Жанр: Детектив
Отчаяние
...одвижно, стараясь удержать в себе не столько
шепот Ливина, сколько его молящие глаза, в которых ему почудились капельки,
— кап-кап, кап-кап, дождик, лей, грибочки, растите скорей... Лизань-ка...
Это в пионерлагере пела Лизанька...
— Ну, Санечка, мы ждем, — по-прежнему ласково и неторопливо продолжал
председатель комиссии. — Мы ведь хотим выписать тебя... Отпустить домой...
К родителям, если твое дело действительно пошло на поправку...
Доктор Ливии считает, что ты уж совсем поправился...
Александр Исаев по-прежнему стоял неподвижно, смотрел сквозь этих людей,
ворошивших какие-то бумаги, и не произносил ни единого слова.
Тогда председатель комиссии, довольно молодой военврач, осторожно, с
долей брезгливости, повернул черный рычажок под столом — терпеть не мог
отечественной техники, непременно подведет в самый важный момент.
В комнате послышалось завывание ветра, далекий треск морзянки^ чьи-то
размытые слова, набегавшие друг на друга.
А потом, прорываясь сквозь эту далекую пургу, явственно прозвучал голос
Максима Максимовича Исаева:
— Сыночек, ты слышишь меня?!
И Александр Исаев, сделав шаг навстречу, закричал:
— Папочка, миленький, слышу! Слышу тебя, родной! Мне уже совсем хорошо!
Я почти все вспомнил, папочка! Где ты?! Папочка?! Отвечай же! Хочешь, я еще
громче закричу? Ты слышишь меня?!
Военврач выключил магнитофон и кивнул надзирателям: "Можете уводить".
— А папа? — по-детски пронзительно закричал Саня. — Папочка! Я же
здесь! Почему ты замолчал?! Я здоров, папочка! Я помню! Я вспоминаю, папа!
...Александра Исаева признали вменяемым и увезли в другую тюрьму.
Когда трем исполнителям показали его — один из них должен был во время
конвоирования по коридору выстрелить осужденному в затьшок, — самый рослый
из них сделался вдруг белым как полотно:
— Так это ж наш капитан! Это Коля! Он нам в Праге жизнь спас! Товарищ,,
он наш! Он наш! Это ошибка, товарищи!
— Ты на одуванчик подуй, — тихо сказал Исаев-младший, — детишки по
миру разлетятся. — А потом улыбнулся загадочно: — Мне в спину нельзя...
Мне в голову надо, она у меня болит, а спина здоровенькая...
...Исполнитель Гаврюшкин был расстрелян через семь дней; провел пять
суток без сна на конвейере: "Кто рекомендовал пролезть в органы? С кем
снюхался в Праге в мае сорок пятого?!"
...Начальник команды получил строгача с занесением.
Заместитель начальника отдела кадров отделался выговором без занесения в
учетную карточку.
Начальнику тюрьмы было поставлено на вид.
20
Влодимирский чувствовал, что наверху происходит нечто странное,
непонятное ему, какое-то дерганье и суета, начинавшаяся вдруг и столь же
неожиданно кончавшаяся.
Разгадывать политические ребусы — работа, непосильная обычному человеку,
хоть и с полковничьими погонами, да еще при полнейшем расположении
начальства: как абакумовского, так -и комуровского (считай, бери-евского).
Именно это последнее — благорасположение с двух сторон — держало его в
состоянии постоянной напряженности, не оставляя времени исследовать то, что
так беззвучно и незаметно, но давно и грозно ворочалось в Кремле: мимо него
не проходили ни разговоры о семье Молотова — странные разговоры, тревожные;
ни намеки на то, что Сталин перестал принимать члена Политбюро Андрея
Андреевича Андреева, который в свое время тесно сотрудничал с Дзержинским;
прервал отношения с Ворошиловым; постоянно — так было в тридцать шестом,
рассказывали старожилы, — вызывает Вышинского; явно приблизил Абакумова;
Берия принимает реже, чем Виктора; маршал по этому поводу сухо заметил:
"Зарвался".
