Жанр: Детектив
Военная тайна
... способствовало продвижению дела.
Тогда берлинский уполномоченный решил привлечь к этому делу и господина Петронеску,
находившегося в это время в Стамбуле.
Господин Петронеску, узнав об этом, потерял обычную жизнерадостность. Чёрт возьми,
так можно раз навсегда подорвать престиж, заработанный с таким трудом на протяжении
десятилетий! Проклятые Абдурахман и Сулейман были тупы, как ишаки, и, кажется, глупели с
каждым днём. Сулейман, который уже, казалось, начал запоминать тексты своих будущих
показаний на следствии и в суде, вдруг обратился к господину Петронеску с идиотским
вопросом:
- А что, если русские скажут, что они меня никогда не видели и не знали?.. Они могут
так сказать?
- Конечно, могут, - ответил господин Петронеску, ещё не понимая, в чём смысл
вопроса. - Они так и скажут, ведь так и есть на самом деле, вы же это знаете... Ну и пусть
говорят. Вам какое дело?
- Так ведь все поймут, что мы говорим неправду. И нас могут осудить за ложные
показания, - закончил свою мысль Сулейман.
Господин Петронеску едва удержался от смеха. Этот кретин боялся, что его осудят за
ложные показания, даже не понимая, что ему грозит виселица как раз в том случае, если суд
поверит его показаниям. Вот с таким быдлом приходилось работать, подготовляя мировую
сенсацию! Нет, надо было любыми путями избавиться от участия в этом деле.
Однажды ночью господина Петронеску осенила великолепная мысль: на будущем
судебном процессе Абдурахмана и Сулеймана следовало подкрепить умным юристом. Надо
будет подобрать надёжного адвоката, который вёл бы процесс умело и ловко.
Среди агентов немецкой разведки был один турок-юрист, некий Захир Зия Карачай. В
своё время он получил образование в Германии и ещё в студенческие годы был завербован
гестапо. Теперь этот проходимец проживал без определённых занятий в Анкаре и
использовался для всякого рода третьестепенных поручений. В адвокатуре он не состоял, так
как не имел своей адвокатской конторы, без чего, по турецким законам, не мог быть зачислен в
это сословие. Но он знал немецкий и французский языки, был пронырлив и полезен как мелкий
шпион, провокатор и посредник во всяких грязных делах. Кроме того, он недурно подделывал
подписи.
При всём том это был человек проверенный, на всё готовый и, как-никак, юрист по
образованию. Господин Петронеску доложил свой план уполномоченному. Тот снёсся с
Берлином и получил одобрение.
Захира Зия Карачая надо было срочно произвести в адвокаты. Средства, необходимые для
открытия конторы, были ему переведены. И он был принят в анкарскую коллегию адвокатов.
Увы, только значительно позже, уже в ходе судебного процесса, выяснилось, что сделано это
было грубо: средства на открытие конторы были перечислены на имя Захира Зия Карачая через
банк прямо со счета немецкой фирмы, которая была известна как филиал гестапо. Но кто мог
подумать, что дотошные русские докопаются до такой мелочи! Казалось, никому и в голову не
придёт выяснять, кто дал деньги Карачаю и почему он стал адвокатом как раз перед
покушением на фон Папена.
Однако до процесса всё шло благополучно. Карачай отлично понял свою задачу и
старательно зубрил полученные из Берлина инструкции.
Когда всё уже было подготовлено, господин Петронеску внезапно получил приказание
немедленно выехать из Стамбула в Софию. Для "покушения" он уже не требовался, а в Софии
его ждало новое и очень серьёзное поручение.
И вот он в Софии. О возвращении в Стамбул пока нечего было и думать. Там теперь
обойдутся без него, а здесь он нужен до крайности. Правда, и в Софии можно было недурно
работать.
Так размышлял господин Петронеску, выйдя из вагона на перрон софийского вокзала.
