Жанр: Детектив
Межконтинентальный узел
...орый
живет не в безвоздушном пространстве! В каждой съемочной группе существует
партийный коллектив, профсоюз, глаз хватает! Сняли быстрее, экономнее -
оставшиеся деньги разделите на премию. Как между членами группы, так и
среди аппарата студии. Это все очевидно, как мычание.
- Так отчего не мычим?
- Боязнь поступка... Откуда ж взяться инициативе?!
- Но сейчас-то мы постоянно подталкиваем к ней, Митя!
- А закон? - чуть не застонал Степанов. - Где закон, который бы отменил
п р и в ы ч к и?! Любой хозяйственник требует гарантий. "Правду" читаешь?
То-то и оно.
Кто более всего рискует? Тот, кто работает инициативно. Нашим
бесчисленным "главначпупсам" инициатива стоит поперек горла. А пока мы их
не порушим авторитетом разрешающего закона, обречены на то, чтобы
топтаться на месте. Нужен закон, Виталя, - убежденно, с болью, повторил
Степанов. - "Ты, директор завода, можешь то-то и то-то, но тебе запрещено
то и то". Тогда дело покатится! Но если только графы запретов снова не
окажутся трехзначными, - горазды мы на то, чтобы "тащить и не пущать"...
На Западе именно этим корят социализм, хотя прекрасно знают, что выражение
это пришло в нашу повседневность из русской литературы прошлого века... А
нынешние литературные плакальщики ноздрями трепещут: "Раньше было все
прекрасно, ура, наши традиции величавы!" Разные у нас были традиции! И
глаза на это закрывать чревато бедами: врач, который не хочет видеть
болезнь, - преступник.
- Пессимист ты, Митяй, - вздохнул Славин.
- Если бы... Пессимисту - хорошо, у него заранее на все ответ: "Э, что
бы ни делали, ничего не выйдет..." А я верю, что выйдет, понимаешь?
Верю... Но сердце рвет из-за тех глупостей, которые творят люди, рвущие на
груди рубаху: "Я - патриот; поднатужимся, наляжем!" А может, и не глупость
это, а саботаж? Не знаю... Ты когда-нибудь ходил по районам наших
новостроек после одиннадцати вечера?
- Нет.
- Походи. У Главмосстроя с филенкой туго, двери тоненькие, все
слышно... Ты обрати внимание на то, какую музыку в квартирах играют...
Джаз Виллиса Канновера... "Голос Америки" именно в одиннадцать начинает
его крутить, как раз когда наше телевидение норовит всех без исключения
трудящихся - как в детском саду - уложить в кроватки... Итак, ящик
выключен!.. По радио передают классическую музыку; дансингов в городах
нет; клубы уже закрыты в ресторан - не водку жрать, а потанцевать под
хороший оркестр и кофе попить - нельзя, в десять кончают пускать... А
"Голос" именно в это время дает пять минут джаза и минуту информации, да
еще какой... Есть люди-совы, Виталя, а есть петухи. Одни поздно ложатся,
другие рано, а мы всех под один гребень... Посчитали б, сколько в Москве
рабочих со скользящим графиком, кто домой со смены приходит в восемь
вечера, а завтра ему на завод только к часу... Ну не хочет он спать! Не
хочет!
Молодой он! Ему двигаться надо, веселиться, не все ж книге прилежны,
увы... Нет, никто эту проблему - с точки зрения социологии - не изучает...
Да разве одну эту? Возьми другое: ты занят, и я занят... А надо купить
билет на самолет...
Значит - с нашими-то очередями, - день потерян. А если организовать
службу посредников? Как это сделано во всем мире?! Нет, трать
государственное время, только б тот, кто облегчит тебе жизнь, а
государству сэкономит миллионы рабочих часов, не заработал лишнюю десятку
- "стяжатель"! Эхе-хе-хе! Читал, как обрушились на молодежь за то, что она
иностранные майки носит с чужими флагами и мордашками французских
кинозвезд? Нет, чтобы травить наших текстильщиков за то, что своих звезд
экрана не пропагандируют, свой флаг на майках и своего Гагарина не рисуем,
- так нет же, опять-таки воюют со следствием, а не с причиной...
Только придурок не купит свое, если оно лучше иностранного...