Он несколько растерялся после недавнего разговора с Комуровым потому еще,
что тот поинтересовался: "Ты твердо убежден, что Исаев не гонит липу по
поводу его рукописи, хранящейся в банке?"
Значит, и это навесили на него: если Исаев не лжет, удар придется именно
по Лаврентию Павловичу — бить есть по чему: именно тот приказал Шандору
Радо после заключения договора о дружбе с Гитлером не проявлять активности;
именно он запретил Шандору привлекать к работе Реслера, человека, имевшего
прямую связь со штаб-квартирой фюрера, — "провокатор и английский шпион".
Именно он же, Берия, в панике, в шесть утра двадцать второго июня, когда
началась война, подписал шифровку Радо: "Платите Реслеру любые деньги,
только б работал!" И презрительный ответ Шандора: "Реслер работает не из-за
денег, он не осведомитель, а борец против
нацизма". А расстрел всех наших нелегалов, внедренных в Германию?
Прекращение разведработы против гитлеровцев? Неважно, что приказал Сталин,
— подписал-то Берия... А дело Кривицкого? Исаев вполне мог с ним
встречаться, а тот знал все о процессах тридцатых годов... В Испании он
виделся с Орловым — исчез, голубь, а работал в Центре, для него тайн нет...
С Леопольдом Треппе-ром, "Большим шефом", контачил... С Сыроежкиным дружил,
с Антоновым-Овсеенко... На кой черт Берия уступил кресло Абакумову?! Сам
ведь ушел, никто не принуждал... Ах люди, люди, порождение крокодилов...
Неужели нельзя жить дружбой? Открыто? Нараспашку?! Одно ведь делаем дело!
Дело? Цела, усмехнулся Влодимирский; ставим спектакли в угоду
директору-театра-Хорошо, допустим, я ввожу в комбинацию с Валлен-бергом и
Исаевым моего Рата, сулю ему вторую звезду на погон и боевой орден... Но
ведь Сталин дал честное слово Каменеву и Зиновьеву, что их не расстреляют, и
дал его в присутствии Ворошилова, Ежова, Ягоды, Миронова... Ведь именно
после этого у чекистов гора с плеч свалилась: никаких расстрелов не будет,
речь идет лишь о политическом уничтожении троцкизма, кровь ветеранов
большевистской партии не прольется... А ветеранов партии расстреляли через
полчаса после того, как они кончили писать прошения о помиловании, — на
рассвете; день, говорят, был на редкость солнечный. И это узнали старики
Дзержинского и взроптали: "Сталин — лгун, ни одному его слову нельзя
верить", и их стали косить из пулеметов... Тысячами... Десятками тысяч...
"Ты это о чем?" — грозно спросил он себя, как-то съежившись, — такое
слышал в себе впервые. И ответил: "Это я о Влодимирском, о тебе, дурак!"
...Он дважды прослушал запись разговора Исаева с Валленбергом и до конца
убедился в том, что исповедь обоих — предельно искренна, их надо немедленно
освобождать, нет за ними никакой вины... Но кто же колол Валленберга на этот
самый "Джойнт"? Почему мне никто не докладывал об этом? Одно время с ним
работал Рюмин, потом Рат... Рат — мой, но он мне про это не говорил.
Почему? Рюмин, судя по словам Комурова, теперь тоже будет нашим. Но и он
молчит... Сталин расстреливал тех следователей, кто не мог справиться с
людьми, арестованными по его приказу.
Ну, хорошо, допустим, я вывожу на процесс Валленберга и его обличают
Риббе, Штирлиц, Рат — "введу его в комбинацию как "связника" из Лондона.
Процесс против Каменева проводили в Октябрьском зале, ни одного пропуска
по приказу Сталина не дали ни единому члену ЦК или ВЦИКа. Зал был забит
работниками НКВД: согнали стенографисток, уборщиц, курьеров, надзирателей.
