Жанр: Детектив
Пароль не нужен
.... Если вы повторите подобное с Блюхером - будет прекрасно. Но если,
упаси бог, попадетесь, вам надо будет сделать еще одно дело. Если вас
схватят после убийства Блюхера, вас ничто не спасет. Коли же схватят
случайно, вы постарайтесь спастись, дав показания в ЧК о том, что вы
безобидный связник, пришедший из-за кордона, чтобы наладить контакт с
подпольной организацией офицеров и генералов во главе с Гржимальским.
- Зачем, Кирилл?! Это подло!
- Если вы пришли к нам, князь, то вам придется несколько пересмотреть
прежние понятия о подлости и честности. Вы поступите как патриот России,
потому что красные завлекают к себе кадровых военных; они таким образом
становятся сильнее в военном отношении, понимаете меня? Необходимо
оставить большевиков с их же быдлом, а кадровиков посадить в тюрьму до
нашего возможного прихода. В большом надо уметь жертвовать малым, не так
ли?
- Скажите правду: ваш скепсис - это ход картежника, который боится
спугнуть талию?
- С вами опасно сидеть рядом, князь. Вы ясновидящий.
Гиацинтов вызвал адъютанта, вечно сияющего вкрадчивого Пимезова, и
спросил его:
- Воленька, не сочтите за труд поинтересоваться: из Хабаровска
никаких новых известий не поступало?
- О Постышеве?
- Да.
- Я уже интересовался, Кирилл Николаевич. Пока ничего.
- Нет вестей - уже хорошие вести, - сказал Гиацинтов задумчиво. -
Барон Унгерн обожает повторять эту фразу, а он фанатик веры, я отношусь к
нему с большим доверием. Я прошу вас, Воля, все время следить за
новостями.
- О, конечно, Кирилл Николаевич.
Адъютант неслышно вышел из кабинета. Гиацинтов остановился напротив
Мордвинова, долго на него смотрел, а потом сказал задумчиво:
- А то плюньте на все, князь. Оставайтесь, право слово, а?
ХАБАРОВСК. ЦЕНТР
_____________________________________________________________________
Утром город был одет голубым туманом. Снизу, с Канавы, тянуло
горьковатым дымком - во дворах жгли мусор. С реки поднимался туман, и
город стал похож на Петроград: дома, вывески, деревья на
Муравьево-Амурской улице зыбки и смотрятся словно через папиросную бумагу.
Хабаровск еще не проснулся: редко прогрохочет извозчик по булыжнику,
простучат каблучки по тротуару, и снова влажная тишина ложится на город.
Постышев в кожаной куртке, подняв воротник, вышагивал по улице.
Возле дома, где помещался профсоюз конторских служащих, толпилась
очередь: дамочки в потертых пальтишках с облезлыми соболями, сухощавые,
тщательно выбритые мужчины в офицерских шинелях без погон, два милиционера
и делопроизводитель исполкома Лысов.
Постышев остановился и негромко спросил даму в шляпке с заштопанной
вуалеткой:
- За чем стоим?
- Скоро будут выдавать благотворительные американские посылки.
Ни милиционеры, ни Лысов Постышева не видели, а если б и увидели, так
не сразу признали бы: фуражка надвинута низко на глаза, воротник
приподнят, только торчит у комиссара Восточного фронта нос и топорщатся
коротко подстриженные рыжие усы.
- Вы слыхали, - говорят в очереди, - оказывается, из чикагского
яичного порошка можно прекраснейшим образом делать кексы.
- Что вы говорите?! Их яичный порошок сделан из нефти, от него химией
воняет за версту.
- Нефтью стали рак лечить.
- В России теперь у каждого рак души, а тут нефть бессильна.
- Что же вы предлагаете?
- Нагайку. Прекрасное лекарство.
- Я б яичным порошком большевиков кормил, от него брюхо пучит и
газоном-с отходит.
- Сударь, здесь дамы.
- Какие это дамы? Проститутки.
- Они же старухи!
- А вы старых проституток не видели? Особый смак! А вон в вуальке -
спекулянтка. Э, милиционер, махорки нет?
