Жанр: Детектив
Пресвятая дева одиночества
... и Ноубль" внутри - в кабинете
колумбийки, не говорящей по-английски.
Я не обнаружила ни сумки, ни коробки, ни ящика в столе или шкафу, где хранились бы ее
личные бумаги, письма, записки. Их просто нет или они так ловко запрятаны? Однако,
поразмыслив, я догадываюсь: просто-напросто ничего хранить не стоит. Прошлое - это не
факты и события, а только то, что остается от них в нашем сердце - пусть пристрастном и
обманывающемся, но чувствующем свою правду - после разрушительной работы времени.
Истина, изложенная буквально, никому не нужна. Кто бы ни была эта женщина, я восхищаюсь
ее сдержанной твердостью. Вот бы мне стать такой! Но, твердо зная, что это невозможно, я
отбрасываю эту мысль, словно использованный носовой платок.
Во всем доме я не встретила ни одной фотографии.
На пересечении улиц Руфино Тамайо и Гарсиа Вихиль находится огромное здание Дома
народных промыслов штата Оахака, и его многочисленные магазинчики и выставки помогли
мне скоротать время, которое я отпустила Лусии Рейес на посещение рынка. Будучи в эти
утренние часы единственным посетителем, я остановилась возле кассы поболтать с продавцом,
не спуская в то же время глаз с улицы в ожидании красной "хонды". Чтобы оправдать свое
присутствие здесь, я тоже купила маленькую фигурку- полосатого, как кот, волка с белыми
усами и красными устрашающими зубами, пусть по ночам отгоняет от меня плохие сны.
Если верить продавцу, голубые стены изначально были красными, пока месяца четыре
назад не явилась целая армия маляров и не перекрасила их. Дом был выставлен на продажу еще
во времена кризиса, тем не менее цена на него почему-то оставалась запредельной (очень
по-мексикански), из-за чего его никто не покупал. Потом приехала одна иностранка, да,
колумбийка с внешностью американки и почти совсем без волос на голове - может, она хочет
нарастить их где-нибудь в другом месте? - и заплатила за то, что хотела иметь, наплевав на
законы рынка. Благодаря парку ожидаешь увидеть внутри по меньшей мере замок, а не дом с
тремя комнатами, может быть, богачи еще поэтому не заинтересовались им. Продавец, очень
приятный и обходительный молодой человек, добавил, что на месте блондинки поступил бы
так же, ведь деньги имеют ценность не сами по себе, а лишь как средство для исполнения
желаний. Блондинка сама ему говорила-она такая любезная и, когда заходит в магазин,
обязательно останавливается поболтать по-соседски, - что хочет остаться тут навсегда и
покупка дома - отнюдь не просто капиталовложение.
Хотя дом был куплен четыре месяца назад, она живет здесь всего месяц, а до этого
нанятый ею человек делал там ремонт. Время от времени приезжал высокий седой сеньор,
следил за работой. Не могу не признать, что решение поселиться здесь вполне разумно и
оправданно.
Старость страшит меня, в частности, тем, что я не смогу обеспечить себе жизнь в свое
удовольствие, о чем всегда мечтала и связывала с тем временем, когда перестану работать. В
сотый раз оглядывая место, которое облюбовала эта загадочная женщина в надежде обрести
иную судьбу, я подумала, что если ей удалось обеспечить себе такую жизнь, то она спасена.
Парк с его огромными деревьями, привлекающими внимание и в то же время
отгораживающими от внешнего мира, тишина, ярко-голубой бассейн, пестрые цветы, терраса с
изразцами и зеленой железной мебелью, гамак, лениво покачивающийся меж двух стволов, и
огромный кусок неба над головой только укрепляют меня в этой мысли. Дом не подавляет
своими размерами, выглядит приветливым и уютным. Весьма удачно расположен домик
привратника: не слишком близко, чтобы не нарушать покой хозяйки, и не слишком далеко,
чтобы она не чувствовала себя одиноко. Если она хотела от всех убежать, почему не купила
кофейную плантацию где-нибудь в Сьерра-Мадре-дель-Сур, например? Нет, ей нужен город:
улицы, разноликая толпа, храмы и рынки, люди и соборы, рестораны и магазины. Вопреки
собственному представлению о себе ничто человеческое ей не чуждо, и несколькими минутами
позже она это доказала.
