Жанр: Детектив
Пресвятая дева одиночества
.....
- Так ты у нас журналистка?
- Нет, просто иногда кое-что делаю для этого журнала, а поскольку я сама прослушала
курс литературы в УНАМ... - Тут я запнулась, почувствовав себя полной идиоткой, и взгляд
Уго не замедлил усилить это чувство. - Не знаешь, как его найти?
- Я дам тебе телефон его офиса. - Он вытащил из заднего кармана джинсов записную
книжечку и, пока искал букву "Б", продолжал говорить; - Не знаю, повезет ли тебе, несколько
месяцев назад он купил дом в Пуэрто-Эскондидо и в основном работает там... - Наконец он
нашел номер телефона, мы остановились в тени на стоянке, и он записал его на клочке бумаги,
вырванном из той же книжечки. - Если в понедельник тебе удастся его застать, сошлись на
меня, а то эти знаменитые писатели любят разводить церемонии...
Знал бы Хулиан Росси, что в последние дни знаменитые писатели буквально заполонили
мою жизнь, хотя еще неделю назад они были для меня недосягаемы.
Прощаясь, я задала вопрос, который вообще-то не собиралась задавать, но он вдруг
вспыхнул в мозгу, как последний луч солнца на закате:
- Хулиан, ты не в курсе, Бланко сейчас женат? Я знала его первую жену...
- А второй у него и не было, он по-прежнему с Лупе... Он ведь не южноамериканец, не
забывай, - добавил он с усмешкой, и мы тоже засмеялись.
- Мне кажется, ты слишком прямолинейна, Роса... и слишком возбуждена... - сказал
Уго, когда мы садились в машину.
Готовясь выслушать очередной выговор, я вдруг вспомнила последнюю
пресс-конференцию К.Л.Авилы на книжной ярмарке в Майами, которую смотрела на видео
пару дней назад: она чувствовала себя не в своей тарелке и когда в конце один журналист задал
ей каверзный вопрос по поводу мисс Хоторн, она съежилась, будто ее загнали в угол, но потом
словно опомнилась, распрямила плечи и гордо вскинула голову. Несколько часов спустя я
прочитала у Сантьяго Бланко:
В трудных ситуациях она высокомерно вскидывала голову, напоминая в такие мгновения
упрямого верблюда, и с каменным лицом смотрела куда-то ввысь.
И вот я, Роса Альвальяй, подражая К.Л.Авиле- или верблюду? - гордо вскидываю
голову в знак того, что готова противостоять любым превратностям судьбы.
Мексиканские секретарши, несомненно, любезнее чилийских, но это не значит, что
секретарша Сантьяго Бланко была готова для меня в лепешку расшибиться: нет-нет, сегодня
вечером он уезжает из города и всю неделю будет отсутствовать, так что в ближайшие дни
встретиться с ним не представляется возможным. Тем не менее, уповая на то, что мои
предположения верны, я настоятельно попросила ее связаться с шефом, где бы он ни
находился, и передать, что звонила чилийская журналистка - я специально указала
национальность - и ей необходимо встретиться с ним до его отъезда. Наверняка у него, как
почти у всех тут, есть сотовый телефон и он по нескольку раз в день беседует с секретаршей
или поклонницами.
Это было в понедельник (воскресенье прошло для меня впустую, я не продвинулась ни на
шаг). В половине одиннадцатого утра в квартире моего бывшего мужа раздался телефонный
звонок. С секретаршей писателя я разговаривала в половине десятого. Не стоит говорить, как я
провела этот час и сколько раз поднимала трубку, чтобы проверить, работает ли телефон.
Услышав звонок, я зажгла сигарету, взяла карандаш и бумагу и только после этого ответила.
Голос был хриплый, но приятный и хорошо поставленный: казалось, он звучит без всяких
усилий со стороны говорящего и слова сами собой слетают с губ.
- Будьте добры, могу я поговорить с сеньорой Росой Альвальяй?