Милиционер обернулся, чтобы ответить, и заметил серые спокойные глаза
Постышева. Минуту он вспоминал, где видел эти глаза, а вспомнив, легонько
толкнул локтем товарища.
- Влипли, - прошептал он, - комиссар тут.
- Можно вас в сторонку? - сказал Постышев милиционеру.
Не дожидаясь ответа, комиссар перешел улицу и вышагивал до тех пор,
пока очередь не исчезла, растворившись в тумане. Он остановился возле
тумбы, на которой были расклеены афиши. Сразу же полез за папиросами,
закурил, зло отшвырнул спичку, нахмурился и, не оборачиваясь, тихо
спросил:
- Ну?
Трое - за его спиной - молчали.
Постышев резко, корпусом развернулся.
- Нищенствуем? - гневно спросил он. - Подачку клянчим?
Милиционер - тот, что постарше - поднял голову, и Постышев увидел,
как тряслось его одутловатое, с желтизной лицо.
- Я в семье сам - шестой, товарищ комиссар. Четверо мальцов у меня.
Младшенькому - год. У него живот вздутый и ноготки не растут...
- У меня трое, - сказал второй милиционер.
- Жена в чахотке, - пояснил Лысов. - Кровохарканье третий месяц. И
дочка при смерти. Я им бекон на сальце топлю...
Тихо в городе. Спит еще Хабаровск.
- Я понимаю, - враз сникнув, сказал Постышев, - я понимаю... Что же
делать-то, а?
- Так вам видней, товарищ Постышев, - жестко ответил Лысов. - На то
вы и комиссар...
- Детишек очень болезненно хоронить, - сказал милиционер, - они в
гробу махонькие и до того тихие, что глохнешь...
- Зайдите ко мне в штаб завтра утром, - сказал Постышев.
Ушел он быстро, еще больше ссутулившись, вышагивая длинными тонкими
ногами с выпирающими коленями - широко и торопливо.
ГАЗЕТА "ВПЕРЕД"
_____________________________________________________________________
Заместитель редактора Григорий Иванович Отрепьев - поэт. Ночами не
спит, учится технике стихосложения, даже пожелтел весь, насквозь светится.
Оттого страсть как нервен.
- Пал Петрович, - прокричал он Постышеву, который вешал свою кожанку
на ржавый крючок за дверью, - есть тема для хорошей басни. Понимаешь,
военное начальство по железной дороге без билетов ездит, а если контроль -
наган ему в нюх, и весь разговор. Я тут басенку накидал, посмотри.
- Басня, - усмехнулся Постышев, - это литература угнетенных. Ты
впрямую пиши, с фамилиями и полными именами.
Постышев был первым редактором этой газеты. Поэтому и сейчас он
проводил здесь, в маленькой типографии, возле метранпажа Моисея
Соломоновича, час-другой, но обязательно каждый день. Читает комиссар
по-редакторски: быстро и с карандашом.
- Давай-ка посмотрю.
- Посмотри...
- Нет, - раздраженно сказал Постышев, пробежав глазами строки, - от
такой басни ни холодно, ни жарко. Тут деликатничать нечего. Пиши впрямую,
как есть.
Отрепьев пожал плечами:
- Берешь ответственность, Петрович?
- Беру, Гриша, беру.
- Ладно. Сейчас в типографии имена переберу, всех обзову по правде.
- Обзови, - усмехнулся Постышев и отошел к окну, где лежала свежая
верстка.
Он просмотрел полосы и сердито потушил окурок в старой консервной
банке.
- Послушайте, Моисей, вы когда-нибудь подсчитывали, сколько слов в
нашей газете?
- Много, - скорбно ответил Моисей Соломонович. - Очень много пустых
слов.
- Я сегодня ночью подсчитал: у нас в газете употребляется четыреста
слов! Понимаете? Всего четыреста из сорока тысяч в словаре русского языка.