Славин потянулся с хрустом:
- Что сейчас пишешь?
- Я - накануне, Виталя, только поэтому сейчас с тобой и сижу... Когда
начну - уйду в подполье. Я и машинка, нет ничего прекраснее, ей-богу...
Славин посмотрел на часы:
- Не опоздаешь?
- Нет.
- Будешь писать только из Женевы?
- Хочу поездить.
- Но главная цель командировки - переговоры о вооружениях?
- Да, - ответил Степанов. - Так записано в решении...
- Я тебя отвезу в Шереметьево.
- Спасибо... Ирину поцелуй, когда прилетит... Кто-то из французов очень
верно сказал: "Каждое расставание - это немножечко смерть..."
Сладость свободного сочинительства-I Закончив изучение архивов,
документов Библиотеки конгресса и материалов, опубликованных в "Ньюсуик" и
"Форин афферз" о скандальной схватке ракетостроительного концерна Сэма
Пима авиационной корпорацией Джозефа Летерса, режиссер и сценарист Юджин
Кузанни работал теперь дома один. Сын переехал к подруге. По ночам, когда
Голливуд засыпал и лишь стрельчатая листва громадных пальм, устремленных в
провальную жуть черно-атласного неба, шелестела, словно тоненькие
металлические стружки, которые сбрасывали с бомбардировщиков ВВС США во
Вьетнаме, чтобы вызвать помехи на радарах противовоздушной обороны.
"Хороший образ, - подумал Кузанни, - можно использовать в монтаже;
спокойствие ночного Голливуда, одиночество, становящееся привычным,
металлический шелест пальмовых стрел в темноте; встык - такой же звук над
Вьетнамом; пейзажи даются на такой же, как здесь, тишине, а потом экран
должен взорваться от свистящего рева турбин сверхзвукового
бомбардировщика, а после ландшафт исчезнет, поднятый в небо взрывом
многотонной бомбы, черной, пахнущей шлаком, безжизненной пылью; на
медленном оседании сожженной земли пойдут титры фильма; когда гарь и дым
развеются, я покажу иной ландшафт, наш юг, Сан-Диего, безмолвную
устремленность баллистических ракет; словно корабли инопланетян, стоят они
в скальной пустыне - безнадежность лунной поверхности, тишина, абсолютная,
шершавая тишина, и нет уже шелеста пальм, ощущение тотальной, безнадежной
в ы ж ж е н н о с т и планеты..."
Кузанни взял свой маленький, карманный диктофон - работал только с ним,
знай себе наговаривай то, что я в л я е т с я перед глазами и явственно
слышится в ушах, - еще раз посмотрел на фото сына; какой прекрасный был
парень еще год назад, единственный друг, господи, как сложна жизнь наша,
и, поднявшись из-за стола, начал неторопливо ходить по кабинету, окна
которого выходили в сад; сценарий своего фильма он диктовал так, словно бы
видел на экране все, о чем говорил:
- Весна восемьдесят пятою, Нью-Йорк, биржа... Тяжелый, постоянный,
тревожный гул голосов; на огромном бело-красном электронном табло
пульсирует экономическая жизнь страны, которая выражена в цифрах,
означающих взлеты и падения акций ведущих корпораций. За этими точечными
взлетами пунктов специалисты сразу же видят разорение одних, счастье
других, надежду третьих.
На табло резко возникают цифры стоимости акций "Авиа корпорейшн";
зафиксировано падение еще на два пункта; взрыв оживления среди
присутствующих пугает жесткой немедленностью реакции биржевых маклеров.
Дейвид Ли - президент "Мисайлс индастри" ["Ракетная индустрия"], -
наблюдая за тщательно просчитанным сумасшествием биржи, обернулся к
спутникам:
- По-моему, после этого сэру Питеру Джонсу не подняться.
И быстро двинулся к выходу. Он шел мимо кабин, где сидели маклеры,
связанные прямыми телефонами со своими компаниями и клиентами, мимо тех
закутков, где обосновались журналисты и, улыбаясь, слушал их быстрые,
кричащие сообщения:
"Компания, созданная сэром Питером, зашаталась"; "Самолеты Питера
Джонса не нужны больше нашим ВВС?"; "Сегодняшнее падение акций на бирже
свидетельствует о кризисе политики сэра Питера!".