Я шла за светловолосой колумбийкой до улицы Пятого мая. Дело в том, что через
пятнадцать минут после возвращения с рынка она опять вышла из дома и не спеша направилась
к центру, зайдя по дороге в прелестную маленькую кофейню, где все, включая цвет,
соответствовало предлагаемому напитку, а запах стоял просто восхитительный. В открытой ее
части было всего два маленьких столика с крошечными табуретками, за один из которых она и
села. Я решила, что не стоит входить сразу за ней, и несколько минут рассматривала одежду в
соседнем магазине, после чего заняла второй столик как раз в тот момент, когда ей принесли
чашку эспрессо. Стараясь скрыть чилийский акцент, я попросила холодный капуччино с
шоколадом. Она достала из сумки - бесформенного плетеного мешка песочного цвета -
книгу, открыла ее на заложенной странице (мне не понадобилась особая проницательность,
чтобы узнать роман Толстого, лежавший на тумбочке) и только собралась закурить, как ее
окликнула очень смуглая высокая женщина с длинными седыми волосами, одетая в цветастую
юбку до пят и мужскую рубаху; видимо, как и мы обе, иностранка. Она проходила мимо, но,
увидев мою подопечную, остановилась.
- Привет, Лусия, - сказала она и так приветливо улыбнулась, что мне тут же захотелось
с ней подружиться.
Вздрогнув от неожиданности, блондинка подняла голову, и ее лицо засияло.
- Привет, Фьорелла, - радостно откликнулась она. Конечно, по классическим меркам
красавицей ее не назовешь, но улыбка делает ее удивительно привлекательной.
Фьорелла говорила по-испански с сильным итальянским акцентом. Она сказала, что
сейчас торопится, но потом подробно расскажет о своей экспедиции в масатекскую сьерру.
Тем не менее она успела поведать о галлюциногенных грибах, которые ласково называла
грибочками, о гадании таро и о некой Марии Сабине и ее дочери. Лусия все внимательно
выслушала, сказав, что как-нибудь вечерком заглянет к ней в мастерскую, а я почему-то
подумала, что такие женщины, как они, никогда не позволят мужчине разговаривать с собой
хорошо известным нам всем равнодушным тоном усталого, скучающего супруга. Чилийский
художник Роберто Матта назвал одну из своих картин "Океан, вздымающийся внутри нас".
Наверное, что-то подобное происходит и с этими двумя женщинами. Я отчаянно напрягала
слух, пытаясь определить, с каким акцентом говорит Лусия Рейес, но так и не смогла.
По-моему, ее выговор все-таки похож на мексиканский. Тут вдруг до меня дошло, что ее голос,
который я слышала впервые, не так уж мне незнаком. Он был хрипловатый, этот голос.
Итальянка ушла, а она с минуту смотрела невидящим взглядом в голубую утреннюю даль,
после чего вернулась к своей книге. До нас донесся неистовый звон колоколов многочисленных
церквей. К какому миру она принадлежит? Какое упорное желание руководит ее поступками?
Мне нравится, что она, прожив в городе всего месяц, уже завязала дружеские отношения с
людьми, которые, подобно ей, решили избрать Оахаку своим домом. Молодец.
Воспользовавшись тем, что она поглощена "Семейным счастьем", я принялась открыто
рассматривать ее лицо и фигуру. Я ощущаю себя всесильной, подозревая, что ее будущее - в
моих руках, меня переполняет это порочное чувство. Но в то же время мне хочется подойти и
спросить: если это ты и ты жива, скажи, чего ты хочешь, к чему стремишься. Тебе не бывает
грустно воскресными вечерами или в дождливые дни? Ты уверена, что сделала все правильно,
или хочешь вернуться назад? Ведь ни один человек, будь он хоть семи пядей во лбу, не
застрахован от идиотских поступков. Еще не поздно опомниться!