Да, это он, и звонит напрямую, без посредников- начало хорошее. Я объясняю ему то,
что должна объяснить, повторяя заранее заученные фразы.
- Мне очень жаль, но никак не получится, я должен сегодня уехать из города, у меня
мало времени... Вернусь через неделю, вы еще будете здесь? Тогда я бы с удовольствием дал
вам интервью...
Нет, через неделю это не получится... Не собирается ли Сантьяго Бланко где-нибудь
перекусить? В конце концов, перед отъездом люди тоже едят. Мы могли бы использовать это
время... Бедный писатель не знает, как противостоять моей настойчивости... Мы уточняем
детали... Да, я на юге, а вы, значит, в Чималистаке... Да, я знаю "Ганди", это на проспекте
Кеведо, да, короткое интервью... Не сейчас, в полдень, замечательно.
С победной улыбкой я положила трубку, влажную от пота, и принялась кружить по дому,
сгорая от нетерпения. Потом снова подошла к телефону, но на этот раз позвонила в Сантьяго.
Оказалось, Мартина Робледо Санчеса я разбудила, хотя день там был в полном разгаре -
половина второго.
- Ночью практически не спал... Извини, Роса, дай хоть стакан воды выпью... чтобы
лучше соображать.
Его не было всего несколько мгновений, потому что в квартире в Парке Форесталь,
насколько я помню, кухня рядом со спальней, а значит, карточка "Энтел" , врученная мне
шефом, сильно не пострадает. Вернулся он с пивом, о чем не замедлил мне сообщить.
- Ты пьешь пиво на завтрак? - в ужасе спросила я.
- Я пью пиво в любое время... У меня нет предрассудков... Так, говоришь, ты в Мехико?
Какого черта ты там делаешь?
- Ищу твою подругу, вот какого черта.
- А, Карменситу... И есть успехи?
- Там видно будет... Мартин, мне нужна одна маленькая информация, которую можешь
дать только ты.
- Спрашивай, я в твоем полном распоряжении. Все-таки он чертовски обаятелен,
неужели К.Л.Авила этого не замечала?
- Постарайся вспомнить. Во время ваших многочисленных совместных поездок вы
никогда не пересекались с мексиканским писателем Сантьяго Бланко?
- Сантьяго Бланко...- повторил он и надолго замолчал, а я даже разочарованно
подумала, что это, видимо, пустой номер. - Да, мы встречались во Франкфурте примерно три
года назад... точно не помню, когда Мексика была главным гостем книжной ярмарки. А потом
он раза два приезжал в Чили за счет издательства. Кармен представляла его последнюю книгу.
- Когда это было?
- Ну не знаю, год или полтора назад.
- О его пребывании в Чили ты, наверное, мало что можешь рассказать... а вот о
Франкфурте... не помнишь ничего особенного? Или нет, не так: они с Кармен были только
друзьями?
Я слышу, как он хмыкает в трубку.
- Возможно, - отвечает он, и я за тысячи километров чувствую, что он неспроста
отделывается одним словом.
- Что это значит, Мартин?
- Ничего, Роса, ничего. Да, они были друзьями, и в этом нет ничего странного, потому
что, встречаясь с мексиканцами, Кармен сама становилась мексиканкой.
- Но почему ты сказал "возможно"?
- Не загоняй меня в угол... Я вообще ничего не должен был говорить, я обещал ей.
Неужели Мартин Робледо Санчес не понимает, что уже все сказал?
- Ты говорил, она была верной женой...
- Ну нельзя же понимать все буквально. Конечно, она была верной... Насколько я знаю,
у нее никогда не было любовников. По крайней мере, со мной она не спала.
- А что произошло во Франкфурте?
- Я ничего не видел, просто однажды вечером позвонил и не застал ее в номере, хотя
перед этим она попрощалась со мной, сказав, что идет спать. Утром ее тоже не оказалось, потом
она как ни в чем не бывало пришла завтракать, и я сказал, что застукал ее, а она засмеялась и
попросила никому об этом не говорить. Поскольку за столько лет супружеской жизни подобное
случилось всего один раз, я считаю ее верной. Одна ночь, Роса, - это ерунда, все равно что ни
одной.
