Жанр: Детектив
Повести 1-24.
... когда мы можем не ударить в грязь
физиономией перед лицом наших американских друзей. Сейчас четыре часа. Вы
поедете в генеральный штаб генерала Бигбосса, чтобы ввести его в курс дела и
принять превентивные меры, вызванные серьезностью...
И чешет дальше, на сколько хватает глаз. Если у вас имеются для продажи
точки с запятой, пришлите образец Старику, в их отсутствии его главный
недостаток!
Все это заканчивается пожатием руки.
Пинюш и Берю стоят у лифта, как два ствола на лафете.
- Ну и как? - спрашивают они дуэтом.- Ты подал прошение об отставке?
- Еще нет, мои милые. Вы прекрасно знаете, что без Сан-Антонио это
уважаемое заведение захиреет. Клиенты станут обращаться к другим.
- Короче, ты запудрил ему мозги! - делает вывод Толстый.
- Что-то в этом роде. Тепленького отправили?
- Да.
- Хорошо. Сейчас предупредите саперную службу. Пусть они срочно пришлют
сюда трех специалистов по фейерверкам и ждут моих указаний, ясно?
- При чем здесь фейерверки? - спрашивает Пино.- Еще не 14 июля!26
Генерал Бигбосс очень милый человек, белокурый и спокойный, с ясными
глазами и красным лицом. Как только я ввел его в курс дела, он улыбнулся:
- Все это ему не very27 важно! - говорит он.
- Но, мой генерал, вам сообщили, что вчера...
- Yes, но эти попытки очень смешной.
Еще бы! Он переплыл Тихий, высадился во Франции и все прочее, так что
зажигательные бомбы, угрожающие его дому, лишь веселят его.
Он везет меня к себе. Его жилище находится в Вокресоне, в верхней части.
Это уединенное красивое двухэтажное здание. Вокруг хорошо причесанная
лужайка с цветниками Audi alteram partem; с бордюром Deo juvante и изгородью
Corpus delicti, стриженной бобриком.
Здесь нас и находят три сапера. Они привезли свои инструменты
обнаружения, а сопровождающий их Берю привез Пино и литр красного. Все
начинают вкалывать. Тщательно осмотрен каждый квадратный миллиметр. Пока
генерал продолжает забавляться, опустошая бутылку "Чинзано", жилище
осматривается от погреба до чердака. Спустя два часа саперы все отрицнули
(докладывает Берю): в доме нет ни поджигательных, ни подмораживающих бомб,
как нет сострадания во взгляде крокодила. Надо признать очевидным и
убедиться в этом собственными очами, что если опасность покушения и
существует, то грозит она снаружи.
Я нахожу генерала Бигбосса в гостиной, чтобы доложить.
- Have a drink?28-спрашивает он меня по-английски, улыбаясь
по-американски.
- Yes, мой генерал,- отвечаю я ему по-английски, по-французски и садясь
по-турецки.
- Итак, вы говорите, что кто-то пошутил?
- Пока нет, мой генерал. Я скажу это только завтра, если ничего не
произойдет.
Он сначала улыбается, потом начинает хохотать.
- ФБР поставит двух людей снаружи this night29, чтобы вы не беспокоились,
dear30 комиссар.
- Этого недостаточно, мой генерал, разрешите мне организовать все самому?
Он пожимает могучими плечами любителя борьбы.
- 0'кей, если вам это доставит удовольствие! Тогда я завладеваю
трубофоном и требую Старика. Рассказываю этому завершившему эволюцию
одноклеточному организму о бесплодности нашего обыска.
- Что вы предлагаете? - спрашивает он.
- Действовать так, как будто возможна атака снаружи.
- Я тоже так думаю. Итак?
- Итак, мы окружим дом. Две мигалки будут все время патрулировать вокруг
особняка. Тогда мы будем спокойны.
- Чудесно, я дам соответствующие инструкции... Вы, естественно, остаетесь
там?
- Конечно, патрон.
Облегченный, я даю отбой. Генералу пришла хорошая мысль налить два новых
скотча.