Не статьи - а интендантские отчеты. В сон клонит. Или вот, пожалуйста,
верстаете на первой полосе: "Н а ш е д ш е г о е н о т о в у ю
м у ф т у, пропавшую в то время, когда я продавал открытки советских
вождей, прошу оную вернуть гражданину Ц ы п л я т н и к у в горторг".
- Гражданин Цыплятник платит за объявление золотом.
- Четвертая полоса есть для Цыплятника.
- Если мы объявления станем печатать на четвертой, кто будет читать
первую?
- Это зависит от того, как сверстана первая полоса.
- Вы же видите, как она сверстана: "У д а р и м п о
с п е к у л я н т у". Уже сколько раз по нему ударяли, а он все-таки жив.
Может быть, в том, что он жив, больше вины комиссара Постышева, чем гидры
мировой буржуазии?
- Крестьянка, которая тащит на базар молоко, чтобы потом детишкам
купить букварь, - не спекулянтка, хотя кое-кто склонен ее в этом обвинять.
Тут есть вина комиссара Постышева, не спорю.
В редакцию вернулся Отрепьев.
- Слушай, Пал Петрович, - сказал он с отчаяньем, - ей-богу, нет сил
работать. Пять человек на всю типографию. Мое письмо у тебя месяц лежит -
прибавь две единицы.
Не отрываясь от газетных полос, Постышев ответил:
- Наоборот. Я у тебя одну единицу забираю. И паек с деньгами делю
между милицией и исполкомом. У них люди голодают. И не кричи, Григорий
Иванович, тут крик не поможет. Хоть басню пиши.
Курьер положил перед Постышевым только что полученные сводки
телеграфного агентства ДВР - Даль Та. Постышев быстро пролистал бланки с
последними новостями. На одном сообщении он задержался. Обхватив голову
руками, изогнулся вопросительным знаком, фыркнул.
- Ну-ка, прямо в номер. Моисей, снимите объявление Цыплятника, пусть
поищет муфту завтра. Тут интересный материал: присуждение Нобелевской
премии. Кандидатами выдвигались Горький, Герберт Уэллс, Бернард Шоу,
Габриэль д'Аннунцио и Анатоль Франс.
- Максимычу дали! - обрадовался Отрепьев.
- Горький, Франс и Аннунцио вычеркнуты за "близость к идеологии
коммунизма". Бернард Шоу и Герберт Уэллс отведены из-за того, что им
свойственна "ветреность во вдохновении". Премию получил маркиз О Кума.
- Это кто ж такой?
- Знать надо. Японский дипломат. Двадцать одно требование Китаю он
писал. Сволочь. Ну-ка, я комментарий в номер сделаю, и быстренько в штаб.
Громов у меня задурил.
ШТАБ ВОСТОЧНОГО ФРОНТА
_____________________________________________________________________
Комбриг Громов пил чай быстрыми глотками, обжигаясь. Лицо его было
скорбно, будто у обиженного ребенка.
- Я ничего не понимаю, Павел, - говорил он, - я два дня его речь с
карандашом читал. И что же? Я работал в подполье, я дрался с Колчаком -
вон две дыры в груди. А теперь? Допуск частной собственности и капитализм!
И кто же это говорит?! Это же Ленин говорит, Павел!
Постышев рассеянно слушал Громова, смотрел в большое итальянское окно
и молча, тяжело затягиваясь, курил. Папиросу рвало красными искрами,
сжимало, бумага желтела и прожигалась изнутри черно-красными кружочками,
будто взрывчиками. В кабинете плавал слоистый фиолетовый дым. В двух
пепельницах высились горы окурков.
- Значит, все двадцать лет борьбы впустую?! Значит, каторга девятьсот
третьего года псу под хвост?! Девятьсот пятый к черту?! Значит, прощай,
революция?! И кто это провозгласил с трибуны съезда, Павел?! Ленин! Да я ж
лучше еще десять лет с пустым брюхом прохожу, чем буржуя терпеть! Э, чего
там говорить...
- Говорить есть чего. Ты в партии двадцать лет, ты у нее ничего не
просил, потому как ты ее солдат. Мы с тобой не в счет. А рабочий, который
бросил станок? А мужик, что от земли ушел? Зачем? Во имя лучшей жизни он
все бросил.
