Жанр: Детектив
Отчаяние
......"
Он говорил это спокойно, с болью, убежденно, — через две недели после
того, как Юра Пятаков, честнейший большевик, любимец Серго, умершего за
несколько дней до открытия Пленума, признавался на очередном процессе в том,
чего — Хрущев знал это тоже — не могло быть на самом деле!..
А в заключительной речи на Пленуме, когда Бухарина и Рыкова уже увезли в
НКВД, где им дали право на доказательство своей невиновности, Сталин легко
бросил: "Троцкистско-бухаринские шпионы и диверсанты..."
Второй раз он ужаснулся, когда Сталин проинформировал их: "Ежов --
исчадие ада, убийца и садист, на нем — кровь честнейших большевиков... Он
убирал конкурентов, мерзавец... Рвался к власти, мы все были обречены, вы
все были обречены, все до одного, хотел сделаться русским Гитлером".
А на фронте? Хрущев мучительно вспоминал тысячи мальчишек-красноармейцев,
которые — по его, Сталина, приказу — шли под пули немцев. Как он, Хрущев,
бился, как молил Сталина отменить приказ о наступлении на Харьков! "А я не
знал, что ты такой паникер, Хрущев, — сказал Сталин. — Сентиментальный
паникер... Нам такие не нужны, нам нужны гранитные люди..."
И вот сегодня он должен заставить себя вымолвить просьбу о возобновлении
на Украине карточной системы, чтобы уберечь от голодной смерти сотни тысяч
украинцев...
А не просить — нельзя: когда начнутся чума и голодные, кровавые бунты,
отвечать, придется ему, первому секретарю ЦК КПУ, кому же еще?!
...Не дослушав сообщения Хрущева, голос которого
то и дело срывался на фистулу, Сталин резко оборвал его:
— Что, бухаринские штучки?! Ты кто? Мужик? Или рабочий?! Мы тебя держим
в Политбюро для процента, заруби это на носу! Единственный рабочий --
запомни! Не крестьянин, а рабочий! Знаю я мужика! Лучше тебя знаю... В
ссылках у мужиков жил, не в дворянских собраниях! Работать не хотят,
нахлебники, манны небесной ждут! Не дождутся. А будут саботировать поставки
— попросим Абакумова навести порядок, если сам не можешь... После такого
доклада, как твой, тебя надо было бы примерно наказать и вывести из ПБ, как
кулацкого припевалу, только у нас беда: тут сидят одни партийные бюрократы и
министры. — Сталин медленно обвел взглядом лица членов Политбюро. — Не
играй на этом, Хрущев, голову сломишь... Есть мнение, товарищи, — резко
заключил Сталин, — рекомендовать первым секретарем Компартии Украины
Кагановича... Он в Киеве родился, ему и карты в руки... Хрущева от
занимаемой должности освободить... Перевести Председателем Украинского
Совета Министров... И чтоб государственные поставки были выполнены! Если нет
— пенять вам обоим придется на себя...
...В кремлевском коридоре, когда расходились члены Политбюро, Берия
шепнул:
— Берегись... А то, что решился сказать правду, — молодец, в будущем
тебе это вспомнят, поступил, как настоящий большевик.
...Никто другой не сказал ему ни слова — обходили взглядом...
Вот именно тогда-то он и признался себе: "Мы все холопы и шуты... По
сенькам шапка... Хоть бы один меня вслух поддержал, хоть один бы..."
Однако, когда через месяц Сталин позвонил ему — уже в Совет Министров --
и осведомился о здоровье, сказал, что понимает его трудности, "держись,
Никита Сергеевич, если был резок — прости", Хрущев не смог сдержать слез,
всхлипнул даже от избытка чувств.
Сталин же, положив трубку, усмехнулся, заметив при этом Берия:
— Докладывают, Что он во всех речах клянет свои ошибки... Его беречь
надо, такие нужны, в отличие от всех... Он хоть искренний, мужик и есть
мужик.