Однако все это лирика, пора возвращаться на грешную землю и подумать о практических
вещах - здесь мне и карты в руки. Например, о способах изменения женской внешности.
Волосы я в расчет не беру- длинные каштановые кудри ничего не стоит за несколько минут
обкорнать и осветлить, были бы ножницы да краска под рукой. Цвет глаз можно изменить с
помощью контактных линз, это известно. Строгая диета - американские клиники наперебой
предлагают ее тем, кто в состоянии платить, - позволяет сбросить за два месяца килограммов
десять, так что средней упитанности женщина вполне может превратиться в хрупкое создание.
Современная пластическая хирургия - несложные операции, иногда их делают даже
амбулаторно- творит чудеса: лицо омолаживается лет на десять, разглаживается, делается
неузнаваемым. Все это доступно и не требует много времени, нужны только деньги и желание.
Но есть вещи, которые изменить нельзя. Вот голос, например, как его изменишь?
С этими мыслями я встала, подошла к ней и попросила прикурить. Не знаю, зачем я это
сделала, может, просто хотела, чтобы она заметила мое присутствие, увидела меня, узнала, что
я существую. Она подняла голову от книги, и я до сих пор ощущаю на своем лице взгляд ее
миндалевидных глаз, в которых светилась доверчивость- сестра надежды. Глаза были
большие, светло-зеленые, как вода в озерах на юге Чили, и выражали спокойную уверенность в
том, что ее место именно здесь, и нигде больше. Ее взгляд не был ни отсутствующим, ни
рассеянным, ни блуждающим, он был просветленным, проникновенным. Белизна одежды
как-то по-особенному его оттеняла.
- Конечно-конечно, сию минуту, - сказала она с улыбкой, открывая сумку и отыскивая
там зажигалку; интересно, она всегда была такой любезной или просто заразилась
мексиканской вежливостью?
Она продолжает сидеть на табуреточке, я, стоя рядом, наклоняюсь к ней, чтобы прикурить
от маленькой зажигалки, и вижу на запястье, словно специально ко мне повернутом, два еле
заметных шрама. Сердце у меня сжимается: я знаю, что они означают, их ни с чем не спутаешь.
- Пожалуйста, - говорит она.
Мы улыбаемся друг другу, я благодарю и вижу в ее зрачках легкий, танцующий отсвет.
Слегка смущенная, я возвращаюсь за свой стол, а она, словно мое вторжение ее разбудило,
смотрит на часы и откладывает книгу, видимо, решив, что пора уходить. Я отмечаю, что часы
- единственное ее украшение: ни колец, ни сережек, ни ожерелий, ни браслетов. Она встает,
расплачивается и уходит, посылая мне легкую улыбку. Я улыбаюсь в ответ.
И тут вспоминаю прекрасный серебряный крест, висевший на шее у Джилл, когда мы
виделись первый раз. Его подарила Кармен. Крест из Ялалага, сказала она тогда, это в Оахаке.
Мои попытки связаться по телефону с самой дальней страной континента оказались
безуспешными: звонок все время срывался, как будто кто-то изо всех сил старался помешать
мне поставить последнюю точку в этой истории. Слава богу, хоть в Мехико удалось
дозвониться без проблем. Вот если бы Уго согласился помогать мне и впредь! Об этом молено
только мечтать. Информацию, о которой я просила его вчера вечером, он раздобыл всего за два
часа. Его приятель, сотрудник посольства Чили в Мехико, связался со своим другом,
сотрудником колумбийского посольства, и тот подтвердил мои догадки: никакой колумбийки
Лусии Рейес, проживающей в Мексике, в их списках нет.
Сидя за столом в просторной кухне, являющейся частью моих гостиничных апартаментов,
перед потрепанным блокнотом, я смотрю в стену и ничего не вижу.
