Жанр: Детектив
Пароль не нужен
...чек бумаги. Этому легко научиться, - усмехается главком и быстро
показывает, как надо клеить, - и на нем уж извольте чертить свое
просвещенное мнение.
- Василий Константинович, - тихо говорит один из командиров, - да
разве сейчас время про резолюции говорить и про цвет чернил? Отступаем,
крах грозит, Василий Константинович...
Блюхер жует губами и отвечает глуховато и с болью:
- Дивлюсь на вас: исход войны в конечном счете решает то, как у
солдата намотана портянка и чем он накормлен, а вы трещите, как дешевые
агитаторы, и по-серьезному думать не хотите. На сколько времени хватит вам
патронов, если сейчас, завтра, через неделю пойдем в наступление?
- На неделю хватит!
- На пять дней!
- У меня на три дня!
- На восемь соберу!
- На пять суток...
- На двое...
- Тьфу! - плюет Блюхер себе под ноги. - Противно слушать. "На пять
дней"! Может, ты Меркуловых за день расколотишь? Аника-воин, слушать
тошно!
Он поворачивается к окну и долго смотрит, как эскадрон учится брать
барьер и рубить лозу сплеча.
- А как они у вас обучены? Ни черта лозу не берут; саблей, как
дубиной, машут, коней держат, будто молодожен - девку!
Блюхер выходит из штабной комнаты, идет на плац, берет у комэска
коня, пускает его во весь опор, проносится ветром по учебной полосе, все
препятствия берет с упреждением в метр, рубит лозу остро, словно бритвой,
осаживает коня прямо перед командирами, легко спрыгивает с седла и
говорит:
- Научитесь уважать бойца, которого вам предстоит вести в бой. А
уважать бойца можно, только научив его воевать лучше, чем противник.
Так-то вот, граждане командиры.
ГЕНШТАБ НАРОДНО-РЕВОЛЮЦИОННОЙ АРМИИ
_____________________________________________________________________
Над столом, устланном картами, склонились двое: заместитель
начальника оперативного отдела Гржимальский и Блюхер.
- Повторяю, - говорит Василий Константинович, - постепенную
концентрацию войск в прифронтовой полосе я считаю нецелесообразной.
- Но Мольтке считал это целесообразным.
- В том случае, если он был уверен в. превосходстве своих сил. А мы
уверены в превосходстве сил противника. И поэтому мы двинем на фронт
мощный кулак сразу после того, как вся предварительная работа закончится
здесь. Понятно?
- Дальнейшее ожидание, Василий Константинович, деморализует войска.
Моя жена в свое время ставила спектакли в Офицерском собрании. У них был
термин - "передержать" спектакль. Пусть лучше несколько недодержать -
поможет энтузиазм, напор, горение... Передержка опаснее тем, что
опускаются руки.
- Станислав Иванович, фронт - не спектакль, здесь стреляют не из
игрушечных пистолетов.
- Любопытная ситуация, - грустно улыбается Гржимальский, - если бы
мы, кадровики, решили саботировать, то лучшей позиции, чем ваша, Василий
Константинович, не сыщешь. Все вокруг ропщут, ищут измену, считают, что
это мы вас удерживаем от немедленных боевых операций...
- Кто именно?
- Увольте от точного ответа, потому что это я считаю доносительством.
Поверьте благородному слову: многие.
Блюхер отходит к окну, останавливается, прячет руки за спину,
медленно отвечает:
- "Мы ленивы и не любопытны". Помните Пушкина? Но мы еще склонны
невежество прикрывать презрительной усмешкой обожравшегося культурой
Фауста. Соскоблите с иного "Азбуку коммунизма" - и перед вами предстанет
абсолютно голенький человек. А что касается "многих", недовольных моей
медлительностью, то вы заблуждаетесь. Недовольных в штабе я знаю по
фамилиям и знаю, что их недовольство идет от преданности нашим идеалам и
оно мне сейчас, если хотите, выгодно. Да, да, это великолепная
дезинформация, которая фиксируется во Владивостоке, и она столь правдива,
что ей нельзя не верить. Понимаете?