Вечерний город встретил его сдержанным гулом плохо освещённых улиц, резкими выкриками
газетчиков, глухим кряканьем таксомоторов и заунывными стонами редких трамваев.
Анкара и ярко освещённый Стамбул - всё это оставалось позади, было уже почти
пройденным для господина Петронеску этапом. Впереди - София, новое, очень ответственное
и опасное поручение, а следовательно, новые награды и, главное, деньги, деньги, деньги...
Улыбаясь этим перспективам, господин Петронеску стряхнул груз воспоминаний и
двинулся в город.
"Чёрт с ним, со Стамбулом! - думал Петронеску. - Здесь будет не хуже".
Подозвав такси, он отправился в один из городских отелей.
Вечером "румынский коммерсант" встретился с владельцем немецкого кинотеатра,
пожилым человеком неопределённой национальности. В маленьком кабинете, расположенном
за кассой театра, они долго сидели вдвоём, беседуя, как старые знакомые. Они и в самом деле
давно и близко знали друг друга: смуглый, худощавый господин Петронеску, румынский
подданный, и тучный, страдающий одышкой господин Попандопуло, человек с бычьим
затылком и квадратным подбородком, немец по внешности, грек по паспорту, турок по
манерам, кинопредприниматель по вывеске и чёрт его знает кто на самом деле.
Софийские полицейские чиновники, когда заходила речь о господине Попандопуло,
почему-то многозначительно улыбались, но охотно свидетельствовали его бесспорную
благонадёжность и коммерческую солидность.
Но господину Петронеску вовсе не нужно было наводить справки в полиции о господине
Попандопуло: они знали друг друга давно и отлично. Вот почему их беседа, хотя они и не
виделись года три, не была перегружена взаимными расспросами, восклицаниями и
отступлениями. Нет, беседа, что называется, с места набрала нужную скорость. Петронеску
сказал, что прибыл в Софию к "русским друзьям", что пора восстановить старые связи, что
"дома жалуются на трудности работы" и что им обоим, то есть ему и Попандопуло, поручено
довести до конца одно небольшое "московское дельце".
Попандопуло поморщился и заметил, что, как это хорошо знают "дома", у него есть в
Софии свои дела, трудности тут немалые и его поэтому удивляет, почему "московскими
делами" надо ворочать из Болгарии.
- Вы не учитываете, дорогой Попандопуло, - возразил ему Петронеску, - что в
военное время всегда легче работать на нейтральной территории. И, кроме того, так приказано.
Попандопуло сообщил собеседнику, что белоэмигрантская колония в Софии совсем уже
не та, что раньше. Старики одряхлели, погрязли в собственных нехитрых делах -
ресторанчики, чайные, лавчонки, - а молодёжь ненадёжная, дух в ней не тот, кое-кто даже
открыто сочувствует Советской Армии.
- Признаться, - продолжал он, - я с ними особенно и не возился. Когда было
предписано найти добровольцев для фронта, я кое с кем встретился, поговорил. И слушать не
хотят, мошенники.
Петронеску сидел молча и о чём-то напряжённо думал. Потом он разъяснил своему
собеседнику, что людей ему нужно не так уж много. Главное - он хочет найти здесь верное
место для связи с Москвой, для того чтобы руководить отсюда выполнением одного
специального задания. Попандопуло осторожно спросил, о каком задании идёт речь.
- Если нужно кого-нибудь ликвидировать, - добавил он, - то у меня есть на примете
один экземпляр. Готов на всё. И в случае чего - не жалко...
- Нет, тут совсем иное дело, - ответил Петронеску, - работа очень тонкая, можно
сказать, научная. "Дома" интересуются одним русским изобретателем - и даже не столько им,
сколько его трудами.
Он затянулся сигаретой, глотнул чаю и мечтательно протянул:
- Хорошо бы заполучить его живым... Тёпленького. Помните, как в тысяча девятьсот
пятнадцатом году...