- Но почему ты полагаешь, что она провела ее с Сантьяго Бланко?
- Она сказала, что была в отеле, где остановились мексиканцы, и если действовать
методом исключения: один слишком стар, другой какой-то вялый, то... А когда мы,
просматривая программу книжной ярмарки в Майами, увидели его имя и я отпустил какую-то
шутку, она рассмеялась, причем без всякого стеснения.
- Ты хочешь сказать, что Сантьяго Бланко был в Майами?
- А разве Томас не говорил, что полиция допрашивала всех латиноамериканских
писателей, участвовавших в ярмарке?
- Говорил, но я не догадалась попросить список...
- Да, Роса, проницательной тебя не назовешь, - с издевкой произнес он. - Но ничего,
не расстраивайся, они-то ведь никуда не сбежали.
- Это-то я знаю... - Моя оплошность не давала мне покоя. - Ну что ж, ты очень помог,
можешь возвращаться в кровать...
- Теперь уже нет, ты меня окончательно разбудила... Если что-то еще понадобится, я к
твоим услугам...
- Спасибо, Мартин, приятно хоть от кого-то это услышать...
Я положила трубку, взглянула на часы, снова сняла ее, вызвала такси, поправила волосы,
подкрасила губы, достала из письменного стола Уго маленький диктофон, который вчера
специально проверила, и отправилась разбираться дальше со скитающейся невесть где
писательницей.
Старый, огромный, ставший уже почти легендарным книжный магазин "Ганди" был, как
всегда, полон народа, и приглушенные голоса покупателей, сливаясь, создавали нечто вроде
постоянного музыкального фона. В другое время я бы постояла у каждого прилавка, но сегодня
цель у меня была иная, и, купив одну-единственную книгу- "Отблески Индии" Октавио
Паса, - я твердым шагом направилась к лестнице, ведущей в кафе. На мое счастье, нашелся
свободный столик, который я тут же и заняла, водрузив на него сумку, книгу, диктофон,
блокнот, поскольку якобы собиралась брать интервью, и томик "Волчицы". Пытаясь
справиться с нахлынувшим вдруг волнением, я дважды взглянула на фотографию на обложке.
Очевидно, это подействовало, потому что, когда пять минут спустя в кафе вошел огромный
мужчина средних лет и зал второго этажа сразу словно уменьшился в размерах, я уже
полностью владела собой.
В руке у него синяя матерчатая сумка с фирменным знаком магазина (такие дают только
тем, кто истратил на покупку книг кругленькую сумму), вопрошающий взгляд блуждает по
столикам. Достаточно массивный, но не толстый, крупная голова с копной седеющих волос,
черты лица властные, усы одного цвета с волосами, только на кончиках чуть белее, что создает
контраст со смуглой кожей, свидетельствующей о том, что человек ведет здоровый образ
жизни, много времени проводит на свежем воздухе и не прячет лицо от солнца; лоб высокий,
нос довольно длинный и заостренный, а глаза какого-то неопределенного цвета, скорее всего,
карие. Одет он в табачного цвета свободный льняной костюм и белую рубашку с двумя
расстегнутыми верхними пуговицами. В его облике есть какая-то чрезмерность, но как раз
она-то и делает этого здоровяка привлекательным. Видимо, он привык к тому, что сразу
притягивает к себе взоры окружающих, где бы ни оказался.
Я встаю, чтобы привлечь его внимание, и он тут же расплывается в улыбке.
- Если бы не особая любовь к вашей стране, ни за что не стал бы менять свой распорядок
дня, - с ходу огорошивает он меня, усаживаясь рядом, но произносится это с такой теплотой в
голосе, что обижаться глупо. - Мне непременно нужно было купить эти книги, поэтому я
назначил вам встречу здесь.