- Это будет настоящая крепость, very смешной! - уверяет он, но ржет при
этом слабее.- Поскольку вы остаетесь здесь, вы пообедаете со мной, комиссар?
- Это большая честь для меня, мой генерал. Он отдает распоряжения, в чем,
собственно, и заключается его работа. За окнами медленно сгущается ночь.
Входит денщица, чтобы закрыть ставни и зажечь керосинки. Почему мое сердце
сжимает глухая тоска? У меня такое чувство, будто я запутался в густой
крепкой паутине. Эти люди кажутся всемогущими. К тому же таинственными. Их
действия так неожиданны!
Чем больше я думаю об убийстве Греты, например, тем больше оно мне
кажется странным. Зачем им надо было громоздить такую мизансцену, в духе
Рокамболя, когда они спокойно могли ликвидировать малышку в укромном
владении в Рамбуйе и зарыть в саду на грядке с салат-роменом. А? Вот уж
действительно, мои страдания еще не кончены.
Глава XIII
Что называется, скинуть пару годков
Десять часов вечера. Мы, генерал и я, сообразили небольшой славный
закусон. Если вам скажут, что америкашки ничего не понимают в жратве, просто
пожмите плечами. И все! Не знаю, соображает ли этот человек со звездами в
военной стратегии, но могу вас заверить, в стратегии кулинарной - он один из
первых. Хотите меню? Консоме из птицы. Ризотто из даров моря. Полярка с
эстрагоном. Сыр. Охлажденные фрукты! Все это обильно полито рислингом (с ним
не рискуешь объесться) и деревенской водкой, привезенной с его родины!
Чтобы показать этому организатору парадов, что я парень, с которым есть о
чем поговорить, я повествую ему о своих главных расследованиях - включая те,
что происходили в Америке,- и, увлекшись к концу застолья, я, естественно,
добираюсь до анекдотов.
Я рассказываю ему историю о мсье, которого обманывала жена, потому что он
занимался элефантиазом; о крестьянине, который воспользовался слабительным
вместо поезда; и начинаю рассказ о перипатетичке, остановившей богослужение
во время черной мессы в Новой Гвинее, когда происходит это.
Надо вам сказать, что, перед тем как сесть за стол с этой высокой особой,
ее рост 1.80 без набоек, я проверил готовность полицейского кордона. Вокруг
барака через каждые четыре метра стоит жандарм, вооруженный лампой
электрической, свистком с трелью и пистолетом с запалом. На каждом углу
специалисты установили по прожектору, готовому залить светом весь район при
малейшей тревоге, и, как было предусмотрено Стариком, две полицейские машины
одна за другой с небольшим перерывом прочесывали окрестности. Короче, сквозь
такой заслон не смог бы проскользнуть и угорь, выкрашенный черной краской и
смазанный вазелином.
И все же, повторяю вам, "это" происходит. Блеск, первый класс! Целая
серия мощных взрывов.
Генерал обрывает смех, а я свою глупую болтовню. Мы одновременно встаем;
смотрим друг на друга; бледнеем от изумления; потом с той неукротимой
отвагой, которая сделала Францию страной Жанны д'Арк, а Америку - родиной
Мадам .Женераль мотор, мы устремляемся наружу.
Эта мрачная драма освещает ночь в стиле Жионо, представьте, пламя гарцует
на крыше31. Итак, мертвец сдержал слово. В указанный час произошло покушение
на жилище главнокомандующего атлантическими силами!
Полицейские суетятся с приставными лестницами и попавшими под руку
огнетушителями в ожидании приезда пожарных. Я бросаюсь к аджюдану Повресе,
который жестом и криком командует операцией.
- Что произошло?
- Я не знаю, мсье комиссар. Мы не заметили ничего необычного. Взрывы
произошли неожиданно. Все было спокойно. Машина номер два с прожектором
только что сделала оборот вокруг особняка...
- Они должны были "выстрелить" бомбами,- говорю,- чтобы забросить их с
порядочного расстояния.