- Так он же свободу получил!
- Голодной свободе грош цена. На голодной свободе тираны рождаются.
Да и не свобода это, если она голодная, а рабство навыворот.
- И слово какое пузатое - нэп! Теперь в каждом хозяйчик проснется...
И вместо того чтобы его по шапке, - наоборот, гладь его, сучару, по
головке. Развратят народ, погубят.
Постышев поднялся. Длинный, худой, нескладный.
- А ты зачем? - взорвался он. - Партбилет в кармане носить? Охать да
ахать, если непонятно? А вот ты смоги так, чтоб рабочий на твоем заводе
жил лучше, чем на фабрике у буржуя! Смоги! Воевать выучился, а вот теперь
торговать выучись. Строить! Хозяйствовать! Не научимся - сомнут. Вот что
Ленин сказал! Ишь герой - в атаку поднимать. Не гордись - обязан! А ты за
прилавок стань! Что? Не нравится белый фартук? Ты чистый, а торговец не
чистый? Не с руки тебе торговать, да? Не коммунизм это, да? А что ж такое
тогда феодализм? Феодал - он тоже одни турниры да войны уважал, а
строитель с торговцем для него вовсе не люди. Смотри, Громов, феодалом
станешь. Это я серьезно тебе говорю. Я вот тебя в гормилицию с такими
настроениями пошлю, там голодуха, я посмотрю, как тебя на тачке вывезут с
твоей ортодоксальностью. Имей в виду - ортодокс иногда хуже врага может
стать.
После долгой тяжелой паузы Громов ответил:
- Нет, Павел. Не понять мне этого.
- А ты подумай. Не поймешь - клади партбилет, так честно будет.
- Партбилет я тебе не положу, он мне заместо сердца. А драться стану.
- Это валяй. Тут я тебе мешать не могу. Только с кем драться
собираешься? С Лениным? Слаб.
Громов поднялся, яростно оттолкнул кресло, пошел к двери не прощаясь.
Постышев долго смотрел ему вслед - задумчиво и устало.
Молоденький адъютант заглянул в кабинет, тихо доложил:
- Товарищ комиссар, к вам из Москвы.
- Кто?
- А он фамилию не говорит и мандата не кажет. Морда у них больно
аккуратная - я на всякий случай в политохрану брякнул.
- Это как должно понимать - брякнул?
- Понимать так, что позвонил.
- Ну, тогда зовите, - усмехнулся Постышев.
В кабинет зашел Владимиров.
- Здравствуйте, - сказал он, - я от Феликса Эдмундовича.
Постышев прочитал мандат, потом, как и предписано в мандате, сжег
его, усадил Владимирова, устроился напротив него и спросил:
- Когда будем говорить: сейчас или передохнете?
- Если можно, передохну. В теплушках не поспишь.
- Ложитесь на диван. Если я уйду - вот здесь все материалы для вас.
Подполье - в синей папке. В зеленой - меркуловцы. Прочитайте, есть
занятные документы. Даже кто как в покер играет. И какие взятки берет на
бегах секретарь премьера господин Фривейский. Сейчас шинельку принесу,
укрою вас. И окно пошире откроем - с Амура свежестью тянет.
Владимиров отошел к дивану, сбросил сапоги, вытянул ноги, стащил до
половины пиджак и сразу уснул, словно потеряв сознание. Постышев на
цыпочках подошел к окну и пошире открыл створки. Сизый табачный дым
потянуло, словно в трубу. На столе зашелестели бумаги. Захлопала на стене
огромная карта. А на карте синие стрелы - острые, злые - со всех сторон
направлены на ДВР: и с Владивостока, и с Китая, и с Монголии.
Постышев взглянул на Владимирова. Тот спал, сложив руки на груди, как
покойник. Вспомнилась шифровка из Владивостока: трое связных расстреляны в
контрразведке белых, В нашем штабе, возможно, сидит их человек.
