Жанр: Детектив
Отчаяние
...вшимся, в глазах застыла боль...
— Поднимайтесь, — сказал он. — Зря вы на меня наговорили
руководству... Мне строгача объявили, а я ведь отца похоронил...
Исаев почувствовал, как ослабли ноги и остановилось сердце, когда в
камере, куда его ввели, он увидел Сашеньку, сидевшую на табурете.
Это была не Сашенька, а седая женщина с морщинистым серым лицом и
высохшими руками; только глаза были ее — огромные, серые, мудрые, скорбные,
любящие...
— Садитесь на вторую табуретку, — сказал Сергей Сергеевич. — Друг к
другу не подходить, если ослушаетесь, прервем свидание. Я оставлю вас
наедине, но глазок камеры открыт постоянно, за нарушение будет отвечать
Гаврилина — три дня карцера.
И, по-солдатски развернувшись на каблуках, Сергей Сергеевич вышел из
камеры...
— Любовь моя, — сказал Исаев и понял, что он ничего не сказал — пропал
голос.
— Любовь моя, — повторила Сашенька. — Максимушка, Максим Максимович,
нежность вы моя единственная...
Зачем я не умею плакать, горестно подумал Исаев, как счастливы те, кто
может дать волю слезам; от инфаркта чаще всего умирают улыбчивые люди.
— Двадцать лет назад... Я видел в Шанхае сон... Будто я вернулся к тебе,
в Москву... И мы едем на пролетке, — прошептал он, откашлявшись.
У Сашеньки задрожал подбородок...
Я оставил ее, повинуясь приказу, пришедшему во Владивосток из этого дома,
подумал Исаев. Ей было двадцать тогда... А сейчас? Измученная старенькая
женщина... И я не имею права сразу же спрашивать о сыне, я должен что-то
сказать ей...
— Ты похудела, любовь, но тебе это очень." Даже не знаю, как сказать...
К лицу...
— Максимушка... Я же знаю про себя все... Женщины все про себя знают...
Даже если отобрали зеркальце... Я старуха, Максимушка... Глубокая старуха...
Вы меня не успокаивайте, вы ж всегда подтрунивали надо мною, вот и сейчас
будьте таким... Я вас тоже видела во сне... Это были какие-то кинофильмы, а
не сны...
— Ты сказала "отобрали зеркальце", — Исаев осмотрел камеру; сразу же
обратил внимание на большую отдушину, понял, что их не только записывают, но
и снимают. — Тебя давно арестовали? В чем обвиняют? Говори быстро, потому
что могут прервать свидание-Сашенька покачала головой:
— Мне сказали, что не прервут, дали честное слово... И разрешили
отвечать на ваши вопросы... Можно я спрошу, Максимушка?
— Конечно, любовь...
— Вы были верны мне все эти годы?
Ее заставили задать этот вопрос, понял Исаев, до конца ощутив их
трагическую, непереступаемую отгороженность друг от друга: дело здесь не в
том, что она говорит мне "вы", она и во Владивостоке так говорила, дело в
другом, совсем в другом, нам обоим неподвластном.
— Я люблю тебя, — ответил он, неотрывно глядя в ее лицо, словно бы
стараясь снять морщины, пепельность, отеки, чтобы увидеть прежнюю Сашеньку.
— Я всегда любил тебя...
— Но ведь вы живой человек... У вас были женщины?
— Да.
— И они ничего не значили в вашей судьбе? Они не остались в вас?
Зачем она говорит это, подумал Исаев. Нельзя так говорить, это совсем
даже и не Сашенька, это не моя Сашенька... Я же никогда не посмею спросить,
был ли у нее мужчина, Конечно, был, но ведь любовь, такая, как наша,
отмечена иной печатью, другим смыслом...
— Они оставили рубец в душе, потому что их из-за меня убили, — ответил
он и ощутил, что сердце наконец перестало колотиться.