И снова четыре недели Исаева не вызывали на допрос; душили стены камеры,
выкрашенные в грязно-фиолетовый цвет; днем — тусклый свет оконца, закрытого
"намордником", ночью — слепящий свет лампы; двадцатиминутная прогулка, а
потом — утомительная гимнастика: отжим от пола, вращение головы, приседания
— до пота, пока не прошибет.
"Приказано выжить"... Эти слова Антонова-Овсеенко он теперь повторял
утром и вечером.
Первые недели он порою слеп от ярости: чего они тянут?! Неужели так
трудно разобраться во всем?! Но после общения с Сергеем Сергеевичем понял,
что никто ни в чем не собирается разбираться, ему просто-напросто навязывают
комбинацию, многократно ими апробированную.
Они, однако, не учли, что я прожил жизнь в одиночке, четверть века в
одиночке, наедине с самим собой, со своими мыслями, которыми было нельзя
делиться ни с кем — даже с радистами; суровый закон, испепеляющий, но --
непреклонный...
Они думают, что отъединение от мира, неизвестность, мертвая тишина,
прерываемая звоном кремлевских курантов и идиотскими выкриками "пост по
охране врага народа" (нельзя называть меня "врагом", пока не вывели на
трибунал, я — "подследственный", азбука юриспруденции), сломят меня,
сделают истериком и податливым дерьмом. Хрен!
Спасибо им за эту одиночку, я волен думать здесь, я совершенно свободен в
мыслях; единственный выход — свободомыслие в тюрьме; .страшновато, но, увы,
— правда, поэтому-то я и вычислил, что не имею права говорить ни слова про
Сашенку и сына, нельзя открывать свою боль, это — непоправимо, будут знать,
на что жать...
Ты достаточно открылся, когда работал на даче, признался он себе с
горечью, не забывай этого. Видимо, они тянут не только потому, что это --
метод, они составляют какой-то особый план, понимая, что со мной работать не
просто, профессионал... Ерунда, возразил он, комиссар госбезопасности Павел
Буланов тоже был профессионалом, вывозил Троцкого в Турцию, до этого круто
работал по бандформированиям, а что плел на бухаринском процессе?! Какую
ахинею нее?! Как оговаривал себя?! "Я опрыскивал ртутью кабинет Ежова".
А что, пулю ему в лоб он не мог пустить?! Надежней, чем ртуть
разбрызгивать, сам, кстати, первый от этого разбрызгивания и должен был
помереть.
Они готовят план, исходя из системы своих аналогов, из • наработанного
ими опыта, — именно поэтому они сгорят на мне. Я помню, как мистер Шиббл,
когда мы шли в Парагвай через сельву, смеялся, рассказывая, что является
признанным эталоном красоты индейской женщины: плоское лицо, надрезы на
щеках, закрашенные ярко-красной смолой, зачерненные зубы и кольцо в носу. А
что, верно, у каждой этнической группы свой эталон красоты и манеры
поведения: где-то на Востоке принято рыгать, только тогда хозяин
удостоверится, что его гость сыт, высшая форма благодарности-Сергеи
Сергеевич и тот, кто им управляет, имеют свои эталоны; что ж, посмотрим, как
мы належимся друг на друга.
...На очередной допрос его вызвали в три часа. Сегодня, однако, его
подняли на лифте, ввели в приемную — окно затянуто мелкой сеткой, чтоб
никто из арестованных не сиганул головою вниз; за столом-бюро сидел
элегантный мужчина в штатском; много телефонов; раньше у нас в ЧК были
совершенно другие модели — с "рогами", трубки изогнутые, чтоб говорить
прямо в мембрану, а здесь сплошь немецкие, самой последней формы, наверное,
вывезли из Германии.
Поднявшись из-за стола-бюро, мужчина отпустил надзирателей и предложил
Исаеву:
— Устраивайтесь на диване, руководство скоро освободится...