Попандопуло сочувственно заржал. Ещё бы, он отлично помнил, как некогда он и
Петронеску, тогда ещё совсем молодые шпионы, были переброшены по заданию немецкой
разведки в Батум, откуда выкрали молодого конструктора подводных лодок. Они подсыпали
инженеру в вино хлоралгидрата, а потом перевезли его, сонного, через турецкую границу.
- Помните, - хрипел Попандопуло, - помните, как этот младенец вопил, проснувшись
уже в Турции?.. Это было чертовски смешно! А как мы инсценировали, что он утонул!
Помните, оставили на пляже брюки, бумажник, пояс... А как радовался удаче капитан Крашке!
Он тоже был ещё совсем молод.
- Ещё бы ему было не радоваться, - ответил Петронеску, - когда мы с вами рисковали
своими головами, а он в это время спокойно прохлаждался с девками в Стамбуле и получил за
наш риск крест и повышение в чине. Мы же с вами остались ни с чем... Он сейчас там, в
России, под Смоленском. Перед войной у него случилась большая неприятность в Москве, но
теперь им довольны. Он и тогда ловко получил награды за наш счёт...
- Да, да, - произнёс со вздохом Попандопуло. - Это был верх несправедливости. Я
запомнил это на всю жизнь.
- Ну, довольно воспоминаний, - прервал его Петронеску, заметив, что разговор,
начавшийся столь деловым образом, уклоняется в сторону. - Перейдём к делу. Итак...
Телеграмма
В деловой сутолоке, связанной с началом серийного производства нового орудия,
Леонтьев забыл о странном происшествии с супругой профессора Зубова, тем более что сама
она никак не напоминала о себе. С раннего утра инженер уезжал на завод, где осваивалось
производство нового орудия, и там до поздней ночи работал, спорил с поставщиками и
проверял анализы.
Поздно ночью Леонтьев возвращался на машине в гостиницу. Усталый от напряжённой
работы, он обычно засыпал на своём месте рядом с шофёром.
На улицах затемнённого города ни на минуту не прекращалась жизнь. Проходили
колонны машин, спешивших на фронт и с фронта, подмигивали зелёные и красные фонарики
регулировщиков уличного движения, военные патрули проверяли на перекрёстках документы и
пропуска.
Когда патруль открывал дверцу машины, шофёр тихо, чтобы не разбудить Леонтьева,
протягивал пропуск и говорил:
- Тише, не разбуди. Это наш инженер. Совсем, бедняга, замытарился, целый день
носится. Вот пропуск...
Красноармейцы улыбались и осторожно, стараясь не хлопнуть, притворяли дверцу
машины после проверки документов.
Так незаметно пробежали два месяца. Однажды в гостиницу прибыл курьер с пакетом.
Распечатывая конверт, Леонтьев волновался. Он догадывался, что это ответ на его просьбу
разрешить ему выехать на фронт, чтобы присутствовать при боевом испытании первой партии
выпущенных заводом орудий.
Да, это был ответ. В конверте оказался документ о том, что инженер Леонтьев
командируется в Н?скую артиллерийскую бригаду для проверки боевых свойств орудия
"Л?2". В коротком письме Нарком вооружений просил Леонтьева не задерживаться и помнить,
что его присутствие на заводе в Москве более чем необходимо.
Два дня ушло на подготовку к отъезду, оформление фронтового пропуска и окончание
заводских дел. Наконец всё было закончено. Рано утром выделенная в распоряжение Леонтьева
маленькая юркая военная машина и шофер её Ваня Сафронов, смешливый лукавый парень с
весёлыми глазами, поджидали конструктора у подъезда гостиницы.
За Леонтьевым зашёл в номер приехавший его сопровождать майор Бахметьев,
молчаливый молодой человек с внимательным взглядом и спокойным приветливым лицом.
Леонтьев закрыл номер, передал ключ от него дежурной по этажу и спустился вниз.
Подойдя к администратору гостиницы, он передал ему броню на номер, который оставался за
ним, и на вопрос, скоро ли он возвратится, коротко ответил:
- Не знаю. При всех условиях номер остаётся за мной. Всего хорошего.