— Вы совсем не изменились... — прошептала Сашенька. — Такой же
красивый... Нет, даже еще красивей... Вам так идет седина... Спасибо, что вы
сказали правду... Вы всегда были таким чистым человеком... Только чистые
люди честны... Помните, на заимке у Тимохи я говорила, что твои... что...
ваши читатели режут фамилию "Исаев" под статьями, когда заклеивают газетами
окна на зиму... Я ж поняла тогда, кого вы называли "читателями".
— Я это чувствовал, любовь... Я был так благодарен тебе за это...
Мужчина очень гордится, когда любимая все про него понимает... Ведь понять
— это значит простить, нет?
— Понять — это значит любить, Максимушка... Вы не спрашиваете про
Санечку... Почему? Не хотите сделать больно?
— Да... Не знаю... За эти годы я приучился ждать, когда сам чело... Фу,
как ужасно я говорю... Я растерян, Сашенька... Да, я привык, что люди сами
говорят то, что посчитают нужным сказать... Но ведь ты не человек... Ты
Сашенька...
— Наш Санечка пропал без вести, — из ее глаз покатились слезы; лицо
было прежним, страдальческим, но губы все же таили в себе какое-то
умиротворение, появившееся в первое мгновение их встречи. — Санечка пропал
в Праге, в последний день войны... Когда выступили власовцы...
— Ты запрашивала командование? Где он был до исчезновения? С кем
встречался? Адреса?
— Я писала всем... Я обратилась даже к товарищу Сталину...
— Отвечали?
— Да... "Никакой информацией не располагаем"... Я писала и товарищу
Берия... Три раза... Меня пригласили на Кузнецкий мост...
— Куда? — Исаев не понял. — Что это?
— Это приемная Министерства государственной безопасности...
— Ну? — спросил он нетерпеливо и понял, как бестактен он с этим своим
требовательным "ну?".
— Мне сказали, — Сашенька замолчала надолго, потом снова заплакала. --
Мне сказали, что Санечка ушел с власовцами...
— Это ложь, — отрезал Исаев.
— Я сказала то же самое.
— Мне обещали с ним встречу, любовь... Или мне врали, или он тоже
сидит... Ты давно тут?
— Нет... Меня только что привезли из Бутырок.
— Я спрашиваю, давно ли тебя арестовали?
— Три^ месяца назад.
Когда я вернулся, сразу же понял Исаев; чуть ли не в тот же день...
— В чем тебя обвиняют?
Из ее глаз еще горше покатились слезы, которые как-то странно молодили
морщинистое лицо; безутешность свойственна детству или юности, люди средних
лет и старики готовы к потерям, в них нет такого отчаяния, как в малыше или
девушке; те еще слишком остро ощущают несправедливость, свою беззащитность и
малость, страшное противостояние огромного мира; потом это проходит; утраты
меняют людей.
— Сначала пришла похоронка на вас... Потом про нашего Санечку
написали... что он пропал без вести... Это очень позорно, вы ведь знаете,
как это у нас позорно... А я кинохронику смотрела, бои за Будапешт, бежал
наш солдатик, а потом вдруг исчез, прямое попадание мины, облачко, ямка, и
ни следа от человека... А матери его: "пропал без вести"... Ни пенсии, ни
помощи...
— Саня жив. И он не предатель, — повторил Исаев. — Пожалуйста, верь
мне, любовь...
104
— Вы не называете меня по имени... Почему?
— Потому что у тебя два имени... Одно — Сашенька, а второе — Любовь...
В' Латинской Америке к женщине обращаются — "Любовь", "Амор"...
— А теперь я вам расскажу правду, ладно?
— Конечно. Тебе разрешили? Тебя не предупреждали, что мне можно
говорить, а что нельзя? Сашенька покачала головой:
— Нет, меня ни о чем не предупреждали...
— Я боюсь, если ты откроешь всю правду, свидание прервут...
— Мне сказали, что в вашей власти помочь мне...
— Если я сделаю то, что от меня требуют, тебя выпустят? Тебе это
сказали?
— Не выпустят... Нет, в общем-то выпустят... Просто не в лагерь
отправят, а сошлют — с правом работы по специальности...