В дверь постучались. Постышев спросил шепотом:
- В чем дело?
В кабинет заглянул шофер штаба Ухалов.
- Куда едем, Пал Петрович?
- В городской театр, там учительская конференция бушует.
Ухалов лениво глянул на спящего и вышел.
ГОРОДСКОЙ ТЕАТР
_____________________________________________________________________
В зале полно народу - яблоку упасть негде. За столом президиума
взволнованные, часто переговаривающиеся люди. Они что-то писали на
маленьких клочках бумаги, рвали написанное, то и дело посматривая на
Постышева, который сидел с краю и был отделен от остального президиума
пятью пустыми стульями. На трибуне сейчас человек в пенсне, бородка
клинышком, под мятым пиджаком - ослепительной чистоты рубашка и большой,
красиво повязанный черный галстук.
- И вот, изволите ли видеть, - налегая грудью на трибуну, говорил он,
- является ко мне комиссар с трехклассным образованием и молвит свое
просвещенное слово. "Ты, говорит, буржуйская твоя харя, почему не читаешь
детишкам народные стихи Демьяна, а заместо них читаешь помещика Пушкина?"
Говорит, а я чувствую: он пьян! И с красным бантом на груди!
Постышев подождал, пока в зале утихнет возмущенный гул, и бросил с
места реплику:
- Вас возмущает красный бант или запах алкоголя?
На галерке и в задних рядах - смех, передние ряды хранят молчание,
хотя некоторые сдерживают улыбку; в президиуме суетня и быстрое
перебрасывание записками. Председательствующий позвонил в колокольчик и
нервически призвал уважаемое собрание к спокойствию. Оратор, несколько
оправившись, продолжал:
- Уж если гражданами большевиками провозглашена свобода, то позвольте
учить детей на тех примерах, которые близки мне! А стряпня разнузданного
хулигана и футуриста Маяковского отдает половой распущенностью. Не
мешайте, - обращается оратор к Постышеву, - сеять разумное, доброе и
вечное! Вы пишете директивы, а я отвечаю за души детей! И воспитывать их в
зверстве, распускать в них инстинкты я не позволю никому, чего бы мне это
ни стоило! Я знаю, что грозит мне за это выступление, но я не могу
молчать!
Первые ряды рукоплещут, президиум - весь в улыбках, ядовито
поглядывает на комиссара, только на галерке и в задних рядах шум и говор.
Постышев сидел, подперев голову кулаками, смотрел задумчиво в одну точку -
и вроде бы нет его здесь.
На трибуну, продираясь сквозь тесно сидящих в проходе, вышел парень в
гимназическом френчике, перепоясанном солдатским ремнем. Лицо у него
удлиненное, нервное, бороденка и усы под Дон-Кихота, на белых щеках горит
нездоровый румянец, видимо туберкулез у парня. Не дожидаясь тишины, он
начал говорить, выкрикивая фразы в разномастный зал:
- Пусть гражданин Широких тут не играет в святую добродетель. Для
него Маяковский - символ революции, и нечего болтать про половые инстинкты
и распущенность! Для вас футуризм так же страшен, как и большевизм! Вы
хотите растить из детей беленьких херувимчиков? Не позволим! Основа
развития - борьба, и мы должны воспитывать подрастающее поколение
солдатами, ибо история человечества - это история войн! Так было, так
есть, так будет! А сладенький пацифизм Широких идет совсем от другого! Это
он сейчас пацифист, а завтра он станет учить детей белогвардейским гимнам!
И я этого господинчика за его речи, в порядке профилактического
предохранения, предлагаю изолировать к чертовой матери! Меньше двоек
пролетарскому элементу всадит!
В зале - грохот, свистки, вопли, возмущение, овации, визг.