- Невозможно, мсье комиссар. Даже с помощью простой пращи они не смогли
бы сделать это, посмотрите, перед горящим фасадом деревья образуют густую
завесу...
- На деревьях никого? Предположите, что кто-нибудь спрятался там утром,
например, и провел весь день?
- Нет, мсье комиссар, я предусмотрел такую возможность, и мои люди
облазили до самого верха каждую липу...
- То есть,- ворчу я,- настоящая загадка?
- Я бы назвал так, мсье комиссар.
- Пришлите ко мне патрульных.
- Сейчас, мсье комиссар.
Он удаляется. С пожаром удается справиться. Появившимся наконец пожарным
нет необходимости разворачивать шланги, чтобы залить потухающие угли. Ущерб
ограничивается заменой части крыши и побелкой стены.
Генерал вернулся в гостиную и закурил длинную, как бильярдный кий,
сигарету. Он задумчив и озабочен. Я украдкой смотрю на него, как карманный
воришка, спрашивая себя, что он может думать о своей французской полиции
генерально (это как раз то слово) и о комиссаре Сан-Антонио в частности.
И тут объявляются два полицейских из мигалки.
- Кажется, в момент взрыва вы как раз только что объехали вокруг
особняка?
- Да, мсье комиссар.
- И вы не заметили ничего необычного? Запоздавшего прохожего, странные
звуки?
- Абсолютно ничего! - подтверждает один из полицейских пылким жестом
отрицания и акцентом из Саоны-и-Лауры! - Я пользовался мобильным прожектором
моего авто (тоже, кстати, мобиль), у которого широкий радиус действия. Все
вокруг было очень спокойно. Я даже сказал напарнику Амбалуа, он не даст
соврать: "Амбалуа, эта ночь напоминает мне ночь моей свадьбы".
Я рассматриваю Амбалуа. Это представитель полицейской элиты: пустой
взгляд, мощные плечи, гнойничковый лишай и алюминиевая бляха за
будущее-прошедшее и ближайшее-последнее.
- Если бы кто-нибудь притаился, например, в кювете,- предполагаю я,- он
бы мог ускользнуть от вашего внимания и, как только вы проехали, мог бы
метнуть зажигательные гранаты в дом.
- Да нет же,- говорит Амбалуа,- вокруг нет никаких канав, потом там
стена... И потом деревья... И потом... И потом е-к-л-м-н!.. Я больше не
знаю, как выразиться.
- Не пролетал ли здесь самолет в ту минуту, когда
- Нет!
Оба сыщика думают про себя, что я начитался книжек Тентена и у меня
поехал чердак. Действительно, я нигде не видел, чтобы самолет бросал
маленькие смешные бомбочки среди ночи на какой-нибудь особнячок. Я сказал
это, чтобы поговорить, мы ведь просто болтаем, не так ли?
- Очень хорошо, спасибо!
Они щелкают каблуками, подносят свои аппараты для ловли шпаны и исчезают.
Генерал растворяется за пеленой голубого, очень душистого дыма. Эти
перекладины от стула - настоящий табак, он привез их прямиком из Ла Хаваны.
- Вы выглядите очень много растерянным, dear? - замечает он.
- Признайтесь, что это сбивает с толку. Вы видели меры предосторожности,
которые были приняты? Это покушение в самом деле необъяснимо, и я спрашиваю
себя, может, мы стали жертвами нового изобретения?..
- Новые изобретения немного разрушительнее,- заверяет Бигбосс, который
немного разбирается (немного trust, потому что он америкашка) в этом
предмете.
Он прав.
- Я очень сожалею, мой генерал. И хочу просить у вас разрешения
удалиться. Разумеется, мои люди останутся здесь.
- О! В этом нет необходимости! - иронизирует высший чин.
Я сыт по горло! Мы заканчиваем шейк-хендом, и я откланиваюсь, как
продавец подержанных машин, которому подсунули каракатицу под видом
последней модели Кадиллака.
