Жанр: Детектив
Пусть умирают дураки
...молодого человека, у которого умные ученые друзья; мог перенестись и жить в
роскошных апартаментах и на диване в этих апартаментах заниматься любовью со
страстной прекрасной женщиной.
Во время войны я служил в охране и в скучные часы этой службы, в патруле
переносился в будущее, когда я буду уезжать в Париж, есть прекрасные изысканные
кушанья и спать с блудницами. Под обстрелом я мог, как по волшебству, исчезать и
переноситься в леса, где мог спокойно отдохнуть у тихого ручья, читая любимую
книгу.
Все это срабатывало, действительно срабатывало. Я исчезал, как по волшебству. А
потом вспоминал то время, когда я действительно принимал участие в тех великих
событиях: вспоминал ужасное время и мне казалось, что мне всего этого удалось
избежать, что я никогда и не страдал. Что все это было лишь сном.
Я вспоминаю, как был поражен словами Мерлина, который говорит королю
Артуру, что тот будет править без его, Мерлина, помощи, потому что он, Мерлин,
будет заточен в пещере молодой волшебницей, которую он обучил всем своим
секретам. Подобно королю Артуру я спросил, почему. Почему Мерлин обучает
молодую девушку всему своему колдовскому искусству только для того, чтобы стать
ее пленником и почему он так счастлив спать в пещере тысячу лет, зная о трагическом
конце своего короля? Я не мог понять этого. А потом, когда я вырос, почувствовал, что
тоже могу сделать то же самое. Каждый великий герой, понял я, должен иметь какуюто
слабость, и то же будет со мной.
Я прочитал много разных вариантов легенды о короле Артуре и в одном из них
увидел картинку с изображением Мерлина. Это был человек с длинной седой бородой.
На голове его был конический колпак, усеянный звездами и знаками зодиака. В
мастерской приюта я смастерил себе точно такой же и носил его, бродя по территории
приюта. Я очень любил эту шляпу - свой колпак, пока однажды один из мальчишек
стащил ее и меня, и мне больше не пришлось никогда ее увидеть, и я не стал делать ее
снова. Я использовал эту шляпу, чтобы вызывать у себя состояние отрешения,
перенестись в иной мир и стать тем героем, которым я должен был стать в будущем,
пережить свои будущие приключения, совершить те хорошие дела, которые я совершу
и пережить то счастье, которое найду. Но шляпа эта, вообще-то, не нужна.
Фантастический мир появился как-то сам собой. Моя жизнь в этом приюте кажется
мне сном. Я никогда тем не был. Я был Мерлином в образе ребенка десяти лет, был
волшебником, и ничто никогда не могло принести мне никакого вреда.
Дженел смотрела на меня, слегка улыбаясь.
- Ты действительно думаешь, что ты Мерлин, не правда ли? - спросила она.
- В какой-то степени, - ответил я.
Она снова улыбнулась и ничего не сказала. Мы выпили немного вина, и вдруг она
сказала:
- Ты знаешь, иногда меня охватывает какое-то странное чувство и я начинаю понастоящему
бояться, что у нас может получиться. Знаешь, вот смешно? Один из нас
связывает другого и потом предается утехе с тем, кто связан. Как насчет такого
варианта? Дай мне связать тебя и потешиться с тобой, когда ты будешь совершенно
беспомощен. Это будет вещь!
Меня это удивило, потому что мы уже пытались проделать нечто подобное прежде,
но не получилось. Одно лишь я хорошо понял: никому никогда не удастся связать
меня. И я сказал ей:
- Хорошо, я свяжу тебя, но ты меня - нет.
- Так нечестно, - сказала Дженел. - Это нечестная игра.
- Я не хочу заниматься глупостью, - ответил я. - Никто меня не связывал.
Откуда мне знать, каким образом ты меня свяжешь, не будешь ли подносить к ступням
моих ног зажженные спички или же не выколешь ли мне глаз булавкой? Потом ты
будешь просить прощения, но это мне не поможет.