Леонтьев вышел из подъезда гостиницы и подошёл к машине. Ваня лихо откозырял и
включил зажигание. Поставив свой чемоданчик на заднее сиденье, Леонтьев сел рядом с
шофёром. Майор Бахметьев устроился за спиной Леонтьева.
- Батюшки, да куда же это вы, сударь, в такую рань собрались, да ещё на этаком
драндулете? - раздался совсем рядом чей-то знакомый голос, и, обернувшись Леонтьев увидел
Марию Сергеевну, которая стояла на тротуаре с неизменной сумкой и каким-то старомодным
зонтиком в руках.
- Здравствуйте, Мария Сергеевна, - улыбнулся Леонтьев. - Вот собрался... Тут,
собственно, недалеко... На фронт...
- Что же это вы, сударь мой, пропали? - спросила, как всегда добродушно, Мария
Сергеевна. - Вовсе забыли свою даму...
Леонтьев извинился, сослался на перегруженность работой и обещал по возвращении
немедленно навестить Марию Сергеевну. Простившись, он велел трогать. Мария Сергеевна
приветливо помахала ему вслед платочком, и машина понеслась вперёд.
С минуту ещё добродушная женщина провожала машину взглядом, разглядела, что номер
на машине военный, а не городской, запомнила этот номер - "10?12", почему-то вздохнула и
тихо побрела в вестибюль гостиницы.
В вестибюле она подошла к дежурному администратору и вежливо спросила:
- Не знаете случайно, где инженер Леонтьев, мой земляк? Стучу, стучу к нему в номер, а
никого нет.
- Инженер Леонтьев уехал, - ответил администратор. - Номер остался за ним.
- Надолго уехал? - спросила Мария Сергеевна.
- На неопределённое время.
В то же утро дежурная международного отдела московского телеграфа приняла
телеграмму в Софию:
"Хлопочу вашей визе въезда в Москву. Мама жалуется общую слабость. Сильно
переживает отъезд Серёжи на фронт, волнуется за него. Целую. Ната".
Телеграмма была адресована Русаковым, проживающим в Софии на Балканской улице, и
была сдана на московском телеграфе ровно в десять часов двенадцать минут, что и было
обозначено на телеграфном бланке.
В пятнадцать часов тридцать минут телеграмму принял софийский городской телеграф, а
немного спустя рассыльный телеграфа подъехал на мотоцикле к дому на Балканской улице. На
стук вышел сам господин Русаков - бородатый человек с багрово-сизым носом и отёкшим
лицом. От него несло чесноком и винным перегаром.
Он взял телеграмму, что-то буркнул и хлопнул дверью перед самым носом рассыльного,
не дав ему ничего на чай.
Через час Русаков пришёл в бар-варьете "Лондра" и попросил швейцара вызвать
господина Петронеску, который веселился там с дамой. Петронеску пришёл в вестибюль,
прочёл телеграмму, и лицо его сразу вспотело. Он отёр лоб салфеткой, которую держал в руках,
поспешно расплатился с официантом, извинился перед своей дамой и, выйдя из бара, сел в
такси.
В ту же ночь софийский городской телеграф принял длинную телеграмму, адресованную
в Бухарест. В ней сообщалось, что мосье Серж временно ликвидировал своё дело и выехал для
подыскивания торгового помещения и что при этих условиях переговоры с ним лучше начинать
в том месте, куда он выехал ровно в десять часов двенадцать минут.
Вскоре в кабинет начальника одного из отделов германской разведки доставили
расшифрованное сообщение из Москвы, пришедшее через Софию - Бухарест. В этом
сообщение говорилось, что изобретатель Леонтьев выехал на фронт на военной машине
№ 10?12 и что выезд этот, по-видимому, связан с боевым испытанием его изобретения. Район
фронта, куда он выехал, пока неизвестен.