- Вы дьявольский хитрец, Василий Константинович.
- Ну и слава богу. Какие у вас соображения по службе бронепоездов?
- По-видимому, дуэль двух бронесил в конечном итоге решит очень
многое. Кто сможет пережать и оттеснить противника по линии железной
дороги, тот окажется победителем.
- Какие меры вы считаете необходимыми для этого в стадии
подготовительного периода?
- Здесь я предлагаю широкую деятельность...
Блюхер усмехается и, оторвав голову от карт, говорит:
- У индусов есть мудрые слова: "Горе тому народу, правители которого
слишком деятельны". Как бы нам не уподобиться этим правителям, а?
РАЙКОМ КОМСОМОЛА
_____________________________________________________________________
Заседает комиссия по мобилизации членов Союза молодежи в экипажи
бронепоездов. Среди райкомовских ребят - Блюхер. В кабинет заходит
вихрастый паренек.
- Здорово, комса, - говорит он членам бюро. - Васильев Пахом. Прибыл
умереть за революцию.
- Ты лучше за нее поживи, - советует Блюхер.
- А этот тип откуда? - глядя на Блюхера, одетого в полушубок,
спрашивает Пахом Васильев своих райкомовских товарищей.
- Этот "тип", - звенящим голосом возглашает секретарь райкома,
поднимаясь со своего места, - этот тип...
Но Блюхер не дает ему закончить:
- Я из военведа.
- Рожа у тебя больно старорежимная, - говорит Пахом, - у меня к тем,
кто бритый и в английском френче, прорезалось обостренное чувство
классовой неприязни.
- Понятно, - чуть улыбается Блюхер. - Какую главную мечту имеешь в
жизни?
- Торжество революции в мировом масштабе.
- Что для этого сделал?
- Учу английский язык по приказу главкома Блюхера. Раз. Провел со
своей комсой семь субботников. Два. Отремонтировал в нашем депо три
полевые кухни в сверхурочное время. Три. Отдал для нужд фронта свои
хромовые сапоги. Четыре.
- Голенища бутылочками?
- Что я - старик? Гармоника-напуск, сдвигаешь их, бывало, книзу,
скрежет стоит, как предсмертный стон мирового империализма.
Пахом Васильев вздыхает. На восемнадцатилетнем веснушчатом лице его
отражается грусть. Блюхер смотрит на ноги парня, обутые в лапти.
- Годится, - говорит Блюхер членам бюро. - Следующий.
- Идешь на бронепоезд, - говорят парню.
- Доверие оправдаю, - отвечает Пахом Васильев, - вернусь с победой.
В комнату входит следующий парень и представляется:
- Шувалов Никита.
- Давно в рядах комсы?
- Третий год.
- Что сделал для революции?
- Ничего.
- Разъясни.
- И без разъяснений понятно.
- Погоди, погоди, - просит Блюхер, - растолкуй свою точку зрения
подробней.
- Революции нужны бойцы, а меня держат машинистом на "кукушке". Я
вожу бараньи туши с бойни на базар для купцов советского производства.
- А если советские купцы помогают кормить народ - ты все равно
против?
- Да не против я, - морщит лицо парень, - плевать мне на них семь раз
с присыпью, меня они не волнуют, я сам себя волную. Талдычут: мол, ты еще
пригодишься революции, подожди.
- Дождался, - говорит Блюхер. - Идешь на бронепоезд сменным
машинистом.
- Давно бы так, - мрачно говорит Никита Шувалов, - а то тянут-тянут,
а чего тянут - не поймешь.
Парень, не попрощавшись, уходит.
Когда дверь за Никитой закрылась, члены бюро сказали Блюхеру:
- У него белые отца в топке живьем сожгли, он на них страсть какой
бешеный.