Я звоню, чтобы сообщить о своем провале Старику. Пока он еще не успел
проявить свои чувства, я предупреждаю, что с меня хватит и я готов на десять
лет вернуться в группу отборных грудничков. Именно он поддерживает меня,
вместо того чтобы накрахмалить хохотальник.
- Сан-Антонио, когда человек обладает вашими достоинствами, таким
блестящим прошлым и еще более блестящим будущим, он не имеет права
признавать себя побежденным.
Я кладу трубку, в ушах как будто застряли звуки Марсельезы.
На следующее утро, когда я появляюсь в конторе, то застаю Пино, оживленно
беседующего с худым и длинным типом, который, должно быть, хранит свои
ночные рубашки в чехлах от зонтиков.
Мой доблестный коллега представляет.
- Мсье Скальпель, помощник доктора Гнилюша из Института!
Черт! Академик шлет мне курьеров, хотя до моего юбилея еще далеко.
Но худой рассеивает это недоразумение, добавляя:
- ...из судебно-медицинского института. Я протягиваю ему руку, и, к моему
великому изумлению, он сжимает ее, не вскрывая.
- По какому поводу? - спрашиваю я. Он черпает из кармана толстый конверт.
- Доктор Гнилюш произвел вскрытие мужчины, которого вы прислали вчера...
- Кайюка! - говорит Пино.
- Но,- говорю я удивленно,- я не просил делать вскрытие!
- Ах! - бормочет Скальпель.- Доктор подумал... Как бы то ни было, он
обнаружил, что смерть произошла от всасывания цианистого соединения...
- Спасибо за открытие,- скриплю я, полный горечи.
- Он также обнаружил в желудке покойника вот это! И небрежно похлопывает
по конверту.
- Что это такое?
- Листок бумаги...
- Листок бумаги, в желудке?..
- Он проглотил его примерно за час до смерти. Желудочный сок уже начал...
Я уже не слушаю. Нервно вспарываю конверт. В целлофановом пакетике я
нахожу маленький прямоугольник зеленоватой бумаги, который судмедэксперт
постарался развернуть. Печатные буквы различаются еще так же, как и другие,
написанные от руки, но сам текст неразборчив.
Я протягиваю документ Пино.
- Отнеси это в лабораторию, пусть они срочно расшифруют.
- Я вам больше не нужен? - спрашивает Скальпель.
- Нет. Поблагодарите доктора от моего имени, его почин, возможно,
позволит нам покончить с очень запутанным делом.
После того как нитевидный ушел, я делаю несколько гимнастических
упражнений. Честное слово, я чувствую себя помолодевшим лет на десять!
Что называется, поймать ветер в крылья парусов
- Знаешь, кого ты мне напоминаешь? - говорит Пино, наблюдая, как я хожу
взад-вперед, сложив руки за спиной, в передней лаборатории.
- Нет.
- Молодого папашу, который ждет в коридоре роддома, кто же у него
родится.
Я даю ему такую отповедь, которая, несмотря на свою мягкость, заставляет
его моргать глазами.
- Что-то в этом роде. Я спрашиваю себя, это будет мальчик или девочка?
Пино! Какой скверной работенкой мы занимаемся, а?
- Ты считаешь? - лепечет он.
- Ну, давай посмотрим. Мы портим себе кровь из-за вещей, которые нас не
касаются. Мы проводим ночи под открытым небом, получаем плюхи - и без
сахарной пудры! - а иногда и пулю в шкуру, не имея даже надежды заработать
на три франка больше просто потому, что это так!
Он дергает кончик уса, потом сковыривает чешуйки, засохшие в уголках
глаз.
- Что ты хочешь, Сан-А, это как раз то, что называют призванием. Кто-то
становится кюре или врачом, а кто-то военным или депутатом... Это жизнь!
- Она отвратительна! - брюзжу я.- Бывают дни, понимаешь, старик, когда
даже дети не умиляют меня. Я вижу их позже, как будто смотрю через очки,
которые позволяют заглянуть в их будущее. Эти белобрысые сорванцы хохочут,
носятся в коротких штанишках, играют в классики или в космонавтов, а я их
вижу такими, какими они станут в сорок лет, с брюхом и обрюзгшим лицом,
ревматизмами и предписанным режимом, с мыслями от зарплаты до зарплаты и
мерзким взглядом, который оставляет след, похожий на слизь улитки.