...Портрет Дзержинского, напротив — Сталина в форме генералиссимуса.
По-моему, никто из русских царей, подумал вдруг Исаев, не чеканил
победные медали со своим изображением; в России был Георгиевский крест, были
ордена святых — Анны, Владимира; во Франции — розетка Почетного легиона;
даже Наполеон не изображал свой профиль на медалях; Сталин не постеснялся.
Странно, отчего мы начинаем думать об очевидном и поражаться этому,
только когда судьба ставит нас к стенке? Спасительный инстинкт отгораживания
от правды? Как у раковых больных? Что это — новое в нас или традиция? "Моя
хата с краю, ничего не знаю" — вошло в пословицу более столетия тому
назад... Значит, не можем
без царя? Нужен Патриарх? Макс Нордау писал, что вырождаются не только
преступники, в которых заложен изначальный посыл зла, но и артисты,
политики, писатели, ученые, художники, цвет нации... Неужели этот паршивый
прародитель нацизма был прав? Нет, он не был прав, ибо предрекал
исчезновение такой "выродившейся" нации, как французы, но ведь рухнула не
Франция, а именно Германия; немецкий народ несет на себе отныне тавро
нацистского проклятия: нация разрешила фюреру и его банде создать
государство ужаса, называвшееся ими "рейхом счастья"; немцы помогли созданию
государства, где директивно, по указанию главного пропагандиста Геббельса,
назначались "таланты", а подлинные таланты изгонялись за границу или
сжигались в концлагерях... За все время правления Гитлера не было создано ни
одного романа, фильма, картины или спектакля, которые бы оставили о себе
память... А изгнанные Брехт и Эйслер знакомы каждому в мире, как и Манн,
Ремарк и Фейхтвангер... И ведь немцы аплодировали изгнанию своих гениев,
ревели "хайль", когда проезжал обожаемый фюрер, а потом становились в
очередь за маргарином, отпускавшимся по карточкам, но в этом были виноваты
большевики, масоны, евреи и мы, славянские недочеловеки, кто же еще?!
А что бы могло случиться с миром, не выгони они Альберта Эйнштейна? Всех
тех евреев-физиков, которые сделали американцам атомную бомбу?!
Несчастные немцы... Гитлер рассовал всю нацию по контролируемым,
поднадзорным сотам: каждый был членом какой-нибудь гильдии, общества,
группы, домового комитета национал-социалистической немецкой рабочей партии;
в каждом парадном был представитель "гитлер-югенда" и профсоюзного
"трудового фронта" партийного товарища Лея... Он, Гитлер," и его партия
превращали людей в бездумные автоматы, они разделяли общество, но ведь лишь
человек многогранных интересов, занятый не только бизнесом, но и живописью,
не только золотыми .рыбками, но и спортом, может способствовать уменьшению
разнородности нации, ее единению... Гитлер дал право злым, грубо сильным,
недалеким, коварным и обязательно рабски послушным стать пастырями, это и
'привело нацию к гибели: народ не могут вести хамы, покорные фюреру;
покорные трусы ничего не могут без приказа сверху, они теряются, когда надо
принять самостоятельное решение, они некомпетентны, они парализованы
тем авторитетом, в который их заставили поверить... А не верили б! Как
можно заставить человека поверить в то, что перед ним лев, когда на самом
деле это крыса?! Но заставили же! Поверили! Как?! В чем секрет этого
механизма оглуп-, ления и покорения народа? А мы? Мы, наши люди?.. На
столе-бюро что-то запищало, мужчина в штатском поднялся:
— Пожалуйста, вас приглашают к руководству. Поддерживая локтями брюки,
Исаев направился к двери; проходя мимо мужчины, заметил:
— В двадцать первом в этом помещении работал Сыроежкин и его группа, те,
которые потом взяли Савинкова..
...Нынешний кабинет, куда вошел Исаев, был раза в четыре больше, чем все
помещение группы Сыроежкина; видимо, объединили несколько комнат.