Постышев поднялся со своего места и неторопливо пошел к трибуне. Он
долго откашливался, а потом заговорил - глуховато, по-волжски окая:
- Тут мне придется на два фронта сражаться. И с учителем Широких, и с
его молодым оппонентом, который, по-видимому в силу юного возраста, вообще
к учительству относится как к сплошному классовому врагу. (Смех.) Молодой
товарищ, как я заметил, увлечен теорией профессора Леера, который
утверждал, что война есть главный импульс продолжения жизни на земле. Леер
приводил одним из главных доводов в защиту своей теории тот факт, что
война началась с появлением человека, ибо мужчины дрались друг с другом за
женщину - не за прекрасную возлюбленную, а за ту, что приносит потомство,
только лишь. Однако дальнейшую эволюцию человечества Леер опускал, потому
что она против него. Действительно, примитивное проламывание черепов
сменилось рыцарскими турнирами. Но и это прошло. Турниры и дуэли сменились
маскарадами, а за женщину воюют прекрасной строкой Пушкина. (Аплодисменты
учителей.) Иные причины порождали и порождают войны. История человечества,
молодой мой товарищ, есть все-таки история мира, но не история войн. А с
учителями следует вам уважительно говорить, право слово... Не надо так.
Обвинения клеить - последнее дело. Вот так-то. А вы, учителя, обязаны
растить молодежь широко и всесторонне образованной, понимающей истинные
причины войны и мира, добра и зла. Отвечаем за детей мы, большевики. Мы
доверили вам, учителям, воспитание новых ч е л о в е к о в. Но мы,
гражданин Широких, можем вас из школы изгнать, если вы не приемлете нас.
Если вы против нас - боритесь! Я уважаю открытый бой. Но не все идут на
открытый бой. Большинство шушукается. Деритесь, но не шушукайтесь! Нет
ничего страшнее учителя-двурушника, который исповедует в душе одно, а
вслух проповедует обратное. (Овация галерки и амфитеатра). Что-то, правда,
учительство со мной не очень соглашается? Или молчание в данном случае
синоним согласия? (Смех на галерке и в амфитеатре.) Я думаю, это проявится
при голосовании за резолюцию в целом. Повторяю: вы можете любить или не
любить Маяковского - это дело ваших личных вкусов, но вот свободы учить
чему заблагорассудится одному лишь Широких - такой свободы мы вам не
давали и не дадим!
Постышев медленно возвратился на свое место. Галерка и амфитеатр,
поднявшись со своих мест, аплодировали. Партер - островками.
Председательствующий поднялся и несколько растерянно провозгласил:
- Перерыв!
Широких, отталкивая острыми локтями окружающих его людей, торопился
за Постышевым, который шел к выходу.
- Послушайте! - закричал Широких. - Послушайте! Комиссар!
Постышев обернулся и подождал, пока учитель пробьется к нему сквозь
жаркую, шумную толпу.
- Вы, оказывается, интеллигентный человек, - сказал, отдышавшись,
Широких, - просто-напросто интеллигентный.
- Стараюсь. Вот ораторскому искусству не учен - так что простите за
резкость, ежели была. Но искренне говорю вам: учительство считаю нашим
цветом и надеждой нашей. А с надежды особый спрос. Вот так-то. Всего вам
наилучшего.
Постышев протянул Широких руку, тот пожимал ее, жадно рассматривая
Комиссарово худое лицо.
В перерыве Широких взволнованно ходил от одной группы к другой:
- Я потрясен, господа! Он мыслит широкими категориями, этот Постышев,
он мыслит! Неужели мужик пробуждается? Неужели жизнь не зря прожита?!
- Перестаньте, Платон Макарович... Ему эти речи еврейчики пишут, а он
их по ночам зубрит. Глаза у него оловянные. Или не заметили?
- Злобствование, - возразил старичок в золотом пенсне, - наихудший
аргумент в споре. Комиссар - фанатик, но он умеет логично мыслить.
- В нем есть мужицкая доброжелательность, - согласилась дама из
женской гимназии грассирующим басом.
- Я проголосую за их резолюцию, - сказал старик в пенсне.
- Ну, уж извините... Надеюсь, вы, Широких, против?
- Я воздержусь, - задумчиво ответил Широких, - пока что я
воздержусь...