А Пятакова судили при иностранцах. Почему пошли на такой риск? Где
гарантии, что обвиняемые не начали бы орать в зал правду? Кто знает, как
этого добился Ежов? Придется просить у Берия санкцию на ознакомление со
спецпапкой... Даст ли? Ответы подсудимым писал Сталин, это известно, захочет
ли Берия,-чтобы я воочию в этом убедился?
А что, если я проведу процесс, а меня после этого уберут, как убрали всех
в НКВД, когда пришел Ежов, а потом Берия? Ведь тех, кто поставил гениальные
спектакли, которых не было в истории человечества, перестреляли!
Так и не ответив ни на один из этих вопросов, Влодимирский вызвал машину
и отправился в Театр оперетты на площадь Маяковского. •
Сначала он никак не мог сосредоточиться на шуточках старика Ярона, потом
увлекся тем, как себя подавала Юнаковская; закрыл глаза, слушая арию,
исполнявшуюся Михаилом Качаловым, постепенно спектакль захватил его,
растворил в себе, успокоил.
Выходя из подъезда, подумал: "Все же оперетта — очень доброе искусство,
дает надежду на выход из самых трудных положений, когда, кажется,
трагическая развязка неминуема... Говорят, "легкий жанр"... Ну и
замечательно, что легкий! В .операх или топятся, или помирают, чего ж в этом
хорошего? Вот бы и назвать оперу — "тяжелый жанр"..."
Приехал домой, решив не возвращаться в контору, од^ нако жена сказала,
что дважды звонил помощник, разыскивал.
Влодимирский набрал номер, сухо поинтересовался:
— В чем дело?
— Гнедов ждет вас с черзвычайным сообщением.
Гнедовым был следователь Сергей Сергеевич; прижимал к себе папку, в
которой лежал лишь один конверт — только что нашел на Центральном почтамте:
письмо из Лос-Анджелеса некоему Максу Брунну от Грегори Спарка; обратный
адрес, марки, все честь по чести.
Влодимирский прочитал русский перевод: "Я пытался найти Вас и Пола
повсюду. Я пишу туда, где, быть может, вы сейчас находитесь. После гибели
моих детей и жены хочу передать Вам и Полу мое проклятие. Я пишу это за
несколько минут до того, как нажму спусковой крючок пистолета. Я проклинаю
Вас не как Брунна, а как носителя идеи добра и справедливости. Такой идеи
нет, не было и не будет на этой земле. Я прощаю Вам лично то зло, которое Вы
мне причинили. Но Вам никогда не будет прощения Божьего. Человек да
соразмеряет силы свои!
Грегори Спарк".
Влодимирский походил по кабинету, потом позвонил к Комурову: тот обычно
сидел до%той поры, пока из Кремля не уезжал Сталин.
— Заходи, — отозвался тот. — Что-нибудь экстренное?
— Да. Очень.
...Комуров отложил письмо в сторону:
— Ну и что ты об этом думаешь?
— Ничего не понимаю, — признался Влодимирский. — Ясно только одно:
Исаев не блефовал. Он говорил правду про свои контакты в Штатах.
— В его отчете, что он гнал на даче, есть два опасных* имени: Пол Роумен
и Грегори Спарк. Других контактов из Штатов у него не было, верно?
— А черт его знает, угрюмо отозвался Влодимирский. — Особый случай... Я
его не понимаю, совершенно не понимаю... Пол-то этот самый тоже исчез, а
ведь Исаев все первые часы кричал про Пола и Мюллера:..
— Не паникуй... Что это ты вдруг? Я прослушал его беседы с
Валленбергом... Разделаемся с этим чертовым шведом, а Исаева потрясешь, не
такие кололись... В конце концов получишь адреса, если таковые остались в
Америке... Ничего, мы рукастые, достанем... Да и потом у Лаврентия
Павловича, мне кажется, появились какие-то особые виды на этого Исаева...