Из райкома комсомола Блюхер едет на аэродром, к летчикам, оттуда в
депо - смотреть, как ремонтируют бронепоезда, потом отправляется в госбанк
и там выколачивает еще двести тысяч рублей на нужды армии, ругаясь так,
что звенят стекла в окнах. А потом - заседание Дальбюро ЦК. Оперативное
совещание в генштабе. Беседа в школе младших командиров. Прямой провод -
разговор с командующим фронтом Серышевым, с комиссаром Постышевым и с
Уборевичем. И только в три часа ночи он заходит в свою комнату, не включая
света, добирается до раскладушки, падает на нее и сразу же засыпает. Во
сне его лицо кажется старческим.
П р и с я г а
1. Я, сын трудового народа, гражданин Дальневосточной
Республики, сим торжественным обещанием принимаю на себя почетное
звание воина Народно-революционной армии и защитника интересов
трудящихся.
2. Перед лицом трудящихся классов республики, братской Советской
России и всего трудового мира я обязуюсь носить высокое звание с
честью, добросовестно изучать военное дело и как зеницу ока охранять
народное достояние и военное имущество от расхищения и порчи.
3. Я обязуюсь строго и неуклонно соблюдать революционную
дисциплину, беспрекословно исполнять все приказы командиров,
поставленных властью трудового Правительства Республики, и крепко
держать правила товарищеского единения между собой.
4. Я торжественно обязуюсь по первому зову избранного трудовым
народом правительства выступить на защиту республики от всяких
опасностей и покушений со стороны всех ее врагов и в борьбе за
революционные завоевания, целость и спокойствие трудовой
Дальневосточной и братской рабоче-крестьянской Советской Республики,
за дело социализма и братства народов, не щадить ни своих сил, ни
самой жизни.
5. Я торжественно обязуюсь воздерживаться сам и удерживать
товарищей от всяких поступков, порочащих и унижающих достоинство
свободного гражданина трудовой Дальневосточной Республики, и все свои
действия направить к единой цели освобождения всех трудящихся.
6. Если по злому умыслу я отступлю от этого моего торжественного
обещания, тогда будет моим уделом всеобщее презрение, да покарает
меня беспощадно суровая рука революционных законов.
Предвоенсовета, Главком и Военмин
Блюхер.
ВЛАДИВОСТОК. НОМЕР ГОСТИНИЦЫ "ВЕРСАЛЬ"
_____________________________________________________________________
Ванюшин сидел за столом полураздетый: лицо испитое, оплывшее, глаза -
щелочками.
- Вот вырезочка, Максим Максимыч, - сказал он, - из московской газеты
"Раннее утро" от семнадцатого октября тысяча девятьсот двенадцатого года.
Полюбопытствуйте.
Он достал из большого портмоне истлевшую на сгибах вырезку и протянул
ее Исаеву:
- Только вслух. Я наслаждаюсь, когда слушаю это.
- "Вчера у мирового судьи, - начал Исаев, - слушалось дело
корреспондента иностранной газеты Фредерика Ранета по обвинению его в
нарушении общественной тишины и спокойствия. Находясь в ресторане в
компании иностранцев и будучи навеселе, Ранет подошел к официанту
Максимову и ударил его по лицу. Составили протокол. Ранет заявил, что он
не желал оскорбить Максимова, а хотел только доказать, что в России можно
всякому дать по лицу и отделаться небольшим расходом в виде денежного
штрафа. Мировой судья приговорил Ранета к семи дням ареста..."
- Заголовочек пропустили, Максим. Вы обязательно проговорите мне
заголовочек.
- "В России все можно", - прочел Исаев.
Ванюшин захохотал деревянным смехом, заколыхался весь.
- Какая прелесть, вы подумайте! У нас все можно. Всем и все! Любому
скоту и торговцу, любому сукину сыну, любому интеллигентишке!
- Зря вы нашу интеллигенцию браните. Она бессильна не оттого, что
плоха, а потому, что законов у нас много, а закона нет.
- Почему не пьете?
- Не хочу перед охотой. Гиацинтов через час, видимо, приедет - будем
завтра изюбря бить.
- Я тоже с вами потащусь.