Этот же день, три часа спустя.
...Техас, маленькое ранчо миллиардера Питера Джонса - президента "Авиа
корпорейшн". Около конюшни - телевизионные установки, где толпятся
репортеры газет и фотокорреспонденты; идет съемка вывода коней, их
объездки.
Когда увели танцующего каурого жеребца, из конюшни вразвалочку появился
ковбой:
- А сейчас наш главный сюрприз: трехлеток Виктори, подарок сэру Питеру
от принца Фарука.
На Виктори выехал сам сэр Питер, кряжистый седой старик, чем-то похожий
на Жана Габена - в потрепанных джинсах, клетчатой, красно-белой рубахе и
замасленной широкополой техасской шляпе.
- Как конь, ребята? Хорош? - улыбнулся Питер Джонс журналистам.
Первый корреспондент:
- Почему принц Фарук подарил вам этого коня?
- Видимо, потому, что любит нашу страну. Второй журналист:
- Тогда он должен был подарить этого жеребца президенту...
Питер Джонс усмехнулся:
- Он и подарил его президенту.
Второй журналист:
- Олицетворяете Штаты с Вашей корпорацией?
- Не навязывайте мне модель ответа, дружище.
Третий журналист:
- Надеетесь быть переизбранным президентом "Авиа корпорейшн" на третий
срок?
- Это не моя забота. Это решает собрание акционеров. Я из породы тех
стариков, которые подчиняются воле большинства. Если акционеры пнут меня
коленом под зад, я уйду. Если же попросят остаться, что ж, останусь.
Первый журналист:
- В истории нашей страны президентом - я имею в виду Штаты, а не
корпорацию - на третий срок был избран только один человек, Франклин
Делано Рузвельт.
- Мы бы его провели и на четвертый срок, а вот я на четвертый срок не
рассчитываю.
Третий журналист:
- Сегодняшнее падение акций вашей корпорации на бирже грозит какими-то
последствиями?
Питер Джонс похлопал коня по шее:
- Ответь этому парню, коняга. Ответь ему во весь голос. Мне нельзя -
обвинят в неуважении к прессе.
Первый журналист:
- Правда ли, что вы ненавидите президента компании "Мисайлс индастри"
Дейвида Ли?
Сэр Питер сокрушенно покачал головой:
- Дейвид Ли - мой друг, молодой, умный, верный друг! Я бы мечтал, чтобы
именно он закрыл мне глаза, когда сдохну. Спасибо, ребята! Не пишите о
моем коне плохо, других таких больше не будет.
Питер Джонс приветливо помахал журналистам рукой, улыбнулся, въехал в
конюшню; ковбои быстро закрыли дверь; осторожно сняли с седла сэра Питера;
лицо - пергаментное, желтое, веки судорожно сжаты.
...Тот же день, парк Токсидо, близ Нью-Йорка.
Огромный "кадиллак" Дейвида Ли въезжает в сад, окружающий его дом на
берегу озера. Навстречу Дейвиду бегут его дети - семилетняя Джуди и
пятилетний Дик.
Поднимая детей на руки, он - счастливый, сильный - несет их к бассейну,
быстро раздевается, толкает детей в воду, прыгает сам; барахтаются,
веселятся, кричат.
К бассейну подошла Мэри, личный секретарь Дейвида Ли:
- Дэйв, на проводе Бонн, будете говорить?
- Кто звонит?
- Генерал Том Вайерс.
- Этот нужен. Переключите аппарат на бассейн и лезьте к нам, будем
хулиганить вчетвером.
Дейвид Ли подплыл к телефону, снял трубку:
- Здравствуйте, Том, рад вас слышать. Как погода в Европе? Туман и
дождь?
Бедные, бедные... Значит, самолеты не летают? - Он рассмеялся. -
Слушайте, Том, видимо, дня через два вам позвонит сэр Питер Джонс. Будьте
с ним так же открыты, как со мной. Я загнал его в угол, он шатается, надо
подтолкнуть... Мы встретимся с ним послезавтра в Сан-Диего, на испытаниях
моих ракет, я пригласил и его, пусть злится...
Мэри, переодевшись, прыгнула в бассейн, подплыла к Дейвиду, поднырнула
под него и начала целовать его ноги быстрыми пузырчатыми поцелуями.