Начальник отдела два раза прочёл сообщение, неодобрительно что-то промычал, а затем
сказал подчинённому, принёсшему этот документ:
- Район фронта неизвестен... Чёрт возьми! Главное - неизвестно... Я очень боюсь, что
в самом ближайшем будущем этот район станет нам слишком хорошо известен. Судя по всему,
это какой-то дьявольский аппарат! Надо предупредить штаб.
Он быстро надел шинель и вышел из кабинета.
На фронте
Машина быстро поглощала километры. По обеим сторонам дороги тянулись поля и
перелески, мелькали живописные деревни. По серому асфальту шоссе мчалось множество
машин: грузовики всех марок, юркие малолитражки, штабные "эмки" и прыгающие тупорылые
"виллисы". Апрель дымился на горизонте. Строгие девушки с бронзовыми от весеннего загара
лицами, прозванные за это "индейцами", регулировали движение.
На контрольно-пропускных пунктах девушки придирчиво проверяли документы, путёвки
и шофёрские права. Никакие попытки шофёра Вани Сафронова рассмешить их и побалагурить
не имели успеха. Девушки оставались серьёзными и только в ответ на последнюю Ванину
фразу "Умоляю не скучать и Ванюшку поджидать" сдержанно и лукаво смеялись одними
глазами.
И опять вьётся фронтовая дорога, весенний ветер бьёт в лицо, а рядом, впереди, сзади и
навстречу бегут непрерывно машины, тарахтя, проносятся танки, с треском мчатся мотоциклы
офицеров связи.
Кое-где стоят, пережидая, вереницы машин. Прямо в них спят водители, черномазые, с
обветренными лицами парни, столько раз проделавшие этот фронтовой рейс, подвозя
красноармейцев и письма, продукты и боеприпасы, актёров фронтовых бригад и медсестёр.
Леонтьев приехал в намеченный пункт вечером. Командир бригады полковник Свиридов,
предупреждённый заранее, уже поджидал изобретателя. В блиндаже был накрыт стол и
приготовлен ужин, а в углу белели простыни заботливо приготовленной постели.
От ужина гость отказался: ему не терпелось посмотреть свои орудия. И командир повёл
его на участки, где были замаскированы новенькие "Л?2".
Леонтьев познакомился с расчётами орудий, побеседовал с командирами, сделал
несколько замечаний. Волнение предстоящего боевого испытания всё более охватывало его.
Ровно в пять часов по приказу командования "Л?2" должны были вступить в действие и им, по
выражению полковника Свиридова, "предоставлялось приветственное слово"...
Уже заканчивались приготовления. Боекомплекты снарядов были подвезены к орудиям.
Механики в последний - который уж! - раз проверяли механизмы; у всех командиров
орудийных расчётов были выверены и точно поставлены часы. Дежурные обошли участки и
строго запретили курить на воздухе, зажигать фонарики и спички. Весенняя ночь мягко окутала
мраком лагерь бригады, и людям было приказано отдыхать.
Леонтьев и Свиридов пошли к блиндажу. Прежде чем спуститься вниз, оба молча
постояли у входа. В ночном небе, где-то над ними, высоко-высоко гудели моторы проходивших
самолётов. Был ясно слышен прерывистый тяжёлый вой немецких бомбардировщиков, шедших
на восток. Их сменял ровный звонкий рокот наших машин, которые шли на запад.
"Комбинат" под Смоленском
Давным-давно, ещё до отмены крепостного права, километрах в тридцати от Смоленска
была воздвигнута пышная усадьба князей Белокопытовых. Рассказывали, что усадьбу эту - и
помещичий дом, и все надворные постройки, и причудливые павильоны - строил какой-то
итальянец, за громадные деньги вывезенный князем из заграничных странствий. А
странствовать князь любил, ездил он много, и потому, быть может, дом его был выстроен столь
несуразно. Князю хотелось, чтобы он был похож и на средневековые рыцарские замки, какие
довелось ему видеть в Баварии - с башнями, бельведерами, тайниками, и на дворцы польских
магнатов, какие сохранились и теперь ещё на Волыни и в Западной Белоруссии, и на
итальянские палаццо, которыми не раз любовался он в Венеции.