- Вам бы отдохнуть с дороги, Николай Иванович.
- Э, ерунда. Почему вы не пьете? Ах да, понимаю - охота! Уничтожение
живых тварей, инстинкт и прочая и прочая. Максим, - опустив плечи и
бессильно вытянув руки вдоль тела, сказал Ванюшин, - все кончено. Вы
понимаете: мы пропали, Максим.
- О чем вы?
- В эмиграции после гибели Колчака я жил в роскошном харбинском хлеву
и подстилал под себя чудесную солому. Как нищий, как изгой, воровал хлеб.
Бред. Хотя почему? В эмиграции есть определенная прелесть: ощущение
постоянной жалости к себе, злорадство, возведенное в сан религии, и любовь
ко всему нашему, доведенная до абсурда. Даже блевотина, если она наша,
кажется в эмиграции родной и близкой, до слез своей.
В дверь постучались.
- Валяйте! - крикнул Ванюшин.
Заглянула Сашенька.
- Заходите, дорогая! - бросился навстречу ей Исаев. Он пожал ей руку
крепко, по-английски и повел к столу, Сашенька была одета в короткий
тулупчик, кожаные галифе заправлены в белые, с оторочкой, пимы.
- Это вы зачем так оделись, лапушка моя? - спросил Ванюшин, целуя
Сашеньку в лоб. - На карнавал по случаю наших побед?
- Да нет же, Николай Иванович. Нас Гиацинтов пригласил на охоту,
изюбря бить.
- А где он сам, наш Демулен?
- Вечером приедет, а меня сейчас отправляет на автомобиле с
продуктами и поварами.
Исаев подошел к окну, чуть приоткрыл занавеску и увидел в длинном
сером автомобиле двух "поваров". Это были явные филеры: лобики низкие,
глаза бегают и в облике прибитость.
- Сашенька, - сказал Ванюшин, - вы чертовски похорошели, душечка моя.
К чему бы это? Не к любви ль?
Сашенькины брови вскинулись, она резко повернулась к Ванюшину и
ответила ему:
- К оной, Николай Иванович, к оной.
Девушка убежала. Исаев посмотрел вслед ей ласково и с такой
мучительной тоской, что Ванюшин гулко ахнул и погрозил ему пальцем;
подошел к письменному столу, снял трубку телефона, назвал номер и сказал:
- Полковник? Да, да, я. Ты что так удивляешься? Меркулов там, а я
здесь. Ты нас сейчас на охоту заберешь или позже? Когда? Вечером? Хорошо.
До шести мы свободны. Ладно. Ждем.
Ванюшин положил трубку и сказал:
- А теперь пьем спокойно и думаем о боге!
Он налил себе еще стакан коньяку, выпил его одним махом и начал
бегать по номеру, напевая "Камаринского мужика" дурным голосом.
Вдруг замолчал, сел на корточки и отполз в угол. Спросил:
- Вы когда-нибудь слыхали, как воют охотники-волчатники? Они "вабят"
- волчицей кричат, волка подманивают. Я умею. Хотите, покажу...
Ванюшин лег на пол и начал выть - сначала тихонько, а потом
нарастающе-жутко, отчаянно, зверино. Замолк. Всхлипнул.
- Пошли в город, Максим, - жалобно попросил он, - а то я здесь
повешусь. Ты, кстати, слышал - вчера вечером генерал Савицкий предложил
американцам продать за миллион долларов все земли уссурийского казачьего
войска. Патриот российского народа, герой и солдат торгует землей своей
родины! Этого пока еще в мировой истории не было. Рыба действительно-таки
начинает гнить с головы. И еще я своими глазами видел, как семеновцы
одного красного пленного - просто русского мужика, никакого не комиссара -
раздели на льду Амура догола, натерли щучьими головами, а потом обваляли в
соли и пустили на все четыре стороны. А до ближайшего жилья десять верст.
А мороз тридцать градусов. Так он на коленях за ними полз и все кричал,
чтоб они его пристрелили. Говорят, толстые люди добродушны... Какая
глупость. Это все вы про пикников выдумали, Максим... И еще знаете что?