...Сан-Диего, испытательный полигон ВВС США.
Сэр Питер Джонс неотрывно наблюдает за торжественной, неземной уже, а
причастной космосу ц е р е м о н и е й запуска нового типа
межконтинентальной ракеты.
Вокруг Питера Джонса, припавшего к окуляру телескопа, замерли офицеры и
генералы, наблюдающие рождение новой звезды. Чуть в стороне, окруженный
толпой военных, стоит Дейвид Ли; объяснения, которые он дает, исчерпывающе
кратки:
- Затраты на производство наших космических ракет лишь на первый взгляд
кажутся астрономическими. Вложив семь миллиардов долларов в реализацию
нового ракетного проекта, мы - в стратегическом плане - не только разденем
Советы, но и не будем зависеть от нефти, которая, увы, есть кровь авиации,
не правда ли сэр Питер?
Питер Джонс медленно оторвался от телескопа, улыбнулся:
- Я приехал, чтобы аплодировать твоему успеху, Дейв, Я восхищен и
разбит, старой перечнице пора на свалку.
Подойдя к Дейвиду Ли, старик крепко обнял его; потом, обернувшись к
одному из офицеров, тихо спросил:
- У вас нет горячего чая?
- Мы пьем только холодную воду, сэр, здесь так жарко.
...Питер Джонс кивнул и направился к выходу из бункера. Рядом впереди и
сзади, тенями двинулись его телохранители.
Он вышел в ночную жару космодрома, прислушался к доверчивой песне
цикад, сел в старомодный "роллс-ройс" и помахал рукой провожавшим его
офицерам; красные фонари бронированного автомобиля сэра Питера
стремительно растаяли в ночи, словно бы их и не было.
Открыв дверцу вмонтированного в спинку сиденья шофера шкафчика, сэр
Питер выдвинул два телефона - белый и красный. Сняв трубку красного, он
попросил телефонистку на далекой международной станции:
- Пожалуйста, накрутите мне Бонн, моя прелесть, штаб-квартиру генерала
Тома Вайерса; затем государственный департамент, отдел Восточной Европы,
мистер Харви Джекобс; после этого Пентагон, генерал Киркпатрик. Если его
нет на месте, соедините с номером девятьсот семьдесят три сорок два
восемьсот сорок семь; потом мне нужен помощник министра здравоохранения
Лодж, Вашингтон, дистрикт Колумбия, домашний номер семьсот двадцать семь
восемьсот сорок четыре пятьдесят пять, и, наконец, Нью-Йорк, двести
двадцать восемь сорок три пятьдесят девять, профессор Томас Бинн.
Питер Джонс достал из кармана пиджака две капсулы с лекарством, бросил
в рот; телохранитель протянул ему плоскую бутылку.
- А горячего чая у нас нет? - спросил Джонс. - Обыкновенного горячего
чая?
- Мы загрузились холодными напитками, сэр.
Сэр Питер Джонс откинулся на спинку сиденья, смежил веки: лицо
совершенно больное, не похоже на то, каким оно было десять минут назад, в
бункере.
Зазвонил белый телефон. Телохранитель снял трубку, выслушал абонента,
протянул сэру Питеру:
- Государственный департамент.
Питер Джонс кивнул, протянул слабую руку, взял трубку ледяными пальцами.
Говорить начал, однако, бодро и весело:
- Здравствуйте, Харви, вас тревожит старая кляча Джонс. Не найдете для
меня минут тридцать завтра утром, от десяти до одиннадцати? О'кэй. Спасибо.
Новый телефонный звонок; телохранитель, что сидел рядом, негромко
пояснил:
- Профессор Бинн.
Сэр Питер кивнул:
- Доброе утро, дорогой Бинн. У вас уже утро, не так ли? Я славно
поработал, но боюсь, что не успею вернуться к двум часам, как
договорились, - все-таки шесть часов л„та. Не рассердитесь, если я
заявлюсь под ваши рентгены к пяти? Спасибо.
Нет, нет, не тревожьтесь, чувствую себя прекрасно.
Джонс снова откинулся на мягкую кожу сиденья, тихонько застонав;
телохранители молча переглянулись.