Покинув в полдень кафе на улице Пятого мая и купив тайленол от постоянно
досаждающей мне головной боли в "Аптеке Господа" - именно так она называлась, - я стала
думать, что мне делать дальше со своими суматошными мыслями, и направила стопы к
базилике Пресвятой Девы Одиночества. Ведь именно ей, Пресвятой Деве, которая так удобно
расположилась среди витражей и колонн, открытая всем со стороны широкой галереи и
защищенная стеной из желтовато-зеленого камня, поверялось столько вечных женских тайн,
связанных с кровью и плотью, желаниями и бедами. С божественной простотой принимала она
все страдания, претерпеваемые каждой из нас ради того, чтобы найти искомое: дорогу к дому.
Ушла я из церкви с уверенностью, что черно-золотая Дева меня выслушала. Мне кажется
правильным, что покровительницей Оахаки является женщина, мать, а не сын или отец,
которые никогда не сумеют утешить так, как она. В XVI веке священники не показывали
индейцам распятого Христа, дабы не внушить им идею о побежденном Боге. Позже этот образ
широко распространился в Оахаке, и Христос был приобщен к древнему местному культу
смерти. Католической церкви повезло, что удалось добиться подобного синкретизма. С образом
Пресвятой Девы, разумеется, подобных проблем не возникало.
Базилика расположена в самом чудесном месте города. Ее колокольни-близнецы с
одинаковыми куполами смотрят на площадь, где в тени густых индийских лавров раскинулось
огромное кафе-мороженое. Полотнища, свисающие с окон Университета Бенито Хуареса,
напоминают об очередной забастовке. Рядом высится величественное здание муниципалитета.
Я побродила по площади, зашла в кафе, этот сад наслаждений, пробежала глазами
названия и подумала, что тут их придумывать умеют: "Гуана-бана", "Маней", "Маленький
лавр", "Оахакский поцелуй", "Поцелуй ангела", "Тамаринд", "Лепесток розы" . Последнее
показалось мне особенно соблазнительным, и, попробовав мороженое, я поняла, что это вовсе
не метафора: я действительно ела лепесток за лепестком.
Ступая по брусчатке старинной соседней улочки, я подняла глаза, и моему взору
открылось прекрасное в своей торжественной простоте зрелище. Между двумя домами на
проволоке было развешано белье, и танец белых простыней на ветру очеловечивал пейзаж,
напоминая, что я иду не по обетованной - по обычной земле. Вдали раздался свисток
точильщика - раньше мы слышали его так часто, а теперь почти не слышим вовсе, и все же в
любом городе, населенном людьми, которые по-прежнему делятся на мужчин и женщин и
по-прежнему точат ножи, он нет-нет да прозвучит.
В это сухое время года солнце превращает улицы в раскаленное марево, и остается только
молиться, чтобы пошел дождь и его длинные серебристые струи омыли мостовую и меня.
Проголодавшись, я зашла в столовую на рынке, что позади базилики, и вскоре мягкие,
белые, влажные плетеные косы оахакского сыра на зеленой глиняной тарелке пали жертвами
моего разыгравшегося аппетита. Царившая вокруг толчея мешала сосредоточиться, и во мне
вновь всколыхнулись те же чувства, в которых я тщетно пыталась разобраться.
Я- Роса Альвальяй, мне пятьдесят четыре года, родилась в центральном районе Чили, в
городе Сан-Фернандо, в семье, принадлежащей к непонятному среднему классу, и с детства
привыкла не стремиться к недостижимому. Во мне нет ничего необычного, я переживаю тот
период, когда жизнь идет на убыль (один испанец в древности молился о часах, что уже
сочтены), и мне достаточно простого участия, одного сочувственного взгляда, чтобы все мои
печали испарились. Я никогда не знала того, что именуют красивой жизнью. Ни один мужчина
уже не назовет мое тело "вместилищем меда, сладкого и горячего", и не прошепчет "душа моя,
ангел мой", как Сантьяго Бланко в своем романе, описывая К.Л.Авилу. Я не писательница, я
никуда не исчезала, и никто не посвятит мне книгу, как он посвятил ей "Волчицу", экземпляр
которой я видела сегодня утром в голубом доме: "Лусии, моему кусочку земли, соединившему
наконец свои два берега". У меня всегда был и будет только один берег.
