглядело отлично.
- В качестве кого вы намерены туда перебраться? - коротко спросил Крашке.
- Я думаю, лучше всего, если я и отобранные мной люди поедем под видом делегации
какой-нибудь области, привёзшей на фронт подарки, - ответил Петронеску. - Во-первых, там
это в моде; во-вторых, это обеспечит нам тёплый приём; в-третьих, это будет объяснять нашу
естественную любознательность. Да, нынче наша служба совсем уже не та, что была когда-то.
Увы, кончились времена, когда мы работали в кафешантанах, когда красивая женщина,
любовница министра или генерала, делала нам игру! В Советском Союзе эти методы
совершенно исключены! Уверяю вас, что здесь даже Мата Хари, звезда германской разведки,
была бы арестована через два месяца. Нет, тут нужна более тонкая работа. Я считаю, что в
Советском Союзе надо делать игру на чувстве патриотизма и любви к армии.
- Делегация - отличная выдумка, - ответил Крашке. - Но в таких случаях фронт,
вероятно, получает извещение из Москвы.
- Я это предвидел, - ответил Петронеску. - Наши люди в Москве постараются всё
организовать. А я на всякий случай запасусь у вас документами. Пока надо отобрать людей. Я
думаю так: шесть человек, из них две комсомолки, один пожилой пролетарий, один
представитель обкома - это я, ну и ещё кто-нибудь из интеллигенции... Они это любят.
- У меня есть несколько перебежчиков, которым я вполне доверяю, - сказал господин
Крашке. - Тем более что они уже сожгли за собой все мосты.
- Отлично, - сказал Петронеску. - Надо будет приготовить подарки. Папиросы,
шоколад, вино. Можно немного парфюмерии. Но чтобы всё это было солидно.
К вечеру люди были отобраны: две девушки, один пожилой человек и двое мужчин
неопределённого возраста. Петронеску подробно поговорил с каждым в отдельности. Старшая
из девушек, Вера, до войны служила в ателье мод, а когда пришли немцы, сошлась с офицером,
а затем была завербована разведкой. Кукольное личико, бездумные, пустые глаза, густо
намазанные ресницы и чрезмерная вертлявость обличали в ней особу определённого пошиба.
Другая, Тоня, ещё совсем молодая, лет восемнадцати, была дочерью петлюровца, родилась и
выросла в Германии, но хорошо владела русским языком. "Пожилой пролетарий" - старый
агент немецкой разведки - работал до войны конторщиком на военном заводе. И, наконец, два
человека неопределённого возраста были завербованы из числа лиц, дезертировавших из
Советской Армии.
В тот же день началась индивидуальная подготовка членов "делегации".
Девушки должны были изображать комсомолок. С ними вели "практические занятия": их
учили, как надо разговаривать на фронте, как приветствовать бойцов, как вручать подарки, как
отвечать на всевозможные вопросы. "Пожилой пролетарий", который должен был изображать
старого мастера оборонного завода, получил инструкцию касательно всяких технических и
производственных терминов и разговоров с бойцами. Дезертиры должны были представлять
советскую интеллигенцию из областного центра, поэтому один из них готовился к роли
агронома из облзо, а другой - к роли преподавателя географии из пединститута.
Сам Петронеску, взявший на себя роль представителя обкома партии, детально
знакомился с материалами о работе партийного аппарата (по данным Крашке). Он выбрал
фамилию Петров и упражнялся в произнесении приветственных слов и докладов.
Так проходило время. Ежедневно члены "делегации" проводили вместе по нескольку
часов, детально обсуждая поведение каждого в самых различных ситуациях.
По окончании подготовки Петронеску и Крашке начали выбирать место, где было бы
всего безопаснее выбросить парашютный десант. Они остановились на глухом,
малонаселённом железнодорожном разъезде, в одном из районов Н?ской области.
В Берлин радировали о принятом решении, и на следующий день было получено согласие.
Около двух часов ночи вся "делегация" была доставлена на ближайший аэродром и там
погружена в транспортный самолёт.
Грузный самолёт с рёвом вырулил на старт, взял разбег, оторвался от земли и круто пошёл
вверх, в тёмное ночное небо, прямо навстречу Большой Медведице. Набрав высоту, машина
легла на курс и пошла через линию фронта в советский тыл, к глухому железнодорожному
разъезду.
Минут через сорок стали подходить к намеченному пункту. Спокойная русская равнина с
небольшим леском, вьющейся лентой реки и аккуратно вычерченной линией
железнодорожного полотна раскинулась под крыльями самолёта. Пилот постучал в
пассажирскую кабину.
Петронеску рассматривал в ночной бинокль расплывающиеся в сумраке мягкие контуры
мирного сельского пейзажа. Ни одного огонька, ни одного движущегося предмета, ничего, что
могло бы заставить усомниться, насторожиться, забеспокоиться. Да, надо прыгать...