— Но ведь Валленберг отказывается брать на себя "Джойнт"... Он вполне
популярно объяснил, что это такое, нельзя выставлять себя на посмешище.
— А мы сейчас и не будем жать на "Джойнт", — ответил Комуров. --
Сосредоточь внимание на его переговорах с гестапо, Эйхманом, он же этого не
отрицает... И с Салаши... И, возможно, с товарищем Ласло Райком, -медленно
добавил Комуров. — Да, да, с нашим коллегой из Венгрии.
— Что, плохо с ним? — осторожно поинтересовался Влодимирский.
— И не только с ним одним... Его настоящая фамилия, кстати, Райх, он
такой же венгр, как я эстонец...
— Тогда надо вводить еще одного человека в комбинацию...
— Вводи, дело закреплено за тобой.
— Я хочу подсадить к Валленбергу нашего Рата.
— Резон?
— Хочу попробовать через него узнать, что Исаев написал Валленбергу, а
тот сжевал...
— Думаешь, сможет?
— Попытка не пытка. Комуров засмеялся:
— Э, нет, милый! Пытка — это попытка, а не наоборот!
— Товарищ генерал, — осторбжно спросил Влодимирский, — а если
Лаврентий Павлович имеет виды на Исаева, может, не выводить его на процесс?
Комуров после паузы повторил задумчиво:
— Твое дело, дорогой, тебе и решать...
В тот же день Исаева перевели в просторную камеру с душем: его место
занял Рат — окровавленный, в изорванной рубашке, в туфлях на босу ногу, в
полубессознательном состоянии. Два дня Валленберг выхаживал "англичанина",
потом тот рассказал, что от него требуют признания, что он ехал в Будапешт в
январе сорок пятого на встречу с неким Райком и шведом Валленбергом, вез
доллары.
Сидел он в камере Валленберга два месяца и расположил его настолько, что
тот сказал: "Я соглашусь на процесс только в том случае, если получу
свидание с матерью, шведскими дипломатами и адвокатом. И если они будут
присутствовать в суде".
А на следующий день добавил фразу, которая сделала ясным, что Исаев
написал ему:
— Иначе обвинение не получит свидетелей. Пусть тогда плетут что угодно,
фарс и есть фарс.
...Аркадий Аркадьевич поздравил Рата с успехом, обнял, сказал, чтоб
отдыхал неделю.
...Арестовали Рата в приемной Влодимирского, отправили в одиночку; через
месяц зашел Сергей Сергеевич:
— Рат, у вас одно спасение: рассказать на процессе все то, что вы
говорили в камере. Впрочем, это спасение не только ваше, но и всей семьи: мы
их сегодня забрали — связь с еврейскими буржуазными националистами...
...Валленберга вызвали на допрос через полчаса после того, как
Влодимирский предложил Исаеву переодеться в свой полковничий китель: "Едем
встречать сына".
Заказал ему стакан кофе и сушки, сказал, что вернется через десять минут,
и покинул кабинет.
Следователь, сопровождавший Валленберга, шепнул:
— Сейчас наконец вы встретитесь с тем, кто все эти годы курировал ваше
дело. Постарайтесь договориться с ним миром, он человек крутой, но
справедливый.
Следователь открыл дверь кабинета Влодимирского, обменявшись
стремительным взглядом с помощником, поднявшимся из-за своего бюро;
пропустил Валленберга; встал у двери.
Валленберг увидел седого полковника, который медленно обернулся к нему,
узнал Исаева, глаза его округлились, наполнились ужасом, он тонко закричал
и, наклонив голову, бросился к окну.
Следователь и ворвавшийся помощник схватили Валленберга и, повалив его,
начали крутить руки.
Исаев поднялся, схватил стул и со всего маху ударил им лощеного помощника
по голове. Тот отвалился, Исаев взмахнул стулом еще раз, чтобы обрушить его
на голову второго, но руку его вывернули, кабинет заполнился людьми, Аркадий
Аркадьевич .орал что-то, брызгая белой пеной, а потом Исаев потерял сознание
от боли...