- Столько книг сразу, и все для вас? - Я была искренне удивлена, ведь у нас в Чили
мало кто может позволить себе такое дорогое удовольствие.
- Да нет...- Он виновато улыбнулся, а затем, словно желая оправдаться, чтобы я не
подумала, будто он спекулянт, добавил:- Меня попросили, это для одной моей знакомой...
Он ни разу не посмотрел на разложенные рядом причиндалы для мнимого интервью,
переводя взгляд с меня на соседние столики, на черную кожаную записную книжку, которую
сжимал в руке, и снова на меня. Заметив, что моя чашка пуста, он без спросу заказал два
эспрессо, а в ожидании заказа принялся расспрашивать о Чили, переходном периоде и будущих
выборах, из чего я сделала вывод, что он в курсе всех наших событий. С ним было очень легко
разговаривать, и в какой-то момент я поймала себя на том, что хотела бы быть его старой
доброй знакомой и проводить с ним вечера за приятной беседой, ни о чем не заботясь и никуда
не торопясь.
Беспросветная круговерть дней предстает передо мной всякий раз, когда я задумываюсь
над тем, как мы живем. Это жизнь, где время строго нормировано и его постоянно не хватает,
как воды в засушливую пору; где улица перестает быть пространством для общения; где люди
из дома спешат на работу, а с работы домой; где нет места ни лишней чашечке кофе, ни
спасительной сиесте, ни тем более долгим часам упоительного безделья. Даже при моей в
общем-то далеко не обычной профессии все равно живешь в условиях этой непрерывной гонки
за результатом, в чем я и признаюсь своему собеседнику.
- Похоже, что быть счастливым уже не является жизненной необходимостью для
чилийца, мы как-то незаметно для себя вычеркнули эти понятия из национального лексикона...
- Жаль, Чили всегда была такой симпатичной страной... - говорит он искренне, и я ему
благодарна за это, потому что очень люблю этот клочок земли далеко на юге, хотя любовь моя
не всегда взаимна, и меня это огорчает. Он считает, что Чили необычайно привлекательна
благодаря своей уникальной географии, а я в ответ рассказываю об особом, каком-то островном
духе, который эта география в нас воспитала и который рассеивается, стоит только пересечь
границу, под напором внешнего мира. Потом разговор переходит на Хулиана Росси,
упомянувшего, кстати, о каком-то доме писателя на море.
- Да, если в этом возрасте не взять жизнь за рога, она тебя затопчет. Поэтому я и купил
дом в Пуэрто-Эскондидо. Очень красивое место... вы должны там побывать, это в штате
Оахака, на берегу Тихого океана... Дети уже выросли, и теперь я вполне могу кое-что
изменить, вот и провожу там один почти всю неделю. Дом самый простой, телефона и то нет.
Читаю, пишу, много работаю, и гораздо продуктивнее, чем раньше; поверите ли, я даже
помолодел. Добраться туда несложно, есть прямой рейс, полет занимает не больше часа...
Сегодня я снова отправляюсь туда, причем очень скоро, вот почему у меня не так много
времени.
Его взгляд сразу потеплел, а я подумала, что подобное существование - своего рода
передышка, и добиваются ее лишь люди определенного сорта, те, что заслужили это всей своей
жизнью. Потом мои мысли переключились на К.Л.Авилу, я вспомнила о ее отвращении к
собственному существованию, окружавшей ее обстановке и о той покорности, с которой она
якобы это принимала. Если она испытывала к сидящему рядом мужчине такую любовь, какую я
ей приписываю, почему же эта любовь не поддержала ее, не укрепила?
Разговор неизбежно перешел на литературные темы- я ведь журналистка, не нужно об
этом забывать. И тут я ввернула вопрос, вполне закономерный в моих устах, о современной
чилийской литературе, и он со знанием дела начал перечислять имена наиболее известных в
мире писателей. Я терпеливо ждала.
- Я высоко ценю также романы К.Л.Авилы, хотя не знаю, считаете ли вы ее чилийкой...