- Видно, что ты плохо спал,- утверждает Пино.- Твои нервы на пределе, мой
мальчик!
- Ты что, думаешь, это от нервов?!
- Или желчь! Мы даже не можем себе представить, какое место в нашем
существовании занимает печеночная желчь. Уж я-то знаю, послушай меня. Мой
организм не терпит сардин в масле, алгебраик я, как теперь говорят...
- Аллергик!
- Если хочешь, ну вот, когда я имею несчастье их поесть, на следующий
день так страдаю, что мне хочется избавиться от самого себя!
- Тогда зачем ты их ешь?
- Чтобы проверить,- проникновенно объясняет Пинюш.- Чтобы проверить,
продолжается ли моя алжирия. Мне все время кажется, что она должна пройти...
И каждый раз вижу, нет, она не прошла. Тоска! Любопытно, да?
Появление рыжего избавляет меня от необходимости выслушивать эту
кулинарно-сардино-масляную философию.
Рыжий ухмыляется. Его веснушки сверкают, как велосипедные отражатели.
- Вы знаете, что это была за бумаженция? - вопит он голосом глухопера.
- Нет! - реву я.
- Ладно, раз вы знаете, то скажите! - обиженно говорит он.
Я прижимаю губы к отверстию его микрофона и кричу так громко, как только
позволяют мои голосовые связки:
- Я говорю, что ничего об этом не знаю, долб...!
- Это не доллар,- говорит он.- Это квитанция камеры хранения.
Он добавляет:
- Камера хранения вокзала Сен-Лазар, номер восемьсот восемьдесят семь, я
не смог восстановить только дату, потому что не хватает кусочка.
Он собирается продолжать, но я уже зацепил крыло крестного Пино и тащу
его к лифту, заталкиваю в клеть, влезаю сам, закрываю дверь и, глядя в глаза
Преподобного, произношу:
- Ты видишь, Пино, это был пацан!
У служащего камеры хранения - свободный час, который он использует, чтобы
подкинуть в топку уголька (как говорят машинисты). Уже за пятнадцать метров
догадываешься, что парень любит чеснок, а в двух шагах уверен, что он от
него без ума. Это славный малый с черными усами. A priori, деталь эта может
показаться банальной, и все же я хочу заметить, что, действительно, черные
усы встречаются реже, чем нам кажется. Его усы напоминают рисунок тушью,
выполненный китайским националистом.
- У меня была ваша квитанция на багаж номер восемьсот восемьдесят семь,-
говорю я ему, мило улыбаясь,- но я ее потерял. В любом случае, вот дубликат,
сделанный по всей униформе.
И показываю ему удостоверение сколько-то сантиметров в длину на
столько-то сантиметров в ширину, снабженное моей фотографией и
представляющее меня в качестве (если таковое имеется) легавого.
Парень перестает жевать.
- Надеюсь, меня не собираются впутать в историю с кровавым чемоданом! -
говорит он, откладывая в пыль стеллажа свой сандвич с рубленой свининой
по-овернски.
Он объясняет:
- В тридцать восьмом у меня уже был случай, когда на складе оказалась
разрезанная на куски девчонка. Вы знаете? Оказывается, отчим раскроил ее,
потому что она не хотела уступить его настояниям!
Я нервно пианирую на деревянном прилавке.
- Речь не идет о расчлененной даме. Принесите мне посылочку восемьсот
восемьдесят семь...
Он все же идет за ней вместе со своим сандвичем и черными усами. Минутой
позже он появляется из чемоданных катакомб, неся в руках коробку размером с
картонку для обуви.
- Она небольшая, но тяжелая! - объявляет он. Я взвешиваю предмет в руке.
В самом деле, он весит добрых с десяток кило.
- А если там бомбы? - спрашивает служащий с испугом над и под усами.