Я встаю из-за стола и снова пытаюсь дозвониться в Чили. Пока не дозвонюсь, буду
попусту терять время, предаваясь всяким бредовым размышлениям, поскольку только в
праздности мысли дают себе волю.
Если это К.Л.Авила, она не перестанет писать. (Как будто, пока она пишет, смерть над ней
не властна.) Я поняла это, прочитав первую из отпечатанных страниц, лежавших рядом с
компьютером, и не только потому, что наверху было написано "Глава четвертая", но и потому,
что язык прозы ни с чем не спутаешь. Все могло умереть: "черный роман", Памела Хоторн,
К.Л.Авила, но только не страсть выдумывать истории и рассказывать их. В тот момент,
притаившись в кабинете голубого дома, я испытала от этой мысли огромное облегчение и
позже, ища разгадку, пришла к выводу: ее мания обретала смысл только благодаря таланту, и
безумное бегство было бы невозможно, если бы не призвание, требующее одиночества.
Преимущество писателя состоит в том, что он может работать, полностью отрешившись от
окружающего мира и себе подобных, чем не многие на земле могут похвастаться. Еще один
укол зависти, впору сбиться со счета.
Ожидая, пока меня наконец соединят, я задала себе тысячу вопросов, от метафизических
до вполне житейских.
Если это не она, по какой такой причине колумбийка, живущая в Мексике, пользуется
чилийскими лекарствами? Логотип Национального фармакологического регистра Чили стоял у
меня перед глазами, не давая покоя.
Если это она и если она отказалась от всего, что имела, в том числе от авторских прав на
пять романов и их переводы, сколько у нее осталось от тех денег, которые она сняла со счета в
Майами? И открыла ли она новый счет на имя Лусии Рейес? Как она собирается публиковать
то, что сейчас пишет, купят ли у нее роман, если он будет подписан другим именем? И тут я
понимаю, что ключевой элемент здесь - Сантьяго Бланко: они уже обо всем договорились.
В эти дни я много размышляла о том, чему раньше из-за своего узкого, какого-то
однополого образования не придавала особого значения, - о деньгах. Я заметила, что
отношение женщин к этому необходимому компоненту жизни какое-то двойственное,
лицемерное, порой они словно открещиваются от денег, не могут до конца их принять как
данность. Если бы я сегодня решила кардинально изменить свою судьбу, у меня не было бы ни
малейшей возможности это сделать. А вот если бы у меня были средства... насколько
свободной я бы себя чувствовала? Я представила, как ноябрьским утром К.Л.Авила вышла из
дому с небольшим багажом, рассчитанным на пять дней, чтобы сесть в самолет и оставить
позади все. Вероятно, она знала, что не вернется, что начнет жизнь еще раз с нуля. Спору нет,
это весьма экстравагантно - покинуть дом и начать жизнь заново, но ведь это означает, что
нужно снова купить все, от сковородки до трусов. (Правда, для КЛАвилы это все ограничилось
четырьмя вешалками.)
Одна из моих самых близких подруг каждую неделю участвует в лотерее в
непоколебимой уверенности, что однажды выиграет главный приз. Когда это произойдет, мы
осуществим свою заветную мечту: полетим первым классом в Нью-Йорк, где ни одна из нас не
была, остановимся в отеле "Плаза", существующем в нашем воображении как миф, и не
возьмем с собой ничего, кроме косметичек, а потом пройдемся по Пятой авеню и купим себе
все, что нужно и не нужно, от чулок до вечернего платья, которое никогда не наденем.
Думаю, то, что сделала КЛ.Авила, не сильно отличается от нашей мечты.