Общество, в котором хорошему писателю самому приходится организовывать на
себя рецензии, обречено, ибо оно отравлено равнодушием и пассивностью. Мне
вчера один большой литератор написал из Парижа, просит о его сборнике
статью поместить. Сам просит, а мне противно...
- Что-то с вами приключилось, Николай Иванович. Даже морщины возле
ушей прорезались. Это знаете к чему?
- К чему?
- К тому, что вы еще на одну ступень мудрости подниметесь.
Ванюшин не слушал Исаева, загадочно усмехался и продолжал говорить:
- А у всех купчишек - генералин в мозгу. Интеллигент не падок до
власти - в этом трагедия нашего общества. У нас до власти падки торгаши,
разночинцы и попы. А интеллигенты только правдоискательствуют, от этого
страдают сами и заставляют страдать окружающих. И пророчествуют. Все время
пророчествуют!
- Я давеча смотрел Лао Цзы, - сказал Исаев. - Там очень хитро
трактуется взаимоотношение между неким Большим и Малым. Малое, как
утверждает Лао Цзы, должно быть наверху и тщеславиться, а Большое - внизу
и довольствоваться тем, что оно большое.
- К чему это вы? Снова хитрите? Вы хитрый человек, Максим Исаев.
Зачем вы про большое и малое? Думаете, я - малое, а вы - большое? Вон в
углу череп ворочается, глядите-ка? Скорей уберемся отсюда, а? Кстати, у
вас патроны на мою долю найдутся? Вдруг я решу на номер стать...
Исаев вытащил из кармана два патрона, заряженные "бренеками".
- Один вам, другой мне - хватит, а? Я с собой на изюбря больше одного
патрона и не возьму.
- А если промажете - обидно!
- Так я не промажу, Николай Иванович, я злой на охоте.
НАРОДНОЕ СОБРАНИЕ
_____________________________________________________________________
Ванюшин шумно вошел в ложу прессы, бросил доху на кресло, не глядя
сунул руку английским и японским газетчикам и громко спросил Исаева,
шедшего следом:
- Максим, что сегодня показывают в этом бардаке? Вы программу не
купили?
В зале - среди делегатов - прокатился шум, председатель сокрушенно
покачал головой, поглядывая на Ванюшина с укоризной, и позвонил в
звоночек. Оратор - эсер Павловский - продолжал выступление.
- Мы завоевали власть голыми руками! - говорил он.
Ванюшин, облокотившись о балкон, крикнул:
- Только в японских перчатках!
- Вызовите сторожа Герасима! Пусть он выведет этого зарвавшегося
господина! - возмутились делегаты.
- Господин Ванюшин! - поднявшись со своего места, сказал
председатель. - Я делаю вам последнее замечание. Вы мешаете обсуждению
серьезнейшего вопроса.
- Серьезнейшее обсуждение глупейших идей, - хмыкнул Ванюшин и сел в
кресло. - Я замолчал, председатель! Я замолчал! Я нем как рыба! - крикнул
он веселым голосом. - Исаев, подтвердите, что я завонял, как рыба,
протухшая с головы.
Павловский, досадливо махнув рукой, продолжал:
- И сегодня, когда все мы празднуем канун полного освобождения родины
от красной тирании, следует еще раз вернуться к вопросу о налоговых
обложениях тех наших граждан, которые своей предприимчивостью и
бескорыстием скопили национальные богатства, которые в конце-то концов,
господа, принадлежат народу! Но люди, занимавшиеся деловой деятельностью,
тем не менее вынуждены до сих пор маскировать свою торговлю с Японией и
Америкой, потому что, видите ли, находятся демагоги, считающие такую
торговлю предательством национальных интересов. Я думаю, что в дни нашего
победоносного шествия по России мы проведем в Народном собрании
законопроект, снимающий тарифные ограничения на торговлю лесом и
свинцовыми рудами, в которых так нуждаются наши союзники, наши друзья и
братья!