Потому что для нас, например, она почти мексиканка, а в Соединенных Штатах к ней относятся
как к американке.
Именно это мне и было нужно.
- Давайте отвлечемся немного от литературы: вам известно, что она исчезла? - Думаю,
подобный вопрос задал бы любой, кто выступал бы в той же роли, что и я.
- Конечно. После книжной ярмарки в Майами меня даже допрашивали. Мы ведь оба там
были.
Мое крайнее изумление выглядело абсолютно естественным.
- Расскажите, какой она была в последние дни... Вы ведь понимаете, у нас в стране все
были потрясены...
- У нас тоже. Газеты и телевидение без конца это обсуждали... Мы, ее друзья, которые
были в Майами, все тщательно проанализировали и приняли к следующему выводу: в те дни в
ней существовало как бы два разных человека - один общественный, публичный, другой
частный. Первый чувствовал себя неважно, второй- как никогда хорошо.
- В каком смысле? - Я действительно удивилась, до сих пор ничего подобного мне
никто не говорил.
- На публике она выглядела обеспокоенной, даже раздраженной, избегала журналистов,
отказалась выступить с лекцией, ради чего была приглашена. Ее словно снедала какая-то
тревога, и она хотела разом со всем покончить. По крайней мере, так показалось моим
друзьям...
- Словно решилась на последний шаг?
- Может быть... Однако не думаю, что запланированный, она ведь не знала, что больше
не будет участвовать в подобном мероприятии. - Выражение его глаз ничуть не изменилось,
будто его это не очень-то касалось, хотя я следила чрезвычайно внимательно. Или он хороший
актер, или все мои предположения- не более чем предположения. - Она ведь ненавидела
общественную жизнь, вы знаете?
- Да, слышала...
- Я познакомился с ней много лет назад... Она жила в моем доме, вернее, снимала
комнату в большом многоквартирном доме, принадлежавшем моему свекру, в Койоакане. Там
жили все, от художников до повстанцев, помните, были такие прекрасные времена всеобщего
согласна.. Я удостоился чести быть первым читателем "Мертвым нечего сказать", еще в
рукописи. Кто бы мог тогда подумать, что у нее это получится лучше, чем у меня? Кармен была
очаровательная, веселая, очень живая девушка... Такой я снова увидел ее в Майами, когда она
выступала не как писательница, а просто находилась среди нас, и ей было хорошо, не знаю,
понятно ли я говорю... Однажды мы отправились в кубинский квартал поужинать в ресторане,
и она там всю ночь пела, танцевала, смеялась... как раньше... Так я и сказал полиции.
- И не выглядела подавленной?
- Ничуть. Знаете, не хочу быть несправедливым, но порой мне кажется, жизнь в Чили
оказалась для нее губительной.
Конечно, потому что она бросила тебя, Сантьяго Бланко, и вышла замуж за другого... Нет
ничего проще, чем назвать это губительным, но почему же ты не попытался удержать ее?
- В конце концов, это не мое дело. - Он бросил быстрый взгляд на диктофон. -
Давайте вернемся к нашей теме, пока еще есть время...
- Давайте, но прежде чем мы перейдем к вашему творчеству, которое меня интересует в
первую очередь, скажите, что, по-вашему, случилось с КЛ.Авилой?
- Думаю, она умерла, а что еще тут можно подумать?
Поскольку он ответил сразу, без запинки, я взглянула ему в глаза, надеясь найти в них
хотя бы намек на сомнение, но тщетно: двери были закрыты, непроницаемы - ни отблеска, ни
отражения.
- Ну что ж, тогда займемся вашим творчеством... - заговорила я тоном, каким в моем
представлении должна говорить журналистка, специализирующаяся на искусстве.
- Извините, я на минутку отлучусь... Мне нужно в туалет.