За большим столом сидел крупный, хорошо сложенный человек; ношеный пиджак
висел на одном из стульев, окружавших большой стол заседаний; рубашка на
этом крупном мужчине с симпатичным лицом и очень живыми глазами была
застиранная, мятая, черный галстук приспущен.
— Ну, здравствуйте, Всеволод Владимирович, — сказал он, --
присаживайтесь, я заказал кофе и ' бутерброды. Наша баланда, видно, стоит у
вас поперек горла? Только-только карточки отменили, что вы хотите, страна
лишь начинает оживать...
— Она по-настоящему оживет, — заметил Исаев, — когда не будет сажать
своих солдат в одиночки внутренней тюрьмы...
— Тоже верно, — легко согласился мужчина. — Вы правильно расставили
акценты: "своих солдат". Чужих — будем сажать и ставить к стенке.
— Докажите, что я не "свой", — можете ставить к стенке.
— Ну, знаете ли, у меня нет времени доказывать вашу невиновность! Это
вам — карты в руки! Мне надо шпионов ловить, бендеровцев выкуривать из
лесов, мельниковцев, литовских и эстонских "черных братьев"... Кто это за
нас будет делать?!
— Я хотел бы знать, с кем я разговариваю. Вы не Представились.
— Помощник разве не сказал? Называйте меня генерал Иванов. Можете по
имени-отчеству: Аркадий Аркадьевич...
— Я бы хотел спросить вас, в чем меня обвиняют? Я уж тут отдыхаю третий
месяц, пора объясниться...
— Именно за этим я вас и пригласил, Всеволод Владимирович.
Генерал положил крепкую руку на четыре папки, что лежали возле телефона,
отличавшегося от всех остальных формой и цветом, внимательно, с некоторой
долей сострадания осмотрел Исаева, поинтересовался, хочет ли его собеседник
курить; выслушав отрицательный ответ, покачал головой: "Не все обладают
такой силой воли, порою за одну затяжку такое начинают нести, что хоть уши
затыкай..."
— Давайте по делу, — Исаев говорил сухо, совершенно спокойно, ибо он
понял, что сейчас-то и началась игра; он слыхал об этом от Айсмана, прием
назывался "тепло против холода".
— Давайте, — согласился тот, кто представился "Аркадием Аркадьевичем
Ивановым". — Все документы, которые нам удалось собрать на вас, были
доложены высшему руководству. Меня уполномочили передать: будущее в ваших
руках, Всеволод Владимирович,..
— То есть?
Иванов на мгновение задумался, потом, не спуская глаз с Исаева, позвонил
по телефону:
— Кофе отменяется и бутерброды тоже. Пришлите парикмахера, принесите
костюм, хорошие туфли, рубашку с галстуком и пуловер... Мы поедем пообедать
в гостиницу "Москва". — Он дружески подмигнул Исаеву и, прикрыв ладонью
мембрану, поинтересовался: — Как относитесь к такого рода перспективе, а?
Поднявшись из-за стола, генерал набросил на плечи обшарпанный пиджак:
— Вчера вернулся из Лондона, погода там дрянь, знобит чего-то, третью
таблетку аспирина жую, как бы не свалиться... Кстати, то, что ни словом не
обмолвились на допросах о жене и сыне, свидетельствует о том, что вы верно
избрали линию защиты: не показывать болевые места контрагенту. Но беда в
том, что все ваши предыдущие разговоры — на даче — фиксировались. Мы их
тщательно изучили: мера искренности, степень привязанности к тем, кого так
давно не видели, так что сейчас нам ясно: все эти недели вы готовились к
драке. Правильно, кстати, делали... Побеждает — сильный.
— Побеждает умный.
— Э, пустое, Всеволод Владимирович! Романтика, прошлый век... Думаете,
следователь Каменева был умнее Льва Борисовича? Сильнее был! Власть имел!