— Ты же поэт, — Исаев наконец смог улыбнуться. — Это не специальность,
любовь...
— Я учитель русского языка в начальных классах женской школы,
Максимушка...
— Ввели раздельное обучение?
— И формочки... Как у гимназистов... Не понимая толком зачем, он сказал:
— Очень давно я провел ночь в Харбине с Сашей Вертинским... Он пел
пронзительную песню: "И две ласточки, как гимназистки, провожают меня на
концерт"...
— Я слыхала эту песню... Он часто выступает...
— Где?! В Москве?!
— Конечно, — Сашенька вытерла глаза ладошками. — Он же вернулся... Ему
все простили... Он так популярен в Москве...
— Ты увидишь Саню, — повторил Исаев. — Только будь молодцом, ладно? .
— Максимушка, вам ничего про меня не говорили?
— Нет.
Сашенька глубоко, прерывисто вздохнула; Максим Максимович чувствовал, как
тяжело ей переступить в себе что-то; бедненькая, она хочет мне признаться в
том, чего не могло не случиться за четверть века разлуки; он понял, что
обязан помочь ей:
— Любовь, что бы ни было с тобою, с кем бы тебя ни сводила жизнь, я буду
любить тебя так же, как любил.
И случилось чудо: ее старенькое лицо вдруг озарилось таким счастьем,
такой пасхальной надеждой, что он наконец смог увидеть прежнюю Сашеньку, ту,
которая жила в его памяти все эти годы.
— Вот сейчас ты стала неотразимо красивой, — сказал Исаев. — Такой,
какой жила во мне все время нашей разлуки.
— Максимушка, — голос ее прервался, дрогнул; она резко откинулась,
распрямила плечи, ему сразу же передалась ее струнная напряженность. --
Любовь, — она улыбнулась через силу, — вы верите мне?
— Как себе...
— Вы верите, что я любила, люблю и буду вас любить, и умру с вашим
именем в сердце?
— Эта фраза — бумеранг, — Исаев тоже улыбнулся через силу.
— Мы никогда не будем жить вместе, Максимушка... Я сделалась старухой...
Вы же сохранили силу и молодость... Вы еще очень молодой, а я больше всего
ненавижу принудительность — в чем бы то ни было... Если господь поможет, мы
всегда будем друзьями... Я буду благодарно и счастливо любить вас... Это
будет грязно, если я посмею разрешить вам быть подле меня... Вы проклянете
жизнь, Максимушка... Она сделается невыносимой для вас... Равенство обязано
быть первоосновой отношений... А еще я ненавижу, когда меня жалеют... Так
вот, когда мне сказали, что вы погибли, а Санечка пропал без вести, я
рухнула... Я запила, Максимушка... Я сделалась алкоголичкой... Да, да,
настоящей алкоголичкой... И меня положили в клинику... И меня спас доктор
Гелиович... А когда меня выписали, он переехал ко мне, на Фрунзенскую... Он
был прописан у своей тетушки, а забрали его у меня на квартире... Через
неделю ко мне пришли с обыском — при аресте обыска не делали, он же не
прописан, и ордера не было... Меня попросили отдать все его записи и книги.
Я ответила, что вещи его у тетушки, мне отдавать нечего... Меня попросили
расписаться на каких-то бумагах, я расписалась, начался обыск, и в матраце,
в Санечкиной комнате, нашли записные книжки, доллары, брошюры Троцкого,
книгу Джона Рида, "Азбуку коммунизма" Бухарина... И меня арестовали... Как
пособницу врага народа... Изменника родины... А вчера следователь сказал,
что, если я попрошу вас выполнить то, чего от вас ждет командование, меня
вышлют... И я смогу спокойно работать... А несчастного, очень доброго, но
совершенно нелюбимого мною Гелиовича не расстреляют, а отправят в лагерь...
— Бедненькая ты моя, — прошептал Исаев, — любовь, Сашенька,
нежность...
— И все твои ордена при обыске забрали... Мне же вручили их — орден
Ленина и два Красных Знамени...