- Здесь где-нибудь есть аптека [В США аптека часто одновременно и бар,
и маленький универсальный магазин]? - спросил сэр Питер.
- Все медикаменты в машине, сэр, - ответил телохранитель.
- Я спрашиваю, - тихо повторил Питер Джонс, - по дороге на аэродром
есть какая-нибудь аптека? Маленькая провинциальная аптека, где дают
чертовы бутерброды и торгуют горячим чаем?
...Маленькая придорожная аптека на бензозаправочной станции.
Сэр Питер вышел из туалета, прополоскал рот теплой водой из-под крана,
вернулся в уютное, совершенно пустое помещение аптеки-бара, сел за
цинковую стойку, улыбнулся фиолетовому негру в униформе "Тексако" и
спросил:
- У вас есть горячий чай? Очень горячий чай?
- Кофе, сэр, - ответил негр. - У нас здесь мало кто пьет чай.
- А если я не люблю кофе?
- Очень сожалею, сэр, но здесь нет чая.
Джонс показал телохранителю глазами на музыкальный ящик. Тот опустил
монету и нажал кнопку. Он знал, что любит хозяин. Зазвучала грустная песня
Чарли Чаплина.
А в машине пронзительно зазвонил красный международный телефон; один из
телохранителей подошел к Джонсу, который бессильно обвис на стойке:
- Бонн, сэр. Генерал Том Вайерс.
- Пусть переключат на этот аппарат, - шепнул сэр Питер, - Какой здесь
номер? - спросил телохранитель негра.
- 9742-582, сэр, - ответил тот.
Телохранитель неслышно сорвался с места.
- Как тебя зовут? - спросил Джонс негра.
- Меня зовут Джо Буэд, сэр.
- У тебя красивое имя.
- О да, сэр.
На стойке затрещал телефон; негр схватил трубку:
- Аптека-бар "Сладкая тишина" слушает.
Питер Джонс страдальчески хмыкнул, покачал головой; телохранитель
вырвал у негра трубку и протянул хозяину.
- Здравствуй, Том, - прежним, бодрым голосом проговорил сэр Питер. - Я,
видимо, разбудил тебя? Прости, но мне нужно чтобы ты завтра же вылетел
сюда со всеми материалами. Ты понимаешь меня? Не совсем? Так вот, наш
молодой друг включил счетчик. Мы проигрываем темп. Я жду тебя, Том.
Питер Джонс протянул телохранителю трубку. Тот опустил ее на рычаг.
- Дай-ка мне стакан крутого кипятка, сынок, - попросил Джонс негра.
- У нас нет чистого кипятка, сэр. У нас только горячий кофе.
Джонс вздохнул; телохранитель помог ему подняться; шаркая ногами,
старик пошел к своей огромной машине, провожаемый грустной песней Чарли
Чаплина.
...Поддерживаемый под локоть телохранителем, Питер Джонс опустился на
сиденье машины, и в это как раз время зазвонил белый телефон.
Телохранитель снял трубку, выслушал говорящего, прикрыл мембрану ладонью:
- Помощник министра здравоохранения мистер Лодж, сэр. Питер Джонс молча
протянул руку к трубке:
- Дорогой Кони, здравствуйте! Нет, я звоню с юга. О-о, чувствую себя
прекрасно!
Слушайте, поскольку вы пропустили два заседания нашего совета
акционеров, я начну против вас драку. Или же найдите для меня время утром,
вместе позавтракаем. О'кэй? Спасибо. Встретимся в Бернc-Хаузе.
...В ресторане Бернс-Хауз было тихо и пусто, всего два гостя - помощник
министра здравоохранения Кони Лодж и сэр Питер.
- Кого это должно убедить, сэр Питер? - задумчиво спросил Лодж,
выслушав старика.
- Это должно испугать, Кони.
- Опять-таки - кого?
- Общественное мнение.
- Общественное мнение делают, сэр Питер. И на удар, который мы обрушим
на Дейвида Ли, его "Мисайлс индастри" ответит встречным ударом.
- Бесспорно. Только когда? Фактор времени за нами, да и потом им
труднее пугать людей, чем нам. Я и наша корпорация - это самолеты. К нам
уже привыкли, самолеты сделались бытом. А ракеты, которые заражают
окружающую среду особенно в южных штатах, я подчеркиваю - в южных штатах
особенно, - такое не может не содействовать рождению страха.