Право на поступок! Оттого и победил... А ведь молодой был, тридцать два года
всего... А вы, умница, столько напортачили в течение двух допросов, что -
вас с мылом мой — не отмоешь... Кто создатель Красной Армии? Троцкий? Ваши
слова? Ваши. Вот вам восемь лет тюрьмы за антисоветскую пропаганду. Красную
Армию создали Ленин и Сталин, руководил же ею Иосиф Виссарионович... Кто с
Лениным ехал через Германию? Зиновьев? Ваши слова? Ваши. Еще десять лет --
антисоветская пропаганда. На суде от своих слов не откажетесь? Не
откажетесь. А суд будет открытый, публика станет кричать, требуя смерти
гнусному клеветнику, агенту гестапо, а в прошлом связнику между врагами
народа Постышевым и Блюхером с гитлеровским шпионом Троцким, — вы ж и эти
свои показания подписали... И мы будем вынуждены приговорить вас по
совокупности к смертной казни, но мы после победы подобрели, казнь автоматом
меняем на четверть века лагерей, этим вы себя уже обеспечили... И не вините
нас, никто вас за язык не тянул, а если выбрали принципиальную позицию --
что ж, валяйте, выведем на очень открытый суд где-нибудь на заводе,
посмотрите на лица людей, убедитесь в том, что вы пушинка, ничто, тогда-то и
дрогнете...
Вошедшему парикмахеру сказал:
— Побрейте с"шипром" Стригите аккуратно под полубокс, скопируйте тот
фасон, что- я привез вам из Лондона.
...Они стремительно выехали на "ЗИСе" из тюрьмы; возле ресторана "Иртыш",
что наискосок от памятника первопечатнику Ивану Федорову, Иванов сказал
притормозить, вышел из машины первым, протянул руку Исаеву, усмехнувшись при
этом: "Не шатает?", захлопнув дверцу, бросил шоферу:
— Позвоню.
Максим Максимович ощутил в горле слезы: его обтекала толпа своих, он
слышал русскую речь, она сливалась в какую-то музыку, он ощутил в себе
могучие такты "Богатырской симфонии", на какой-то миг совершенно забыл, что
его вывезли из тюрьмы, что это один из эпизодов в той работе, которую против
него ведут, одна из
фаз задуманной операции; он просто вбирал в себя лица людей, их голоса,
смех, сосредоточенность, радость, угрюмость, спешку; свои...
Иванов, цепко наблюдавший за ним. чуть тронул его за локоть:
— Ну, пошли, тут до ресторана "Москва" рукой подать.
— Сейчас, — ответил Исаев. — Меня действительно зашатало...
И вдруг с мучительной ясностью он ощутил свою расплющенную, козявочъю
крошечность, ибо понял, что . в этом совершенно новом для него городе — с
махиной Совнаркома, с гостиницей "Москва", с "Метрополем", ставшим отелем, а
в его годы бывшим вторым (или третьим?) Домом Советов, он — один, совсем
один... На третьем этаже "Метрополя" в двухкомнатном" номере жил Бухарин
(Феликс Эдмундович как-то попросил его, "Севушкой" называл, съездить к
"Бухарчику" за отзывами о работах академиков — тот особенно дружил с
любимцем Ленина электротехником Рамзиным и Вавиловым; первого арестовали в
конце двадцатых, другого — девять лет спустя). Там же, в однокомнатном
номере, жил мудрец Уншлихт; впервые Максим Максимович увидел, как трагично
изменились глаза зампреда ВЧК в восемнадцатом, после подавления мятежа левых
эсеров. Уншлихт тогда тихо, на цыпочках, вышел от Дзержинского: тот никого
не принимал, подал в отставку, заперся у себя в кабинете, который был
одновременно совещательной комнатой и спальней (ширма отгораживала его
койку); левый эсер Александрович, первый заместитель Дзержинского, старый
друг по тюрьмам и сссылке, был объявлен им в розыск и провозглашен "врагом
трудового народа"... Каково подписать такое? Всю следующую неделю на
Дзержинского было страшно смотреть: щеки запали, черные провалы под глазами,
новые морщины у висков и на переносье...