— Ты что-нибудь подписала на допросах, Сашенька?
Дверь камеры резко отворилась, вбежали два надзирателя, подхватили
Сашеньку легко, как пушинку, и вынесли из камеры.
— Ничего не подписывай! — крикнул Исаев. — Слышишь?! Будет хуже!
Терпи! Я помогу тебе! Держись! Сергей Сергеевич, стоявший возле двери,
заметил:
— Она в обмороке... Не кричите зазря, все равно не услышит... Ну что,
пошли? А то без пшенки останетесь, время баланды...
Возле камеры, однако, стоял тот вальяжный, внутренне неподвижный мужчина,
что сидел за столом-бюро в приемной Аркадия Аркадьевича.
— Добрый день, Всеволод Владимирович... Генерал приглашает вас
пообедать. — Следователю, вытянувшемуся по стойке "смирно", сухо бросил: --
Вы свободны.
Когда поднимались в лифте, мужчина поинтересовался:
— Как себя вел следователь' сегодня? Никаких бестактностей? Был
корректен?
— Вполне... Пережить такое горе...
— Какое горе? — мужчина нахмурился.
— У него отец перенес тяжелый инфаркт... Сейчас стало лучше, вот он и
перестал быть таким раздражительно-забывчивым...
— Да, да, — рассеянно согласился мужчина. — Как хорошо, что вы
отнеслись к нему снисходительно, отец есть отец...
А у немцев такого прокола не могло произойти, подумал Исаев. Видимо, этот
хлыщ не посвящен в подробности игры, иначе он бы посочувствовал Сергею
Сергеевичу — смерть отца, горе... Интересно, напишет он рапорт о нашем
разговоре или нет? Если напишет, его уволят, это точно... Любопытно, как он
себя поведет, если я скажу ему о проколе? Ты думаешь использовать его,
спросил .себя Исаев. Напрасно, не выйдет. Он убежден, что служит Идее и что
я действительно враг. Сергей Сергеевич во время первого допроса заметил, что
сейчас времена другие, зря никого не сажают, ежовщина выкорчевана товарищем
Берия по указанию Вождя; без улик и бесспорных доказательств прокуратура
ныне не даст санкции на арест... Какие на меня могут быть улики или
доказательства? Да и посадили меня, как выясняется, только для того, чтобы
включить в комбинацию по Валленбергу... В теплоход сунули от растерянности,
я ж постоянно твердил: "Скорее берите Мюллера, бога ради, товарищи!" В
"Лондоне" мотали на излом, на даче начали настоящую игру... И ни слова о
Мюллере... Почему? Если бы меня сразу отвезли домой, я бы пошел на любое
задание; мы умнеем в камерах, на воле живем иллюзиями... "Отвезли домой",
зло повторил он; квартира опечатана, Сашеньку мучают в Бу-тырках, принуждая
учить то, что она должна мне сказать... Бедненькая моя, нежность... А если
бы ты приехал раньше? И тебя бы не бросили в камеру? И ты бы узнал ее адрес
и пришел к ней? И увидел в ее квартире этого самого доктора Гелиовича?
Мой Саня здесь, Исаев оборвал себя; сейчас надо сделать все, чтобы мне
его показали. Я должен увидеть его... И потребовать его дело... Иначе я
пойду под пулю, но не шевельну пальцем, чтобы помочь им выйти из "сложного
положения" со Швецией...
...Иванов на этот раз поднялся из-за стола, вышел ему навстречу, молча
пожал руку, кивнул на длинный стол совещаний, где был накрыт скромный обед
(бульон с яйцом, котлета с долькой соленого огурца и пюре), снял свой
потертый пиджак и сказал:
— Как вы понимаете, я слушал весь ваш разговор с Гаврилиной... Я лишен
сантиментов, но сердце у меня прижало, признаюсь... Вы же настаивали на
свидании, не я...
— Надеюсь, вы позволите нам увидеться еще раз?
— Позже.
— Это зависит от тех условий, которые вы намерены мне поставить?