И последней мыслью, посетившей меня, прежде чем я дозвонилась в Чили, была мысль о
ярости. Люди, окружавшие К.Л.Авилу, недооценили этот важный фактор. Если они уверовали в
ее покорность, значит, вовремя не поняли, что ярость может проявляться по-разному. Решение
изменить судьбу не рождается из пассивности, зато из хорошей порции злости- сколько
угодно. Грезы или скука не подтолкнут на смелый поступок. Короче говоря, если Ана Мария
Рохас думала, будто К.Л.Авила уже не способна на страсть, она была права лишь наполовину
- просто та берегла ее на будущее, на что-то стоящее, действительно главное. Она наплевала
на славу, предпочтя покой шуму. И в то время как простые смертные, любящие покой,
вынуждены ждать ночи, когда у мира нет иного выхода, кроме как погрузиться в тишину, она
решила превратить свою жизнь в одну долгую ночь, вечное бесшумное путешествие.
Ночь приносит клятву верности темноте, но я не смогла бы жить во мраке. Правда, если
быть справедливой, то одиночество - это все же свет, но как свет без солнца.
Я должна была заранее продумать возможные возражения Томаса Рохаса, чтобы отразить
их, поскольку близкие К.Л.Авилы склонны все скрывать и отрицать, а мне в решающий
момент, когда осталось задать последние вопросы, это совершенно не нужно.
- Прошу еще раз меня простить, ректор, но мой вопрос очень важен: Кармен
когда-нибудь пыталась покончить с собой?
- Не знаю, чем вы там занимаетесь, Роса... но ваши вопросы совершенно не относятся к
делу.
- Я предполагала, что вы скажете что-нибудь подобное, но я нахожусь за тысячи
километров и, к сожалению, ничего не могу объяснить.
- Объясните, когда вернетесь, а сейчас, пожалуйста, занимайтесь тем, о чем я вас
просил. - Тон его голоса не оставлял сомнений: он крайне раздражен, а значит, надо быть
готовой к чему угодно. - Еще я хотел бы знать, когда вы собираетесь вернуться. -
Неприступная скала, а не человек.
- Прошу вас, ректор, будьте снисходительны.
- И не рассчитывайте.
"Тон определяет все, - заявила К.Л.Авила в одном из своих многочисленных
интервью, - фраза сама по себе ничего не значит; если непонятно, зачем ее произносят, это
просто предложение с подлежащим и сказуемым, не имеющее никакого смысла. Все дело в
тоне. Я люблю тебя- что это значит? Любить можно беззаветно, страстно, по привычке,
безрассудно, сгорая от вожделения..."
Интересно, как отреагировала бы на его суровость К.Л.Авила, обладательница чарующей
улыбки? Наверное, властные мужчины невозможны без покорных женщин, которые, уступая
им власть, ведут свою собственную игру. Пока в один прекрасный день не уходят.
- У меня есть сведения насчет одной женщины, она сотрудничает с повстанцами и имеет
одну-единственную особую примету- шрамы на запястьях... Вам хочется, чтобы я подробнее
рассказала об этом по международной телефонной линии? - Молчание было таким глубоким,
что в ушах зашумело. - Вы не откровенны со мной, сеньор Рохас. В нашу первую встречу я
убедительно просила вас вспомнить все приметы Кармен Льюис, каждую отметинку на ее теле.
Вполне естественно, что, меняя имя, человек меняет также и внешность, вы ведь не будете
отрицать, что мы говорили об этом? И вы поклялись мне, что никаких особых примет не
было... Скажите, вы действительно хотите, чтобы мы ее нашли, или просто решили этим
расследованием успокоить свою совесть?
- Почему, по-вашему, я должен ее успокаивать?
- Просто-напросто мне кажется, ваша совесть замучила бы вас, если бы вы не
предприняли эту попытку. Чувство вины мощный двигатель, ректор...
- Вы меня оскорбляете, сеньора Альвальяй.