Петронеску три раза постучал в кабину пилота. Мотор перешёл на малые обороты, и
машина почти бесшумно стала планировать вниз. Петронеску с трудом открыл боковую дверку.
Ночной воздух со свистом ворвался в самолёт. Петронеску вышвырнул один за другим четыре
чемодана с подарками, снабжённых парашютами-автоматами, и молча указал девушкам на
распахнутую дверцу.
Вера подошла к зияющей пропасти и, взявшись руками за боковые поручни, заглянула в
неё. Где-то внизу, очень далеко, загадочно молчала земля.
- Ой! - тихо вскрикнула Вера. - Ой, боязно!..
Петронеску шагнул к Вере и, оторвав её руки от поручней, вытолкнул девушку из
самолёта. Раздался крик, который ветром сразу отнесло в сторону. Вера камнем полетела вниз,
но через несколько секунд купол её парашюта раскрылся.
За нею прыгнула Тоня, успевшая только воскликнуть перед прыжком: "Ой, мамочка!".
Потом, перекрестясь и зачем-то разгладив усы, неуклюже выпрыгнул "пожилой пролетарий".
Наконец очередь дошла до "представителей областной интеллигенции".
Когда Петронеску обернулся к ним, он даже засопел от злости: оба "интеллигента"
забились в угол, судорожно вцепившись в бортовые поручни.
- Ну! - крикнул Петронеску. - Ну, прыгайте!.. Или вы думаете, что здесь шутят!..
Прыгать, скоты!
Но оба не двинулись с места и только ещё крепче схватились за поручни. Петронеску
стукнул кулаком в пилотскую кабину. Оттуда сейчас же вышел помощник пилота, молодой
офицер с револьвером в руке.
- Что, опять эти русские свиньи не хотят прыгать? - спокойно спросил он
по-немецки. - Это обычная история... Сейчас я вам помогу.
Подойдя к первому из "интеллигентов", офицер ударил его револьвером по голове. От
боли и испуга тот вскочил, на мгновение выпустив поручни.
В ту же секунду офицер схватил его за шиворот и потащил к двери. Петронеску помогал
офицеру.
Они с трудом вытолкнули "интеллигента". Тогда настала очередь последнего.
- Рус, прыгай! - по-прежнему спокойно сказал офицер, наводя на него дуло
револьвера. - Прыгай или рус капут...
- Н-не надо, - промычал тот, лязгая зубами. - М-мо-мочи нет... По-пот... Н-н-не
сейчас... Сердце... Сердце...
Тогда, окончательно потеряв терпение, Петронеску выхватил револьвер и разрядил всю
обойму - девять патронов - в полуоткрытый, жарко дышавший рот этого человека. Тот
всхлипнул и медленно сполз на пол.
- О, вы очень правильно поступили, - произнёс офицер, - от него была бы слишком
малая польза...
Вся высадка заняла не более трёх минут.
Не отвечая офицеру, Петронеску бросился к двери и, не останавливаясь, с разбегу
прыгнул вниз. Ночной воздух со свистом обжёг его лицо. На мгновение перехватило дыхание.
Петронеску яростно рванул кольцо парашюта и радостно ощутил, как его сразу, толчком,
дёрнуло кверху. Затем он плавно понёсся вниз, к загадочно молчавшей ночной земле.
Лесная ночь
В июле на том участке фронта, где находился Леонтьев, наступило относительное
затишье. Правда, немцы сделали несколько попыток вернуть потерянные позиции, но все их
атаки были отбиты, и наши части прочно закрепились на новых рубежах. Лето в этом году
наступило поздно и только теперь, в начале июля, окончательно вступило в свои права.
Артиллерийское соединение, в котором находился Леонтьев, стояло в глухом тёмном
лесу, с обширными болотами, поросшими осиной, и лесными озёрами с чёрной крепко
настоенной водой. Лес тянулся на десятки километров и в непогоду шумел, как океан. Ни
недавние бои, ни скопление артиллерии, ни рокот ночных самолётов, проходивших часто над
лесом, не могли нарушить его извечный угрюмый покой. В летние ночи здесь стояла глубокая
тишина, верхушки сосен сонно перешёптывались, в озере лениво плескалась рыба. Неяркие
летние звёзды потихоньку заглядывали в чёрное зеркало спящего озера.
Всё спит: лес, озеро, ночное небо; спят бойцы в палатках, орудия в брезентовых чехлах. В
лагере ни огонька: костры запрещены, вспышка спички - преступление. Застыли на постах
часовые.
Тёмная ночь стоит над уснувшим лагерем. Везде сон, только у одной землянки тихий
разговор. Полковник Свиридов и Леонтьев беседуют по душам. За это время они привы
...Закладка в соц.сетях