КАБИНЕТ ПОСТЫШЕВА
_____________________________________________________________________
Владимиров сидел за столом, перелистывая бумаги в папках, оставленных
ему Постышевым. Павел Петрович, вернувшись из театра, подивился тому, как
гладко причесан его гость; лицо свежее, будто спал он не два часа, а
добрых десять; щеки лоснятся после бритья, и в прокуренном кабинете легко
пахнет довоенным сухим одеколоном.
- Эк вы, однако, лихо со сном управились, - сказал Постышев, - я
думал, вы часика три-четыре на ухо надавите. До восьми еще времени хватит.
- Выход назначен ровно на восемь?
- Да, Надо, чтобы вы ночью перешли границу нейтральной зоны.
- Я просмотрел материалы из Владивостока. Увы, там слитком много
благоглупостей и сплетен. Пишут, например, что Меркуловы - болваны и
кретины, Гиацинтов - глупый трус, японцы - хуже баранов, американские
резиденты - доживающие последний день кровавые империалисты. Если
Меркуловы - кретины, то мы, следовательно, еще большие кретины: кому
проиграли, кому Владивосток отдали?! Если полковник Гиацинтов трусливый
болван, то почему все-таки наши люди взяты его контрразведкой? Что за
манера у нас такая появилась идиотская - безответственно болтать о враге
все, что угодно, только потому, что он враг?! Как тут не вспомнить про
услужливого дурака! Простите, Павел Петрович, - оборвал себя Владимиров, -
просто я очень зло принимаю фанфаронство и комчванскую благоглупость.
- Ничего, ничего, вслух посердиться - куда как облегчает. Я иной раз
по ночам в кабинете ору - стены звоном дрожат. Помогает. Теперь я хочу вам
кое-что порассказать. Сейчас во Владивостоке было несколько очень
подозрительных арестов в большевистском подполье: по-видимому, в
организацию проник провокатор. Поэтому вам придется работать пока что
автономно. Вас найдут, когда в этом появится необходимость, вы сами никого
не ищите. Связь у вас будет идти через товарища Чена. Это Марейкис,
бухарец, опытный чекист. На корейца похож, поэтому - Чен. У него налажена
почта через торговцев наркотиками, которые ездят в Харбин. Но это, как
говорится, его дело. Ваше определено для вас Феликсом Эдмундовичем
достаточно точно. Предпринимать что-либо вы можете только в экстреннейших
случаях. По обычным делам не надо, сдерживайте себя, как ни горько порой
может быть. Теперь еще вот что: во Владивосток приехал из Дайрена ваш
знакомый - Ванюшин, редактор "Ночного вестника".
- Николай Иванович?!
- Да. Вы, кажется, у него работали при Колчаке в пресс-центре?
- Громил красных дьяволов печатным словом.
- Как вы с ним расстались?
- Товарищами. Он считает, что я эмигрировал в Лондон.
- Это очень здорово, потому что сейчас Ванюшин - третий человек,
сразу же за Меркуловыми.
- Любопытно.
- Теперь вот что... С финансами у нас, как всегда, ни к черту,
поэтому мы только самую малость для вас приготовили.
- Я понимаю.
- Когда пойдем знакомиться с провожатыми, обговорим запасные формы
связи. Пароль... Хотя, пожалуй, пароль там не нужен. Чена вы по фотографии
узнаете, слова тут ни к чему. Встретит вас на вокзале Васильев, он легал,
руководитель профсоюза грузчиков, это - вторая, запасная ваша связь.
Парень он обаятельный, добрый парень. Любимец рабочего Владивостока. Если,
не дай бог, какие-нибудь неожиданности - Чена найдете в кафе "Банзай".
Ванюшина - в ресторане "Версаль".
Сухо затрещал телефон. Постышев снял трубку:
- Я слушаю. Кто? Трибунал? Что у вас? Филиповский?! Не может быть! Я
приеду на допрос.
Он швырнул трубку на рычаг и брезгливо поморщился. Посидев мгновение
в неподвижности, он рывком поднялся, сказав:
- Ну что ж, пошли собираться. С командующим познакомлю: Степан
Серышев - в
...Закладка в соц.сетях