Итальянец, как рассказывают, спорил тогда и горячился, но характер у князя был крутой и
несговорчивый. Убедившись в этом, плюнул итальянец на чистоту стиля и в два года построил
князю обыкновенную домину, смахивающую одновременно и на рыцарский замок, и на
палаццо, и на дворец. Князь устроил пышное новоселье с охотой, крепостным балетом и
фейерверком. На праздник съехалась знать со всей округи. Новоселье праздновалось добрую
неделю.
С тех пор высится километрах в тридцати от Смоленска, в глухом бору, это огромное, в
три этажа, каменное здание с башнями и подземельями, с двусветными залами, с хорами и
мраморными колоннами, с потайными дверьми и подземными переходами. Липы запущенного
парка и заросшие кувшинками старые пруды окружают его.
После революции в округе долго думали, как поступить с этим диким домом. Был там и
сельсовет, и школа трактористов, и колхозно-совхозный театр. Пробовали даже расположить в
нём дом отдыха союза работников земли и леса - уж очень хороши кругом места! - но
отдыхающие ворчали, что здание напоминает им не то старинную тюрьму, не то крепость и
плохо, дескать, действует на нервную систему.
Дом отдыха перевели в другое место, и с тех пор здание пустовало. В огромных залах и
мрачных сводчатых комнатах расплодилось множество летучих мышей, филинов, крыс и
прочей нечести, и дом стоял в тяжёлом молчании, словно кого-то поджидая.
Когда пришли немцы, они сначала устроили в барском доме казарму, а потом прикатил на
машине какой-то эсэсовский генерал, обошёл весь дом, внимательно осмотрел подземелье,
одобрительно что-то промычал и уехал.
Через день войска вывели, а усадьбу со всех сторон огородили колючей проволокой,
вокруг расставили часовых, которые никого не пускали, даже не всякий немецкий офицер мог
туда пройти.
В доме поселились какие-то странные люди, многие из них были в штатском. В
подземелье распоряжался юркий пожилой человек, которого звали герр Стефан, личность с
европейским, можно сказать, именем: он был известен полиции всех стран и городов Европы
как фальшивомонетчик высокой квалификации. Немцы нашли его в одной из парижских
тюрем, где он отбывал очередной срок наказания. Герр Стефан работал у фашистов по своей
прямой "специальности". В подземелье под его руководством изготовлялись фальшивые
денежные знаки - советские сотенные, турецкие лиры, шведские кроны, английские фунты и
иракские динары.
В распоряжение герра Стефана были предоставлены новейшей конструкции литографские
станки, гравировальные машины, агрегаты для горячей обработки бумаги - дело было
поставлено на широкую ногу.
В подземных лабиринтах, расположенных с другой стороны дома, тоже шла кипучая
работа. Там изготовлялись фиктивные советские и партийные документы, а фотолаборатория
печатала снимки "торжественных и радостных встреч германских войск с населением в
оккупированных районах".
В разбросанных по усадьбе павильонах и флигелях расположились другие секции этого
удивительного "комбината". В одном находилась школа-общежитие для перебежчиков и
диверсантов, в другом обучались радисты-коротковолновики, в третьем изготовлялись
различного рода замаскированные передатчики - в виде баянов, несессеров, деревенских
сундучков, музыкальных шкатулок и т. п., которыми снабжались перебрасываемые в советские
тылы шпионы и диверсанты.
В парке была построена парашютная вышка для учебных прыжков, которыми руководил
долговязый рыжий мужчина в фельдфебельской форме. Среди будущих парашютистов были
бывшие махновцы, петлюровцы и много прочего сброда, набранного в разных трущобах всего
света.
Они взбирались на вышку довольно неохотно и, поднявшись на верхнюю площадку,
останавливались там в глубоком раздумье.