— Нет. Давайте кушайте, а то остынет...
Ел Аркадий Аркадьевич сосредоточенно, очень быстро, зато кофе пил смакуя,
маленькими глоточками, чуть отставив мизинец; закончив, нажал кнопку под
столом; вошел вальяжный мужчина, унес поднос, как-то артистически придержав
дверь локтем левой руки так, что она не хлопнула, а мягко притворилась.
Аркадий Аркадьевич поднялся из-за стола, походил по кабинету, потом
остановился напротив Исаева и сурово спросил:
— Теперь, видимо, вы захотите узнать все о сыне?
— Да.
— 'Вы не верите, что он пропал без вести?
— Не верю.
— Правильно делаете... СМЕРШ схватил его в Пльзене, .когда там еще
стояли американцы... Он утверждал, что бросился искать вас... Ему якобы
сказал полковник военной разведки Берг, что вас арестовали в середине
апреля, а потом, как и всех заключенных, транспортировали в район
"Альпийского редута"... Откуда Берг из военной разведки мог узнать про ваш
арест? Вы верите в это?
— Верю. Берг был не прямо, но косвенно связан с участниками заговора
против фюрера... Я ж сообщал... Его могли сломать на этом, завербовав в
гестапо... А Мюллер активно работал со мной до двадцать восьмого апреля...
Он мог вычислить Саню, мальчик был ему выгоден, они умеют... умели ломать
отцов и матерей, приставляя пистолет к виску ребенка...
— Вы бы согласились работать на Мюллера, случись такое?
— Не знаю, — ответил Исаев, подумав, что он плохо ответил, снова
открылся, прокол. — Скорее всего — нет... Я бы просто сошел с ума...
Думаю, если у вас есть дети, с вами случилось бы подобное же...
— Я покажу вам дело сына...
— Этого мало. Я хочу получить с ним свидание.
— Я же сказал: получите. После окончания работы.
— Я начну работать .только после того, как вы освободите мою же...
Александру Гаврилину и сына...
— Вы с Лозовским встречались?
— Кто это? Знакомая фамилия...
— Соломон Лозовский, председатель Профинтерна...
— В семнадцатом встречался... И в двадцать первом тоже, на конгрессе...
— Как думаете, генсек Профинтерна Лозовский — он сейчас депутат
Верховного Совета, заместитель товарища Вячеслава Михайловича Молотова --
помнит вас?
— Вряд ли...
— А вашего отца?
— Наверняка должен помнить...
Аркадий Аркадьевич снова принялся ходить по своему огромному кабинету,
потом взял со стола стопку бумаги, самописку (очень дорогая, сразу же
отметил Исаев, "монблан" с золотым пером и тремя золотыми ободками,
миллионерский уровень) и положил перед Исаевым.
— Пишите, — сказал он. — Депутату Верховного Совета СССР Лозовскому С.
А.
— Я не умею писать под диктовку... Каков смысл письма?
— Вы обращаетесь к представителю высшего органа власти страны с просьбой
о помиловании Гаврилиной и вашего сына...
— В качестве кого я обращаюсь к Лозовскому?
— Подписываетесь Штирлицем... Этот псевдоним, думаю, был известен
высшему руководству наркомата, тьфу, министерства иностранных дел...
— "Заключенный Штирлиц"? — спросил Исаев. — Или "штандартенфюрер"?
Иванов рассмеялся:
— Я сам поеду с этим заявлением к Соломону Абрамовичу... И покажу вам
его визу — какой бы она ни была... Второе письмо напишите товарищу
Кузнецову Алексею Александровичу, секретарю ЦК ВКП(б), он теперь курирует
органы, попросите его о переводе вас на дачу в связи с началом операции по
шведу...
— Второе письмо я напишу после того, как вы покажете мне резолюцию
Лозовского.
— Хорошо, не пишите про шведа, — досадливо поморщился Аркадий
Аркадьевич. — Посетуйте на несправедливость в отношении вас и попросите,
указав на работу против Карла Вольфа в Швейцарии, перевести на дачу...