- Это очень похоже на правду,- подтверждаю я. Я кнокаю на коробку. Она
имеет застежку с замком и на крышке металлическую ручку, чтобы удобнее было
носить.
Единственное украшение на ней - это ярлык камеры хранения. По нему я
узнаю, что ящик был сдан позавчера. В моей голове раскручивается стереокино.
- Послушай, Пинюш,- говорю я.- Вот что мы сейчас сделаем. Ты останешься
здесь и будешь наблюдать. Я мчусь в контору, чтобы со всеми необходимыми
предосторожностями составить опись содержимого ящика. Освобождаю его и живо
возвращаю тебе. Если кто-нибудь явится, чтобы его забрать (и на этот раз я
оборачиваюсь к едоку чеснока), позвольте ему вас убедить. Вам расскажут
какую-нибудь дурацкую историю, а вы, хотя и лучитесь интеллектом, сделайте
вид, что поверили, и отдайте ящик, ясно?
- Ясно! - произносит потребитель зубков чеснока.
- Что касается тебя, Пинош, ты знаешь, что придется делать?
- Знаю,- цедит Пино,- не беспокойся, я буду следовать за этим типом, как
тень!
Успокоенный, я беру курс на контору, косясь на таинственный ящик, мирно
лежащий рядом на сиденье.
- Ке зако? - спрашивает Берюрье, который изучает иностранные языки.
- Сейчас узнаем,- говорю я, слагая свою ношу на письменный стол
выдающегося сыщика.
Я говорю себе, что было бы благоразумнее вызвать саперов, чтобы вскрыть
ящик, но, в конце концов, если его доверили камере хранения на вокзале
(место, где не особенно церемонятся с вещами), значит, не очень боялись
толчков. Вооружившись своим сезамом, я начинаю ковыряться в замке. Он
прочный, но простой, как проза Вольтера. Для того чтобы найти общий язык с
механизмами, мне нужно не больше времени, чем электронному мозгу, чтобы
умножить скорость корабля на возраст его капитана. Я поднимаю крышку, к
моему большому изумлению, вижу, что она сантиметров десять толщиной, и
начинаю беспокоиться. Под ней вторая крышка или, скорее, прокладка из
пробки, которую я осторожно снимаю. Во время этой работенки мой мотор крутит
на полных оборотах!
- Это что, мороженица? - спрашивает любопытный бойскаут.
Мой острый взгляд погружается в ящик. Нет ничего более унизительного, чем
открыть ящик, уставиться на его содержимое и не врубаться, кто, что, для
чего это такое.
Как в известной загадке: "Что это такое - зеленое, в перьях, живет в
клетке и кричит ку-ка-ре-ку?" Ответ: "Селедка, которую покрасили, вываляли в
перьях и посадили в клетку. А ку-ка-ре-ку - это для того, чтобы вы не
догадались сразу!" В нашем случае вопрос будет таким: "Что это такое -
черное, гладкое с одной стороны, перепончатое с другой, с крыльями, лапками
и похоже на крохотные сложенные зонтики?" Ну? Попытайтесь отгадать,
постарайтесь не спрашивать. Не знаете? Даю вам одну минуту! Начали, да?
Время пошло! Как? Вы говорите, что не стоит? У вас мозговая гипертрофия,
которая изнашивает вашу сердечно-сосудистую систему и разрушает эритроциты?
Хорошо, тогда отдайте ваши мозги зарытой собаке, и, когда она сожрет их, я
сообщу вам ответ по телефону! Хватит? Ну ладно! Эти черные штуковины,
гладкие с одной стороны и т. д., это-дохлые летучие мыши! Чудесно! Должен
сказать, что я был готов ко всему, кроме этого! Если бы я нашел в этом ящике
баночки с медом, подержанные вставные челюсти, череп Луи XIV, когда он был
еще ребенком, невинность Жанны д'Арк, закон Архимеда, ключ к свободе из
кованой стали, все это было бы мне понятно. Но это! Мертвые летучие мыши!
Скажите, для чего?
- Что ты об этом скажешь, Толстый? - бормочу я. Он пожимает плечами, вот
и весь его ответ.