...Я совершенно один в этом незнакомом мне, новом, неизбывно родном,
русском городе, повторил себе Исаев; если бы меня вывезли из тюрьмы в
Германии — допусти на миг такое, — я бы знал, к кому мне припасть: тот же
пастор Шлаг, актер из "Эдема" Вольфганг Нойхарт... Господи, стоит только
броситься в толпу, проскочить сквозь проходные дворы Берлина, известные мне
как пять пальцев, оторваться от этого "Иванова", и я бы исчез, зата86
ился, принял главное решение в жизни и начал бы его исподволь
осуществлять... И в Лондоне я бы нашел Майкла, того славного журналиста,
который прилетел с Роумэном в аргентинскую Севилью, и в штатах — Грегори
Спарка или Кристину, и в Берне — господина Олсера, продавца птиц на
Блюменштрассе, а к кому мне припасть здесь?! Ведь я даже не знаю адреса
Сашеньки и сына! Да и дома ли они?! Этот Иванов хорошо думает, он развалил
меня, когда походя заметил, что молчание по поводу семьи показывает, что это
— самое затаенно-дорогое в моей жизни... Я на Родине, у своих, но это новые
свои, никого из тех, с кем я начинал, нет более, все они "шпионы", все те,
кто окружал Дзержинского, — "диверсанты", все те, кто работал с Лениным, --
"гестаповцы"... Мне не к кому припасть здесь. И против меня работает
огромный аппарат для чего-то такого, о чем я не знаю и не смогу догадаться
до той поры, пока они не откроют карты, а откроют они свои карты только в
том случае, если заметят, что я хоть в малости дрогнул, потек, перестал быть
самим собою...
— Ну, пошли, — повторял Иванов.-- 'После обеда покатаемся по городу,
покажу новую Москву, небось интересно?
— Еще бы... ,
Они двинулись вниз, к Охотному ряду, который перестал быть базарным
рядом, а сделался огромной площадью — шумной, в перезвоне трамваев и гудках
автомобилей; как много трофейных "БМВ", "хорьхов" и "майба-хов", машинально
отметил Исаев; и еще очень много людей в царских вицмундирах, такие носили
финансисты; он помнил эти мундиры по декабрю семнадцатого, когда участвовал
в национализации банков.
— Слушайте, Аркадий Аркадьевич, — спросил Исаев, кивнув на спешивших
куда-то чиновников, — а когда ввели эти вицмундиры?
— Недавно, — ответил тот. — Одновременно с переименованием народных
комиссариатов в министерства.
— Смысл? Зачем отказались от наркоматов? "Народный комиссариат" — это
же символ Революции.
— Не ясно? После победы произошел реальный прорыв России в мировое
сообщество. Надо убрать фразеологические барьеры, на Западе, представьте
себе, до сих пор плохо понимают, что такое "нарком"... В конечном итоге
какая разница? Что нарком руководит ведомством, что министр — смысл
социализма от этого не меняется...
Если бы не менялся смысл, это наверняка предложил
87 -
бы Ленин, когда мы вырвались в европейское сообщество после договора в
Рапалло, сказал себе Исаев.
— Не согласны? — поинтересовался Иванов.
— Вы преподали мне урок: над каждым словом надо думать, у вас умеют
каждое слово, словно лыко, ставить в строку...
— Вы поразительно сохранили язык, — задумчиво сказал Иванов. — У вас
прекрасный русский, нашим бы нынешним чекистам так говорить, как старая
гвардия...
— Вы записываете наш разговор? — спросил Исаев.-- Или в этом нет нужды,
внесете мои ответы в протокол допроса по памяти?
— Будет вам... Меня-то не считайте монстром, как не стыдно...