Напишите, что идет завершающий этап проверки, вы убеждены в предстоящей
реабилитации, сдают нервы, одиночка — не курорт... С этим письмом поедет
заместитель товарища Абакумова. Возможно, все дальнейшие встречи с
Александрой Гаврилиной и свидание с сыном мы проведем на даче... Я ничего не
обещаю, я говорю предположительно, не обольщайтесь...
Эти его слова и позволили Исаеву взять перо и лист бумаги...
...Спрятав заявления, Аркадий Аркадьевич бтошел к своему столу, снял
трубку телефона и коротко бросил:
— Введите.
...Привели штурмбаннфюрера Риббе. Глаза его были по-прежнему совершенно
пусты, лицо пепельное, прозрачное с очень большими ушами; Исаеву даже
показалось, что отечные мочки трясутся при каждом шаге.
Рат, сопровождавший Риббе, улыбнулся Исаеву, как доброму знакомому.
— Спросите его, — сказал Рату Аркадий Аркадьевич, — что он может
показать о деятельности Валленберга в Будапеште...
— В конце ноября сорок четвертого года, — начал рапортовать Риббе, --
Эйхман поручил мне провести встречу с Валленбергом на конспиративной
квартире и обговорить формы связи в Стокгольме, если произойдет трагедия и
рейх рухнет. Сначала я возражал Эйхману, говорил, что нельзя произносить
такие слова, однако Эйхман заверил меня, что фраза согласована с
группенфюрером Мюллером, некая форма проверки агента... Нам надо, пояснил
Эйхман, проверить реакцию Валленберга, и это я поручаю вам... Во время
конспиративной встречи Валленберг сказал, что он гарантирует безопасность
нашим людям... Переправит их в Латинскую Америку, если мы выполним
его-просьбу и освободим тех евреев, список которых он передал ранее "его
другу" Эйхману... Вот в общих чертах та единственная встреча, которую я имел
с Валленбергом...
— Вы видели его вербовочное обязательство работать на РСХА? — спросил
Аркадий Аркадьевич.
Рат перевел, Исаев отметил, что он допустил ошибку, ерундовую, конечно,
но тем не менее двоякотолкуемую: вместо "обязательство" сказал "обещание"; в
разведке не "обещают", а "работают".
— Нет, — ответил Риббе, — все эти документы Эйхман хранил в своем
сейфе...
— Каким образом Эйхман исчез? — спросил Аркадий Аркадьевич.
— Говорили, что он пробрался во Фленсбург, а оттуда*-- в Данию...
— Вы хотите сказать, что он стремился попасть в Швецию?
— Бесспорно. Все остальные партийные товари... коллеги, — быстро, с
испугом поправился Риббе, — стремились на юг, к швейцарской границе, чтобы
уходить по линии ОДЕССА* в Италию, а оттуда — в Испанию...
( ОДЕССА — секретная организация нацистов по переправке ответственных
сотрудников партии и СС в Испанию и Латинскую Америку после краха рейха.)
Аркадий Аркадьевич неожиданно обернулся к Исаеву и быстро спросил на
ужасном немецком:
— Штирлиц, это правда?
— Да, — ответил Максим Максимович и сразу же пожалел об этом, надо было
просто кивнуть; его уже, хоть в самой малости, в едином слове "да", втянули
в комбинацию...
— Вас вывозили через Италию, Штирлиц? — продолжая коверкать немецкий,
уточнил Аркадий Аркадьевич.
Исаев колебался лишь одно мгновение, потом ответил по-русски:
— Да, товарищ генерал...
Риббе никак не прореагировал на то, что он загоцорил по-русски,
отсутствовал; Иванов и Рат многозначительно переглянулись, и, хотя это было
лишь одно мгновение, Исаев точно засек выражение их острых, напряженных
глаз.
— Спасибо, Риббе, — мягко сказал Аркадий Аркадьевич. — Можете сегодня
отдыхать, завтра вам увеличат прогулку до часа...