Ванюшин поднялся с кресла, подошел к балкончику, обтянутому малиновым
бархатом, и крикнул:
- Заплатите сначала за свое благополучие! Макиавелли говорил, что
гражданская свобода состоит в благополучии своем собственном, жены, дочери
и имущества. Но когда всем этим обладают - этого не ценят! Вы уже
проиграли Россию, толстозадые кретины! Думаете только о своих минутных
свинцовых и лесных барышах! Не понимаете вы - армия разложилась! Стала
пьяной ордой! А вы - слепые скоты, жиром заплыли!
- Вон его! - закричали делегаты. - Полицию сюда! Полиция!
Исаев набросился на громадного, белого от бешенства Ванюшина и, легко
скрутив ему руки за спину, выволок из ложи. Он бежал вместе с ним по фойе,
слышал полицейские свистки; плечом распахнул дверь и затолкал Ванюшина в
пролетку. Падая рядом с ним, он крикнул кучеру:
- Гони!
Ванюшин плакал, бормоча ругательства. Плакал он жалобно, по-женски.
По-видимому, так плачут холостяки: всхлипывая, растирая по лицу слезы и
очень себя жалея.
- Пусть он едет на Шестую Матросскую, в дом Сидельникова, - сквозь
слезы, пьяно всхлипывая, попросил Ванюшин. - Там Минька живет, он меня
исповедует.
У МИНЬКИ
_____________________________________________________________________
Минька - старый лакей, проживший в услужении у ванюшинской семьи
пятьдесят лет, оказался быстрым, юрким стариком, почти без единого седого
волоса, с фиолетовым носом и в шелковой красной рубахе. Увидав Ванюшина,
ввалившегося в дверь его полуподвальной комнаты, очень сырой, но чистой,
Минька вскочил из-за стола, бросился к гостям, стал снимать с них шубы,
шапки и рукавицы; все это он уносил за пеструю занавесочку возле двери,
продолжая что-то бормотать и присмеиваться.
Ванюшин лег на низкую, деревянную лавку, покрытую старым тряпьем,
вытянулся, сложил на груди руки, взял с полочки длинную церковную свечу,
поставил ее у себя на груди и спросил:
- Минь, я на покойника похож?
- Ох, Косинька, похож, похож, - обрадованно залепетал старик. - Ну,
прямо как живой...
Исаев засмеялся, а Ванюшин, не открывая глаз, сказал:
- Это он так с ума, не с глупости. Минь, а ты чего во все красное
вырядился?
- К им готовлюся, цвет к лицу примеряю.
- А придут?
- Миленький, Косинька, ты не сердися, я тебе так скажу, что когда
дрова рубишь, палец острием зацепишь, так сначала-то ничего не видно,
только беленькое виднеется, слабенькое такое, беленькое, а уж потом,
пообождав, кровушка выступает.
Ванюшин лежал на лавке, состарившийся, одутловатый. Одним глазом он
пристально глядел на Исаева, а другой держал закрытым, словно давая ему
отдохнуть.
- Скажите, дедушка, - спросил Исаев, - а что со мной будет? Мне
цыганка смешное нагадала.
- Тебе? - переспросил Минька и мягко улыбнулся. - Тебе я даже
говорить не хочу, что будет. Она тебе надолго гадала?
- Надолго.
- Ну, тогда ты верь, сынок, ты верь. Хотя, по всему, в черточках
твоих серенькое есть, это перед окончанием появляется, при самом кончике,
когда он вьется, вьется, как во сне, ты за ним, а он выскользает,
выскользает, вот тогда это серенькое и появляется. А ты поспи, Косинька,
вон ты желтенький весь. У тебя, правда, цвет хороший, лимонный, это к
началу, не к концу, только ты замаялся совсем. Хочешь, я сбегаю баб
покличу, они вам песни споют?
- Не надо, - отозвался Ванюшин, глядя по-прежнему на Исаева одним
правым глазом. - Минь, а ты зачем моего друга пугаешь?