Он резво поднялся, и как только его широкая спина скрылась из глаз, руки инстинктивно,
словно это были руки прирожденного и опытного вора, потянулись к черной записной книжке,
которая преспокойно, доверчиво и беззащитно лежала на столе. Не знаю, на что я
рассчитывала, но, повторяю, мною управлял инстинкт, а не разум. Она раскрылась сама собой в
том месте, где между страницами обнаружилось небольшое утолщение в виде авиабилета. Его
первая страничка была зеленоватого цвета, как это принято на внутренних авиалиниях. Слава
богу, мужчины тоже писают, хотя, судя по театрам, кино, стадионам и прочим общественным
местам, может показаться, что этим занимаются только женщины. Я говорю "слава богу",
потому что, если бы Сантьяго Бланко не приспичило, я бы никогда не попала в Оахаку.
На сей раз Уго был бы прав, утверждая, что я потеряла голову, а ведь он даже не видел,
как я садилась в самолет. Нелепый, но смотрящийся совершенно естественно пепельный парик,
который я прихватила с собой, вкупе с синими джинсами и рубашкой из той же ткани сыграли
отведенную им роль, полностью меня преобразив. Шеф с самого начала предписал нам иметь
под рукой комплект одежды, чтобы в случае необходимости быстро изменить свой облик.
Какую невероятную, фантастическую причину должна выдумать женщина, которая в полдень
брала интервью у писателя в книжном магазине "Ганди" в городе Мехико, чтобы объяснить
этому самому писателю свое появление в одном с ним самолете авиакомпании "Мехикана",
вылетающем в пять вечера того же дня в Оахаку? Когда шеф распорядился насчет маскировки,
я мысленно перебрала все типы внешности и, не удовлетворившись ни одним из них,
отправилась на Пласа де Армас, где и просидела все утро на скамейке, рассматривая
проходящих женщин и пытаясь определить, какой же тип больше всего отличается от моего,
невыразительного, пока меня вдруг не осенило. В отличие от доброй половины человечества,
меня никогда не соблазняли джинсы; по-моему, это какая-то униформа, грубая и неудобная, и
вообще юбки всегда сидели на мне лучше, чем брюки. На работу я обычно хожу в простых
деловых костюмах-двойках и туфлях на невысоком каблуке. Поэтому, облаченная в джинсу, в
тяжелых бутсах - так в мое время называли эту некрасивую, нелепую, чудовищных размеров
обувь, предназначенную исключительно для занятий спортом, но никак не для обычной
жизни, - надетых на толстые хлопчатобумажные носки, достойные истинного атлета, я являла
собой бледную копию- нечто пухлое под стандартной оболочкой - тысяч современных
женщин. Иначе говоря, я сама себя не узнавала. Но и этого мне показалось мало, и я добавила к
своему наряду черные очки, после чего поднялась в самолет, постаравшись придать себе
неприступный вид, который при большом желании можно было расценить как самоуверенный.
Казалось бы, зачем Сантьяго Бланко меня обманывать, говорить, что он летит в одно
место, а на самом деле лететь в другое? Но если он так поступал, значит, имел на то серьезные
основания. В билете не фигурировал Пуэрто-Эскондидо, и этого было достаточно; я знала
номер рейса и время вылета, поэтому ничто не мешало мне отправиться в аэропорт. У меня
было столько же времени, чтобы добраться до Олимпийской деревни, сколько у него - до
своего дома в Чималистаке; я собрала кое-какие вещи и даже успела перекинуться парой слов с
Уго- сообщила о своих намерениях и попросила забронировать отель в городе, куда
направлялась. Писатель, наверное, тоже успел попрощаться со своей женой Лупе,
пребывающей в уверенности, что ее муж едет в дом на побережье, а поскольку он весьма
предусмотрительно ие поставил там телефон, то он сам свяжется с ней - ох уж эти сотовые -
откуда-нибудь, например из Оахаки, станет рассказывать, какие волны в Тихом океане, и у нее
не будет ни малейших причин в этом усомниться.