- Шнеллер! - вопил снизу истошным голосом рыжий. - Шнеллер! - и виртуозно
ругался по-русски.
Время от времени очередная партия обученных шпионов отправлялась к линии фронта
для переброски в советский тыл. Предварительно все они проходили через гардеробную, где
каждый получал соответствующее платье.
Оттуда выходили уже в полной готовности дряхлые украинские слепцы с бандурами,
старушки гадалки с замусоленными колодами карт, бродячие музыканты с баянами и
скрипками, "милицейские работники" в полной форме, снабжённые соответствующими
документами, "красноармейцы" в поношенном обмундировании, якобы "вышедшие из
окружения", даже подростки. Все они были соответственным образом проинструктированы,
каждый имел определённое задание и был прикреплён к определённому району.
Вечером, после наступления темноты, их увозили на машинах к линии фронта, откуда
разными способами и путями перебрасывали в советский тыл.
Всей этой сложной машиной, этим удивительным "комбинатом" руководил Крашке - тот
самый Крашке, который в далёком 1915 году, в самом начале своей карьеры, так несправедливо
обошёлся с Попандопуло и Петронеску, носившими тогда, впрочем, совсем другие фамилии. И
тот самый Крашке, с которым случилось несчастье на Белорусском вокзале в Москве, ныне
прощённый и получивший ответственное назначение.
Здесь, в усадьбе под Смоленском, господин Крашке развернул узловой пункт германской
разведки, своеобразный штаб, который непосредственно ведал шпионской, диверсионной и
подрывной деятельностью на этом участке фронта. Местопребывание и работа этого штаба
были глубоко законспирированы.
Здесь задумывались, разрабатывали и подготовлялись самые "деликатные" планы и
мероприятия немецкой разведки и пропаганды, здесь отбирались и проходили последнюю
обработку новые "кадры", здесь по мановению режиссёрской палочки из Берлина
репетировались наиболее эффектные инсценировки и изготовлялись "неопровержимые
доказательства".
В башне главного здания день и ночь потрескивала радиостанция, поддерживающая
непрерывную связь с Берлином и с переброшенными в советский тыл радистами.
Крашке, в спортивном костюме, с подёргивающимся ртом и остановившимися глазами,
неустанно носился по дому, по подземным переходам и усадебным службам, спрашивал,
приказывал, указывал, ругал, хвалил, требовал... И вся эта сложная машина вертелась под его
холодным, пронизывающим взглядом покорно, бесшумно и слаженно.
К ночи машина эта как бы останавливалась, и дом засыпал. Ни один луч света не
проникал сквозь наглухо зашторенные окна. В павильонах и флигелях после дневной учёбы
крепко спали "курсанты". Движение по усадьбе прекращалось. Только радиостанция не
прекращала работы.
И тогда Крашке выходил на свою ночную прогулку. Чуть поскрипывая толстыми
подошвами своих спортивных башмаков, он обходил все здания усадьбы и шёл в парк
подышать свежим воздухом.
Горячий деловой день был позади. Теперь требовалось что-то для души. Но и развлекался
Крашке так же, как жил: не совсем обычно.
Он возвращался в дом и через потайную дверь в спальне спускался в фамильный склеп
князей Белокопытовых, откуда особым ходом пробирался в самое секретное убежище дома.
Там по ночам шли допросы. Туда в закрытых машинах доставлялись с фронта раненые или
попавшие в плен советские офицеры и бойцы, которые отказывались выдать военную тайну,
или мирные граждане, попавшие под подозрение.
Здесь господин Крашке давал волю своей фантазии. Под утро, синий от остроты
пережитых ощущений, с отвисшей челюстью и блуждающими глазами, Крашке поднимался к
себе, долго мыл окровавленные руки, а потом раздевался и ложился в постель.
Таков был новый хозяин старинной усадьбы под Смоленском.
Крашке сильно волновало неожида
...Закладка в соц.сетях