- Да рази я пугаю? - заулыбался, засветился Минька. - Я его на разлом
проверял, другой сразу бабу требует, а этот ноздрей только поиграл, - и
весь отклик. Косинька, я человека по Отклику чувствую. Это как в стекло
плюнешь - тебя ж и обрызжет, а в лесу, где все мягкое, там плювай, куда
хочешь, там от плювка травка вырастет, только на будущий год и по ранней
весне, по самой ранней. Так что меня пугаться нечего, я дед добрый, вона
этими руками тебя выходил.
- Рассолу принеси, - попросил Ванюшин.
Минька, пританцовывая и бормоча, убежал. Ванюшин посмотрел ему вслед
и вздохнул.
- Вы поняли, зачем он вам говорил про кончик, который вьется? Это он
меня утешал. А? Здорово, да? Самая большая радость для человека, у
которого померла жена, это если у его ближайшего друга окочурится невеста.
Разве не так? Так. Только это в самое нутро запрятано. Мы в этом, хоть
убей, не признаемся, а он - простой мужик, что ему терять, чего пугаться?
Он все свое с собой носит, одинок и стар - потому правдив.
Минька прибежал с огромным жбаном, в котором плескался мутный рассол.
В нем плавали большие смородиновые листья и декоративные гроздья здешнего
игольчатого укропа. Ванюшин, задрожав, схватил руками жбан и впился в него
зубами. Исаев видел, как по его громадной, толстой шее, грохоча и замирая,
елозил кадык.
- На, - запыхавшись, утирая с подбородка зеленоватые капли, сказал он
прерывистым голосом, - оттягивает, как молитва.
Исаев выпил рассолу. Он был холодный до того, что леденило зубы.
- Сейчас мой квартирант подойдет, - суетливо радовался Минька,
принимая жбан у Исаева, - пошлю его в лавку, он колбаски принесет, я
извозчичьей поджарки затушу. Помнишь, Косинька, я тебя ею танком от
маменьки кормил?
- Какой у тебя квартирант? Зачем? Что, денег не хватает, которые шлю?
- Ой, ой, ой, ой, господи, не бранися, я их в банк кладу на твое имя.
Я один, зачем они мне? А квартирант у меня занятный, из профессоров он,
Шамес его зовут, лягушек все разрезает, когда лето. А зимой по базару
ходит, песни играет про иудеев своих, ему хорошо подают, иудея, если он
нищий и убогий, наш народ гораздо больше своего убогого жалеет. Если уж
еврей убогий, то, значит, он нашего в семь раз убоже и жалчей. А на
денежки, что зимой собирает, Шамес летом лягушек покупает, режет их и в
мыкроскоп смотрит, пишет в книжку, а потом мы лягушек в подсолнечном масле
жарим. Я сначала их есть не мог, а теперь я от них сильней делаюсь,
ей-бог, как от трепанга, даже грешную девку во сне хочу...
Шамес пришел, когда Ванюшин, Исаев и Минька сидели вокруг стола и
пили водку, играя при этом в подкидного дурака на раздевание. Ванюшин был
уже полуголым, часто и беспричинно смеялся, глаза его блестели радостно и
беззаботно, по белой впадинке посредине груди ползли медленные капли пота.
- Сколько принес, Рувимка?! Вот еще, Косинька, три мои десятки
открой, а шестерки я на погончики тебе сохраню. Слышь, доктор, сколько
собрал сегодня?!
- Рубль восемьдесят.
- Сбегай за колбаской к Филимону, а? Я извозчичьей натоплю с
лучком...
Шамес надел картуз, запахнул свой драный лапсердак, надетый поверх
обезьяньей американской "душегрейки", и вышел.
- Молчаливый у тебя жилец, - сказал Ванюшин. - А десятки я эти
заберу. На отбой. И шестерками ты своими обожрешься. Максим Максимыч,
ходите под него.
- Даму возьмете?
- Смотря какую предложите...
- Бубновую.
- Эту мы возьмем. Косинька, а теперь ты з
...Закладка в соц.сетях