- Думаете, это помешает "Мисайлс индастри" получить семь миллиардов
долларов в конгрессе?
- Вряд ли. Однако это поможет нам получить не меньше. Мы обязаны думать
о будущем: тень в пустыне создают саженцы, которым год от роду. Создать
тень, - сэр Питер усмехнулся, - аналогично понятию бросить тень, в нашем
жестоком деле, во всяком случае. Если вы сможете сориентировать серьезных
ученых на такого рода кампанию страха, мои газеты выпустят залп против
Дейвида ди. Немедленно.
- Необходимо выступление двух-трех сильных научных обозревателей, сэр
Питер, - задумчиво откликнулся Лодж. - Нужны звезды, м эти звезды должны
так и т а к о е рассказать Америке - и не одним лишь южным штатам, на
которые вы всегда ставите, но и северным тоже, - что новая ракетная
индустрия Дейвида Ли может принести нашей стране, чтобы люди содрогнулись
от ужаса. Лишь получив повод такого рода, я смогу начать официальное
расследование.
Во весь экран - огромное сердце Питера Джонса.
Профессор Бинн оторвался от рентгеноскопа, взглянул на коллег:
- Он обречен. Он может умереть сейчас, здесь, на столе.
- Странно, что он еще ходит. У него лоскуты, а не сердце. Сколько ему?
- спросил один из собравшихся на консилиум.
- Восемьдесят. Как вы относитесь к операции на митральном клапане? -
ответил профессор Бинн.
- Сколько он стоит?
- Не менее трехсот миллионов. Впрочем, никто этого не знает точно. Но
если его выберут на третий срок, он будет стоить миллиард, в этом я не
сомневаюсь.
- Выберут его или не выберут - какая разница: он проскрипит полгода.
Это максимум.
Бинн отошел от рентгеноскопа к селектору, стоявшему на белом столе,
выключил страшную пульсирующую фотографию старческого сердца, нажал кнопку
селектора - прямая связь с другим кабинетом, где на хирургическом столе
под рентгеном лежал Джонс, - и сказал:
- Одевайтесь, Питер, мы идем к вам.
- Могу я попросить горячего чаю, Бинн?
- Можете. По-прежнему ничего не болит?
- Нет. Ну а если честно: как мои дела?
- Все нормально, Питер. Но бой против Мухаммеда Али вы не выдержите.
Питер Джонс усмехнулся:
- Это меня не волнует. Я его куплю. Он упадет от моего удара в первом
раунде. Я ведь стою триста миллионов или вроде этого, не так ли?
Стремительно-испуганные взгляды профессоров; глаза всех Устремлены на
кнопки микрофонов селекторной связи с соседним кабинетом.
Бинн усмехнулся:
- Я не вру моим пациентам, коллеги. Я их злю. Именно это придает им
импульс силы... Да, я позволил ему услышать ваши слова... Для других это
может быть шоком, а для сэра Питера всего хорошая психотерапия... Пошли,
он ждет...
"Верьте первому впечатлению, но при этом вчитывайтесь в каждое слово
документа"
С л а в и н изредка бросал на профессора Иванова быстрые взгляды,
особенно в те моменты, когда тот неторопливо просматривал свои записи,
сделанные на маленьких листочках плотной, чуть желтоватой бумаги. Крупная
голова несколько асимметричной формы казалась вбитой в крепкие плечи - так
коротка была его мясистая шея, покрытая бисеринками пота; в зале, где шла
защита диссертации соискателем Макагоновым, было душно, но не настолько,
чтобы так уж потеть (видимо, крепко пьет, подумал Славин). Говорил
профессор к о м а н д н о, порою раздражался чему-то, одному ему
понятному, и тогда его голос, и без того тонкий, срывался на фальцет.
- Все мои критические замечания, - продолжал Иванов, - которые я не мог
не высказать, ни в коем разе не меняют позитивного отношения к работе
соискателя.