...Через три года в одиночку Исаева пришел высокий человек, явно
загримированный, и, тщательно скрывая акцент, спросил:
— Хотите знать, кто виновен в вашей трагедии?
Исаев безразлично молчал.
Человек в темных очках и с неестественно льняной шевелюрой — парик,
ясное дело, — протянул ему постановление ОСО на расстрел жены и сына с
резолюцией Сталина.
Реакция Исаева была странной: он согласно кивнул.
— Конечно же, хотели бы отомстить? — усмехнулся человек.
— История отомстит, — ответил Исаев. — Человек бессилен.
Посетитель еще глубже сунул кулаки в карманы плаща и мягко заметил:
— Я попрошу, чтобы вам дали прочесть Горького. Найдете нужную фразу:
"Человек — звучит гордо". Особенно советский человек. А не вы ли пример для
советских граждан, полковник?
И, не дожидаясь ответа Исаева, вышел из одиночки...
...В салоне "ЗИСа", стащив с себя льняной парик и очки, Берия задумчиво
сказал Комурову:
— Переведите его в хороший лагерь, где есть отдельные домики...
Отхаживайте, как любимую... Если Рюмин или еще кто будут интересоваться, где
он, — а я это вполне допускаю — ответите, что вытребовали в мою
"шарашку"... Познакомьте его с процессом над Трайчо Костовым, Ласло Райком и
Яношем Кадаром... Подготовьте материалы о подготовке процесса над Сланским и
Артуром Лондоном — с этим он был знаком лично, я не поленился потратить еще
два дня на его личное дело... Вот и все. Приведите его в форму... Пусть
говорит все, что хочет, — не записывайте ни одного его слова... Лагерь
должен быть на расстоянии не более двух часов лета до Москвы: Исаев может
понадобиться мне в любой день и час, днем или ночью.
...Первые дни Исаев вообще не мог спать, снотворного не давали, только
массировали.
Читал. Сначала не очень-то входил в текст, перед глазами стояли лица
Сашеньки, Саньки, Валленберга, Пола, Никандрова, Спарка, Ванюшина — они все
время были с ним, в нем, перед ним...
Потом, однако, стал вчитываться: газеты давали все. И постепенно, перейдя
от первых двух полос — фанфарных, торжественных, чуждых Началу, — к
третьей и четвертой, он все больше и больше ощущал, что его, прежнего, нет
уже; пуст; если что и осталось, то лишь одно — отчаяние. Оно было безмерным
и величавым, как огромный океан в минуты полного штиля. Он запрещал себе
нарушать этот океан отчаяния вопросами и ответами, он знал, что не сможет
ответить ни на один вопрос; он не чувствовал в себе сил, воли и гнева, хотя
именно гнев сокрыт в подоплеке отчаяния — затаенный, холодный, лишенный
логики и чувства, чреватый таким взрывом, который непредсказуем так же, как
и неотвратим...
...Забившись в угол "паккарда", окруженного пятью "линкольнами" и
"ЗИСами" охраны, Сталин любил проноситься по узенькой горловине ночного
Арбата, вырываться на Смоленскую и оттуда, на огромной скорости, словно
танковая атака, занимать всю Можайку, отправляясь отдыхать на Ближнюю дачу.
Иногда, впрочем, он говорил начальнику охраны: "Хочу посмотреть людей".
Тот, как и все окружавшие генералиссимуса, обязан был понимать не слово
даже, а намек, интонацию, паузу, генерал успевал дать команду по трассе --
помимо батальона охраны, расквартированного в казарме, оборудованной в
бывшем ресторане "Прага", на Арбат мгновенно перебрасывалось еще одно
подразделение: люди в коричневых и синих драповых пальто стояли на
расстоянии ста метров друг от друга, в поле взаимной видимости; снайперы
занимали все отдушины на чердаках, генералиссимус мог ехать со скоростью
сорока километров, улыбчиво обнимая своими желто-рысьими глазами прохожих,
их лица, одежду, сумки в руках...