Уже в воздухе, из осторожности устроившись сзади, в то время как Сантьяго Бланко
беззаботно расселся во втором ряду, я попыталась вспомнить самое важное из нашего
утреннего разговора о романе "Волчица". Снова и снова возвращалась я к фразам, которые, на
мой взгляд, выдавали его с головой: "Конечно, за этой героиней стоит живой человек, что не
так уж необычно для литературы... - Он сопроводил эти слова обворожительной и в то же
время горькой улыбкой человека, попавшего в западню, - хотя подобный вопрос могла задать
только женщина, вам не кажется? И совсем не обязательно вставлять его в интервью,
достаточно моего признания, что роман помог мне воссоздать одну очень важную для меня
историю, которую я хранил в тайниках памяти, никогда не предавая забвению".
А в тайниках моей памяти всплыло заявление КЛ.Авилы, сделанное ею во время одного
из первых интервью, когда она еще жила в Мексике. Касаясь ее привычек, журналист спросил,
хотела бы она выйти замуж за писателя. "Нет, ни в коем случае, ведь мысли передаются, как
зараза, и если муж тоже пишет, его мысли будут смешиваться с моими, и мы, сами того не
замечая, превратимся в плагиаторов".
Я подумала о колибри.
Мы приземлились в краю высоких облаков.
Действовать нужно было быстро, ведь если он раньше меня выйдет из аэропорта и
возьмет такси, я непременно его потеряю, и эта непростительная ошибка перечеркнет все мои
прежние усилия. Пусть, по мнению Уго, я ничего не понимаю в герилье, зато я дока по части
слежки, и до сих пор никому не удавалось меня провести. Я постаралась быть на высоте и на
сей раз, и через пятнадцать минут два такси - сначала его, потом мое - въезжали в
величественный колониальный центр города Оахаки. Было уже начало седьмого, и зима не
собиралась предоставлять мне слишком много светлого времени, но я была благодарна уже за
то, что могла прочитать названия улиц и восстановить в памяти облик некоторых кварталов.
Такси Сантьяго Бланко свернуло на улицу Маседонио Алкала, съехало с асфальта на брусчатку,
затем повернуло направо и оказалось в квартале Сочимилько. За крошечной площадью с
памятником и крестом виднелся старинный акведук, протянувшийся вдоль узкой улицы. Все
свободное пространство под его арками было давным-давно застроено и превращено в жилища
причудливых очертаний и форм. Машина проехала пару кварталов по этой улице, названной в
честь Руфино Тамайо , как сообщил мне таксист, и начала замедлять ход, облегчив мне
слежку. Остановилась она почти в конце этой необычной улицы возле одного из домов по
правой стороне; вход был отсюда же, с тротуара, хотя огромные стены, за которыми ничего не
было видно, тянулись еще далеко, до самого угла, и сворачивали в переулок. Пока писатель
вылезал из машины с легким чемоданчиком в одной руке и матерчатой сумкой с надписью
"Ганди" в другой, я успела разглядеть две вещи: огромные темные деревья за стенами и цвет
самих стен. Они были голубые.
За окном моего гостиничного номера по склонам холмов Фортин раскинулись
бесконечные поля. Город расположен в долине. Сейчас тот предзакатный час, когда очертания
холмов становятся слегка размытыми, а Оахака погружается в белесую дымку. Ее покой
стерегут монастырь и собор Санто-Доминго де Гусман. Рынок уже отшумел, и индейцы в
домотканых одеждах возвращаются в селения с поклажей за спиной. Тишина окутывает глухие
улочки, дома с гладкими стенами и старинными деревянными дверями, которые скрывают
чью-то жизнь, уютные комнаты и маленькие дворики, сады с камнями, фонтанами и мощеными
дорожками.
Я смотрю на густые кроны деревьев и вижу за ними далекую сельву- влажную и сухую,
непроходимые тропические леса, горы и море. Тихая безмятежность долины, ее волнистые
очертания убаюкивают, заставляют забыть, как неумолимо взбухают здесь реки, а
растительность наступает, подобно полчищам врага. Я напрягаю зрение, пытаясь различить
вдалеке Монте-Альбан .
В этот вечерний
...Закладка в соц.сетях