— Стыдить меня не стоит, Аркадий Аркадьевич... В камере сижу я, а не
вы... Про запись я спросил вот почему: стоит ли реанимировать царские
вицмундиры? Ну ладно, отменили "командиров" и вернули "офицеров", лампасы,
золотые погоны... Допускаю: в сорок третьем надо было думать о той части
страны, которую предстояло освобождать... А там в каждом городе выходили
собственные нацистские газеты, которые редактировали наши люди, работала
русская полиция, агентура, свои палачи, лютовали свои подразделения СД; надо
было продемонстрировать тем, кто прожил в оккупации годы, что мы от
комиссаров отступили к прежней России; компромисс; отсюда, как я понимаю,
замена института комиссаров на "замполитов"... Но зачем сейчас гражданских
чиновников одевать во все царское? Вам сколько лет, Аркадий Аркадьевич?
— Тридцать семь, — ответил тот несколько рассеянно, стараясь, видимо,
скрыть раздражение.
— Значит, помните форму царских жандармов? Милиционеры одеты именно в
жандармскую форму! Только что без аксельбантов... Вы, кстати, читали в
книгах по истории, что главным лозунгом солдатской массы в семнадцатом году
был "Бей золотопогонников!"?
— Золотопогонниками были дворяне, — возразил Иванов. — Мой отец из
бедняков, Всеволод Владимирович. Так что речь надо вести не о форме, но о
содержании.
— Генерал Шкуро из крестьян. Сотрудник Гиммлера генерал Краснов был
сыном сельского учителя, да и нацист Бискупский, генерал царя, тоже из
разночинной семьи.
— Нет, — вздохнул Иванов, — ничем я вам не смогу помочь, ежели вы
такое несете, честное слово... Я вас слушаю с интересом, мотаю на
отсутствующий ус, но если мы остановим всю эту уличную толпу и я разрешу вам
высказать то, что вы только что говорили мне, вас втопчут в асфальт.
...В ресторане "Москва" они устроились возле окна; вид на Кремль был
ошеломляющим; Исаев нашел глазами те окна в "Национале", где жили Ильич и
Надежда Константиновна; Каменев жил этажом выше, рядом с ним был приготовлен
двухкомнатный номер для Троцкого, но нар-комвоенмор сразу же перебрался в
свой поезд, который сделался его штабом, — вплоть до конца двадцатого
мотался по фронтам: в номере жили его жена Наталья Седова и сыновья Сережа и
Лев.
— Я предлагаю меню, — сказал Иванов, разглядывая наименования блюд,
написанные на шершавой серой бумаге от руки. — Закуска: селедка с
картошкой, две порции икры и балык. Сборную солянку будете? Не забыли, что
это такое?
— Я просто не знаю, что это такое, — ответил Исаев. — В Москве и
Питере такого в мое время не было, во Владивостоке подавали все больше
рыбные блюда.
Иванов поднял глаза на Исаева, в них было сострадание:
— Тогда обязательно угощу сборной солянкой... Это наше, типично
русское... Потом возьмем рыбу "по-монастырски", тоже из серии забытых блюд,
так сказать, золотопогонных... Традиционная еда, наша, не "деваляй" какой
или "шнитцель"... Русская кухня вполне может соревноваться с французской, и
не только соревноваться, но и победить... Это я вам — за вицмундиры, --
рассмеялся Иванов, — под ребро, чтоб знали, на что замахиваетесь... "Союз
нерушимый республик свободных сплотила навеки великая Русь" — формула
отлита в бронзу-Исаев хотел сказать, что помнит ярость Ильича, когда Сталин
предложил включить Украину, Закавказье, Белоруссию и Туркестан в состав
РСФСР, автоматически подчинив их Москве; Ленин ярился так, как умел яриться
только он — открыто, с гневом: не включение в РСФСР, а добровольное
соединение, с правом выхода из Союза! Не имперское поглощение, а братское
соединение народов, освобожденных Революцией. Нет, этого ему говорить
нел
...Закладка в соц.сетях