Однажды Георгий Федорович Александров, начальник Управления агитации и
пропаганды ЦК, предложил Сталину ознакомиться с совершенно секретными
переводами-дневников "колченогого" — так, с легкой руки Деканозова, в
близком окружении Сталина звали рейхсминистра пропаганды Геббельса.
Сталин равнодушно кивнул на стол: мол, оставьте, будет' время — погляжу,
но не обещаю, занят...
Читал всю ночь, с трудом удерживая себя от того, чтобы не делать
карандашных пометок (на "Майн кампф" наследил, не мог себе этого простить,
тем более что экземпляр был не его, а Ворошилова, выпустил еще Зиновьев в
1927-м, для членов ЦК — "угроза No 1"; просить, чтоб вернул, нельзя, не
преминет полистать, простован-то простован, а дока). Порою, хуже того,
увлекшись, он делал отчеркивания ногтем, тюремная привычка; отучил, кстати,
сокамерник Вышинский: "Коба, у вас крепкая рука, давите большим пальцем,
очень заметно, охранка умеет работать с книгами арестантов (сидели в Баку),
могут набрать на вас материалы, будьте осторожны".
Особенно интересовался церемониями встреч фюрера с нацией — Геббельс
"организовывал это артистически, осо228
бенно с детьми и старушками, непременно в небольших городках; истинная
легенда, которая останется в веках, рождается в сельской местности, город
мгновенно поглощает все новости, растворяет их в себе; беспочвенность
интернационального "асфальта" чревата потерей национальной памяти. Молодец
Геббельс, смотрел в корень; если Петр учился-у шведов, отчего нам не
поучиться у немцев?
...Сталина заинтересовала эта глава потому особенно, что он в отличие от
Гитлера, любившего зрелища, предпочитал держаться в тени, с одной стороны,
он слишком хорошо знал русских, их сдержанность, в чем-то даже зажатость, а
с другой — страшился разрушить ореол, созданный пропагандой: вместо
высокого, широкоплечего русского военачальника и ученого — только поэтому
Вождя — люди увидят рябого, плешивого, маленького человека с прокуренными
зубами, седого-и малоподвижного, страшащегося, что его может окружить тесная
и душная толпа незнакомых ему людей.
Назавтра Александров заметил свою папку точно на том же месте; решил, что
Сталин не прочитал; тот, увидев взгляд академика, усмехнулся:
— Как-нибудь в другой раз прогляжу... Спасибо... Можете взять, не было
времени...
...По прошествии четырех лет Александров убедился, что Сталин эту папку с
рецептами "как делать фюрера" прочитал. Поскольку его последние встречи с
народом состоялись в конце двадцать девятого, когда он выехал в Сибирь во
время трагедии с хлебозаготовками, пришло время дать новую пищу для
разговоров: для этого поэту Долматовскому позволили напечатать поэму о
поездке Вождя на фронт, к солдатам, — рассчитано на интеллигенцию; в
Понырях и Орле, предварительно нашпигованных охраной, Сталин прошелся по
улице возле станции, где работали строители: назавтра об этом знала вся
Курская железная дорога; на шоссе из Сочи в Гагру шофер его машины
остановился возле мальчика (отдел охраны заранее подобрал русского, Колю
Саврасова; грузина, абхазца или армянина — их возле Адлера много --
решительно отвели); в тот же день ликовало все Черноморское побережье.
Во время отдыха на своей скромной маленькой дачке возле Сухуми (всего
семь комнат, кинопросмотровый зал и бильярдная) Сталин зашел в один из
трехэтажных домов, где жила охрана, и, не обращая внимания на вытянувшихся
по стойке "смирно" майоров и полковников, спустился в подвал, вспомнив, что
туда покидали всю библиотеку, после того как сначала Троцкий, а потом
Бухарин были выведены из Политбюро.