- Минуту назад вы меня называли Роса. Ладно, давайте продолжим, в конце концов, мы
из одной команды... Так вы хотите, чтобы я занялась этой женщиной, или нет? Я не хочу зря
тратить ни ваши деньги, ни свое время.
- Хорошо, займитесь.
Я положила трубку - она опять была влажной. "Хорошо, займитесь". Чувство,
переполнявшее меня, было ошеломляющим и пронзительным, как обычно бывает в решающие
моменты жизни, оно накрыло меня с головой. Мое расследование почти завершено. Мне
поручили труднейшее дело - отыскать К.Л.Авилу, и я справилась с ним успешнее, чем можно
было ожидать, но ощущение заслуженной победы почему-то не приходило.
Часы показывали четыре пополудни, и мой мозг работал на полную катушку. Нужно
позвонить Уго, попросить его связаться с Тонатиу и передать, чтобы тот не беспокоился, теперь
все это уже не имеет значения.
Затем нужно раздобыть номер сотового телефона Сантьяго Бланке Это сложнее, но я не
сомневалась, что властный тон, помноженный на убежденность в собственной правоте,
заставит секретаршу помочь мне. Сделав эти две вещи, я решила не оставаться на ночь в отеле
и покинула его, город и блондинку из дома с голубыми стенами.
Я взяла напрокат машину и отправилась в Пуэрто-Эскондидо.
Только там мое расследование будет завершено.
Ничья жизнь невозможна, если кто-то не является ее свидетелем, сказал мне Сантьяго
Бланко. В данном случае свидетелем был он.
Свобода незамужней женщины- таков был выбор КЛАвилы.
Любая история любви включает в себя две версии, а я узнала только одну. Придется
принять ее, хотя в глубине души я задавалась вопросом, какова же другая. Был ли разрыв с
Сантьяго Бланко необходимой передышкой и в один прекрасный день истосковавшееся тело,
прежде чем увянуть, снова потянется к тому, кого любило когда-то?
Мой последний и неизбежный собеседник свидетельствовал против самого себя,
доказывая, что любовь, согласно любимому писателю К.Л.Авилы, не знает другой награды,
кроме опыта, и не учит ничему, кроме смирения.
- Конечно, рано или поздно пришлось бы кому-нибудь рассказать правду, - произнес
он медленно и устало, поскольку, наверное, никогда не верил в то, что правда необходима.
Тем не менее он рассказал мне следующее.
Когда он с ней познакомился, она, по его выражению, была настоящей дикаркой, из той
редкой породы людей, которые живут одними чувствами. Наивная и невинная, она шла по
чужим жизням, разрушая нормы и вызывая страсть, но всегда в конце концов исчезая. Может
быть, в ее жилах действительно текла цыганская кровь. В любом случае она была подобна
обоюдоострому оружию, поэтому Сантьяго Бланко, влюбившись, не собирался связывать с ней
жизнь, а когда не так давно передумал, было уже поздно. "Мой любимый, мой глупенький, мой
мальчик" был никакой не повстанец - это был он.
Во время расследования я не раз возвращалась к поразившим меня строкам Альфонсины
Сторни о сыне: "У меня есть
сын, плод любви, незаконной любви... Сын, а потом уже я, а потом- будь что будет".
Читая по дороге в Мексику интервью К.Л.Авилы, я не сомневалась, что история об американце,
погибшем в автокатастрофе, - выдумка. По какой причине женщина может скрывать от сына,
кто его отец? Чтобы оправдать такое поведение, одних соображений безопасности
недостаточно, следовательно, это, вероятнее всего, не повстанец. Стихи аргентинской поэтессы
полны материнской любви, и если бы Сантьяго Бланко не имел к этому никакого отношения, он
вряд ли бы их выбрал. Я тут же вспомнила цитату из Лаури в том же интервью: "Мексиканские
дети не плачут, потому что знают о трагической обреченности человека". Интуиция
подсказывала мне, что это не просто метафора. Не преуменьшая горестей маленького Висенте и
всего, что ему довелось пережить, дума
...Закладка в соц.сетях