Рат чуть тронул Риббе, тот, словно автомат, повернулся и зашагал к двери,
вытянув руки по швам, словно шел на параде...
— Ну как? — спросил Иванов. — Вы ему поверили? Или врет?
— Видимо, вы даете ему какие-то препараты, Аркадий Аркадьевич... Он
производит впечатление больного человека... Он малоубедителен... Как Ван дер
Люббе...
— Кто? — не понял тот.
— Ван дер Люббе, свидетель гитлеровского обвинения в процессе против
Георгия Димитрова...
— Я отдам сотрудника под суд, — тихо, с яростью сказал Аркадий
Аркадьевич, — если узнаю, что он применяет недозволенные методы ведения
следствия...
Сейчас лучше промолчать, сказал себе Исаев; он должен отдать под суд
Сергея Сергеевича, который держал меня на стуле по сорок часов без движения,
да еще лампа выжигала глаза...
...Дверь внезапно открылась; вошел невысокого роста человек; Аркадий
Аркадьевич замер, подобрался, лицо его резко изменилось, сделалось
подобострастным, внимающим...
— Здравия желаю, товарищ 4Мальков! — отрапортовал он. — Разрешите
продолжать работу? Или прикажете отправить заключенного в камеру?
— Нет, нет, продолжайте, — ответил Мальков. — Если не будете
возражать, я посижу, послушаю, не обращайте на меня внимания...
...Мальков устроился на стуле с подлокотниками в углу кабинета, возле
окна, так, чтобы лица не было видно заключенному, — солнце обтекало его
толстое, женственное тело, лицо с коротенькими усами и бородкой-эспаньолкой,
в то время как слепящие лучи делали землистое лицо Исаева со впавшими
щеками, выпершими скулами и морщинистым лбом четким, как фотография.
— Итак, Всеволод Владимирович, — Иванов заговорил иначе, сдержаннее,
даже голос изменился, чуть сел, — по указанию руководства я выполнил две
ваши просьбы, что дает вам основание верить, что и последняя, третья, будет
выполнена, тем более вы обратились к товарищу Кузнецову и товарищу
Лозовскому, другу вашего покойного отца... Могу ли я в присутствии товарища
Малькова задать вопрос: вы готовы помочь нам распутать шведский узел?
— Я уже ответил: до тех пор, пока я не увижу сына, все разговоры
бессмысленны.
— Разумно ли ставить ультиматум?
Аркадий Аркадьевич отошел к сейфу, стоявшему в углу кабинета, с видимым
трудом открыл тяжелую бронированную дверь, достал папку с грифом "совершенно
секретно, хранить вечно", предложил:
— Полистайте.
Исаев машинально похлопал себя по карманам:
— Очки-то вы у меня изъяли...
— Вернем, — пообещал Аркадий Аркадьевич и протянул Исаеву свои --
маленькие, круглые, в коричневой целлулоидной оправе.
Он дал мне дело Сани, понял Исаев; это — пик нашего противостояния, я
должен приготовиться к схватке, я не имею права ее проиграть, грош тебе
цена, если ты проиграешь; ,ты выиграешь ее, потому что ты устал жить, тебе
стало это неинтересно после теплохода "Куйбышев", "Лондона" и одиночки; тебе
пусто жить после встречи с изломанной Сашенькой, которая невольно выполняет
их задания, откуда ей, бедненькой тростиночке, знать наши хитрости... Ты
виноват в том, что погубил ее жизнь, ты виноват в том, что твой мальчик
сидит в камере; если виноват — искупай вину, принимай бой; смерть --
избавление, я мечтаю о ней, но они, эти двое, — люди иной структуры, и то,
что они не понимают моей жажды искупления
вины, дает мне простор для маневра... Нет, сказал он себе, не торопясь
открывать папку, ты виноват не только в том, что 'погубил самых близких,
единственных, ты еще виноват в том, что предал друзей — тех, с кем
начинал... Ты предал память Дзержинского, согласившись с тем, что все его
помощники — Кедров, Трифонов, Сыроеж
...Закладка в соц.сетях