Провел он там часа два, не меньше; сидел на краешке какого-то скрипучего
ящика, перечитывая Троцкого; испытывал при этом непонятное самому ему
чувство снисходительно-сострадающего восхищения стилем "врага-брата". Нашел
бухаринский томик, написанный в двадцатом: "Экономика переходного периода";
тогда Врангель и Сла-щев бросили клич: "Красных в плен не брать — земли
нет! Вешать вдоль дорог без суда!" Именно он, Сталин, первым позвонил
Бухарину: "Великолепная работа". Ленин чуть покритиковал, но в общем-то
одобрил работу "красного академика"; Троцкий усмехнулся: "Играем в
якобинство? Ну-ну! Пора бы думать о металле и железных дорогах, кои наши
революционные "троглодиты" предлагают разрушить, поскольку их строили
буржуи..."
...Вернувшись к обеду, сделал замечание начальнику охраны Власику: "Стоит
ли держать мусор в доме? Молодые офицеры не знают истории нашей борьбы,
начитаются без подготовки — черт знает что может в голову прийти..."
Той же ночью библиотеку погрузили на полуторки, вывезли в лес, облили
бензином и сожгли.
Именно тогда он и подумал вновь: "Скоро стукнет семьдесят, а где мои
теоретические работы? У Троцкого пятьдесят томов, у Бухарина было чуть ли не
двадцать, а что у меня? Подоспело время готовить цикл теоретических трудов,
где будут расставлены все точки над i. На смену Идеи интернационала должна
прийти доктрина Держав-ности".
Он любил думать впрок, не терпел спешки, своего любимца Мехлиса осаживал
прилюдно: "Это ты в своем кагале кипятись и отдавай команды, мы, русские,
любим неторопливую, солидную обстоятельность, запомни".
На торжествах, когда весь мир гулял его день рождения и Москва была
иллюминирована ярче, чем на Перво-май, он, слушая бесконечные речи о великом
вожде, гениальном, стратеге, лучшем друге, выдающемся ученом, брате и
соратнике Ленина, поднявшем на невиданную высоту его учение, несколько
рассеянно оглядывая многочисленных гостей из-за рубежа, что привезли ему
множество подарков, на какое-то мгновение отключился; надоела аллилуйщина;
как чисто и высоко было в нашем храме в Тбилиси, как прекрасен был хор,
когда мы возносили слова господу и купол вбирал их в себя, давал им новое,
иное звучание, отдельное от нас, сопричастное с вечностью, а не с бренной
плотью...
Глядя на затылок очередного оратора, бритый под скобку .(чистый
охотнорядец, читал, не отрываясь от бумажки, написанной в Агитпропе и трижды
утвержденной на Оргбюро, Секретариате и Политбюро, наверняка какой-нибудь
дрессированный мужик из колхоза), Сталин вдруг явственно услышал голос отца
Георгия, который говорил им, замеревшим в зыбком восторге семинаристам,
литые, значимые Слова, а не дребедень, что болтают в этом зале: "Вначале
было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог. Оно было вначале у Бога.
Все через Него начало быть, и без Него ничто не начало быть, что начало
быть..."
Неожиданно для всех Сталин поднялся — как всегда норовил устроиться один
где-нибудь в четвертом ряду президиума, поближе к выходу, — и, балансируя,
на цыпочках, стараясь не мешать оратору, покинул зал.
Он вошел в комнату, где были накрыты столы с бутербродами, водкой,
минеральными водами, вином и коньяком, не обратив внимания на вытянувшихся
официантов и нескольких членов президиума, вышедших перекурить,-- сидели уже
третий час, а конца и краю чествованию не видно.
Ни к кому не обращаясь, Сталин спросил, где телефон; официант и
подбежавшие офицеры личной охраны повели его к маленькому столику; он снял
трубку, набрал три цифры, но услышал гудок и одновременно голос помощника
начальника личной гвардии:
— Товари
...Закладка в соц.сетях