Мы наработали порочный стиль: если уж хвалить, то, что называется,
взахлеб, чтоб ни одного слова поперек шерстки: ура, гений, люди - ниц! Не
верю я такой похвале! За ней угадывается неискренность, а в конечном счете
полнейшее равнодушие к делу... Жаль, что в нашем ученом совете такого рода
настроения по-прежнему бытуют... Как и все мы, я глубоко уважителен по
отношению к Валерию Акимовичу Крыловскому: патриарх, всем известно... Но
зачем же, - Иванов обернулся к председательствующему, - объявлять
выступление Валерия Акимовича с перечислением всех его званий, лауреатств
и титулов? Зачем это трясение золотом прилюдно?! Что это за византийщина
такая?! А между тем работу соискателя, столь нужную оборонной технике,
мурыжили два года! Пока собрали все мнения, утрясли планы, разослали
рецензентам... Два года вон! Я извиняюсь перед соискателем за эту замшелую
дремучесть процедуры вхождения в науку и прошу его, как человека молодого,
не битого еще, не впадать в равнодушный пессимизм. Жизнь - это драка.
Увы. Особенно в науке. Пора научиться угадывать таланты, а не строить
для них специальную полосу бега с преодолением препятствий. Что создает
спортсмена, то губит ученого. Я поздравляю соискателя: он сказал свое
слово в науке. Это не перепев знакомых истин, не собрание чужих цитат и
схем, это - новая идея, браво!
...Инспектор управления кадров долго листал личное дело Иванова, потом
закурил "Приму" и задумчиво заметил:
- Знаете, товарищ Славин, честно говоря, этого человека я не понимаю...
Да, все говорят, талантлив, да, пашет за двоих, но моральный облик...
- То есть?
- С женою не живет, снимает где-то квартиру, женщины вокруг него
вьются, как мошкара; застолья, тяга к светской жизни, понижаете ли: зимой
горные лыжи, летом водные, заигрывание с молодыми, кто только-только начал
делать первые шаги в науке... А выступления на собраниях? Крушит вс„ и
всех, как слон в лавке, никаких авторитетов... А ведь ему не сорок, а
пятьдесят семь, пора б остепениться...
Славин осмотрел кадровика: в черном костюме, галстук тоже черный,
повязан неуклюжим треугольником; рубашка туго накрахмалена, поэтому -
из-за августовской жары - воротничок подмок, казался неопрятным, каким-то
двуцветным, бело-серым.
Смешно, подумал Славин, отец рассказывал, как в конце двадцатых за
галстук чуть ли не исключали из партии как буржуазных перерожденцев, а
сейчас на тех, кто без галстука и жилета, смотрят как на хиппи. Времена
изменились!
- Почему Иванову не подписали характеристику на выезд в Венгрию, на
конгресс по радиоэлектронике? - спросил Славин.
- Потому что выговор с него еще не снят.
- За что?
- За грубость и бестактность по отношению к коллеге по работе.
- А в чем выразилась эта грубость?
- Он сказал своему начальнику, что видит в нем фанфарона и
беспринципного приспособленца... Заявил об этом публично...
- В связи с чем?
- Я там не был, товарищ Славин... Рассказывают, что профессор Яхминцев,
да, да, начальник отдела, выступил против того, чтобы в нашем центре
защищал свою диссертацию Голташвили, молодой сотрудник, Автандил
Голташвили...
- Тема интересная?
- Говорят, интересная, но сам этот Голташвили фрукт, я вам доложу...
Костюмы носит только американские, разъезжает на "фольксвагене", изволите
ли видеть, курит только эти, как их, зеленые такие, воняют мятой...
- "Салем", - вздохнул Славин. - Сигареты с ментолом?
- Верно, - ответил кадровик и тоже как бы заново присмотрелся к
Славину, сделал это нескрываемо, как-то по-торговому оценивающе...
- По одежке встречаем, - заметил Славин. - Если он ворует этот самый
"Салем" или у фарцовщиков покупает - накажут, а коли по закону - какое
наше дело? Каждый сходит с ума по-своему... Да и потом "Салем" вкуснее
наших сигарет, у нас не табак, а средство для мора паразитов.
- Вы знакомы с ним, что ль? - настороженно спросил кадровик.
- Пока нет. Почему, кстати, вас это интересует?
- Потому что он ваши слова повторяет...
- Значит, думает, - сказал Славин. - Вернемся к бестактности Иванова п
...Закладка в соц.сетях