- Эти козявки слишком долго ждали в камере хранения. Но с чем их едят?
Преодолевая отвращение, я цепляю одну из них пинцетом и разглядываю на
свету. Это превосходная летучая мышь. А что? Упитанная, с ужасными крыльями,
настоящая реклама для театра "Гран Гиньон"32.
- Омерзительно! - утверждает Берю.
Чтобы дополнить это отвращение, я опорожняю коробку на его бювар.
Образуется премилая куча летучих мышей. Толстый убегает на другой конец
комнаты, падает на мое вертящееся кресло, как жалкий раненый сокол.
- Ты что, совсем псих?! - протестует он.
- Извини меня,- отрезаю я,- но я должен вернуть тару, по ней плачет
камера (это как раз то слово).
Я выхожу, чтобы вручить ящик посыльному. Заметьте, что я не тешу себя
иллюзиями: дружки Кайюка должны верить, что зверушки на месте. Я уже
убедился, что нельзя оставлять без внимания ни одной мелочи, особенно
чистоту юных дев. Я загружаю ящик и передаю посыльному Лопнодонесси
(корсиканцу), чтобы он отвез его на вокзал Сен-Лазар так быстро, как
позволяет городской транспорт, предоставленный в распоряжение парижан.
Он говорит: "Банко" (большинство корсиканцев говорят на монакском), и
садится верхом на велосипед.
Вместо того чтобы вернуться в кабинет, я поднимаюсь к Старику, чтобы
ввести его в курс дела. Согласитесь, есть от чего заработать головную боль.
В конце концов, не каждый день приходится видеть подобных животных
упакованными, которые к тому же сданы в камеру хранения, как чей-то багаж. В
дорогу отправляют летчиков, в дорогу отправляют мышек, но редко летучих
мышей. В любом случае я первый раз вижу такое.
Я излагаю дедушке дополнительную информацию, он внимательно меня слушает,
потом раздается легкий летучий смешок.
- Черт побери, Сан-Антонио, эти зверушки служили подопытными кроликами.
- Вы думаете?
- Наверняка за этим стоит деятельность какой-то подпольной лаборатории,
где проводятся подозрительные опыты. Надо, чтобы вы ее обнаружили, мой
дорогой друг.
- Я постараюсь, шеф!
Он в прекрасном настроении. Я удостаиваюсь сердечного похлопывания по
плечу.
- Вы на правильном пути, поверьте мне!
- Хотелось бы, чтобы это было действительно так, патрон.
Я покидаю его кабинет в лучах северного сияния, озарившего наши
отношения.
Шагаю по вонючему коридору, который ведет в мой кабинет, как вдруг мой
слух поражают вопли, несущиеся оттуда. Я легко узнаю мощный, вибрирующий от
жира голос Берюрье. От этих криков дрожат переборки. Я бегу. Дверь
распахнута, я теряю дар речи, как сказал бы Франсуа Мориак, если бы здесь
присутствовал хоть один. Мои летучие мышки воскресли и мечутся, как
безумные, вокруг Толстого, цепляясь за его котелок (днем бедняжки слепы, не
так ли?) или ударяясь об оконный переплет. Верю описывает линейкой
фехтовальные мулине и уже прикончил с полдюжины.
- Помогите! - ревет Опухоль.- Помогите, а то эти дряни выцарапают мне
зенки!
Сбегаются сотрудники. Мы вооружаемся шляпами, которые служат как сачки
для бабочек, и наконец нам удается обезвредить эскадрилью. Поле битвы
представляет собой отвратительную картину. Воистину, создавая летучих мышей,
Господь забыл об эстетике. В этот день он перепутал чертежи.
- Отнеси этих ужасных зверей в лабораторию,- говорю я.- Пусть их пока
поместят в соответствующее место! Толстый стал лиловым, как епископ в
парадном наряде.
- Если я не подхвачу желтуху,- бормочет он,- значит, мне повезло.
- Ты ведь даже не знаешь, что это такое,- успокаива
...Закладка в соц.сетях