- Ты не то говоришь. Это будет символическое связывание. Я возьму шарф и
свяжу тебя. Ты сможешь освободиться в любое время. Это будет как нитка. Ты ведь
писатель и знаешь, что значит символически.
- Нет, - сказал я.
Она откинулась назад в постели, очень холодно улыбаясь.
- И ты полагаешь, что ты Мерлин, - сказала она. - Ты думал, что я буду
сочувствовать тебе, бедному мальчику, который мнил себя Мерлином. Ты ужасный
гад, каких я никогда не видывала, и я доказала тебе это. Ты никогда бы не позволил
женщине очаровать тебя так, чтобы она могла наложить на тебя заклятие или заточить
в темницу или связать твои руки шарфом. Ты не Мерлин, не Мерлин.
Этого исхода я не ожидал, но у меня был ответ, которого я не мог ей дать. Что
перед ней был тот, кто был недостаточно опытен в делах колдовства. Я ведь был
женат, не так ли?
На следующий день я встретился с Дораном, и тот сказал мне, что нужно немного
подождать, пока закончатся переговоры о новом сценарии. Новый режиссер, Саймон
Белфорт, требует большей доли. Доран попробовал проверить меня и сказал:
- Не согласился бы ты уступить ему пару пунктов?
- Я вообще не хочу работать над картиной, - сказал я Дорану. - Этот Саймон
не больше чем литературный поденщик, компилятор, а его клеврет Ричетти просто
мерзкий ворюга. Один Келлино большой актер, хотя тоже гад порядочный. А ворюга
Уэгон и вообще любому из них даст сто очков вперед. Освободи меня от этой картины.
Доран спокойно сказал:
- Твоя доля в картине зависит от получения кредита за сценарий. Так записано в
контракте. Если ты позволишь этим господам продолжать без тебя, то они сделают так,
что ты не получишь кредита. Тебе придется обращаться в арбитраж через Гильдию
писателей. Студия предлагает кредиты, и если они не дадут тебе частичный кредит, то
тебе придется бороться за него.
- Пусть себе, - сказал я. - Они не смогут особо много изменить.
Доран, чтобы успокоить меня, произнес примирительным тоном:
- У меня есть идея. Эдди Лансер - твой хороший друг. Я попрошу, чтобы ему
поручили работать над сценарием с тобой вместе. Он очень сообразительный и сможет
послужить буфером между тобой и всеми этими деятелями, хорошо? Доверь мне это.
- Хорошо, - сказал я. Я устал от всего этого.
Перед тем как уйти, Доран сказал:
- Почему ты хотел наплевать на этих деятелей?
- Потому что никто из них и пальцем не пошевелит ради Маломара, - сказал я.
- Они рады, что его больше нет.
Но это было не совсем так. Я ненавидел их, потому что они пытались диктовать
мне, что я должен писать.
Я вернулся в Нью-Йорк как раз вовремя, чтобы успеть увидеть вручение премий,
присужденных Академией Художеств: по телевидению. Мы с Валери каждый год
смотрели эту церемонию. А в этом году я особенно хотел посмотреть, потому что
Дженел со своими друзьями обеспечила награду одному фильму, в котором
участвовала. Это был короткий получасовой фильм.
Жена принесла кофе и домашнее печенье, и мы устроились перед телевизором.
Она улыбнулась мне и сказала:
- Ты не думаешь, что в один прекрасный день ты будешь там получать Оскара?
- Нет, - ответил я. - Моя картина его не получит, это будет дрянь, а не фильм.
Как обычно, при вручении Оскара сначала показывали весь коллектив, сделавший
фильм. Фильм Дженел получал Оскара как лучший короткометражный фильм, и на
экране появилось и ее лицо. Оно было раскрасневшееся, все светилось радостью. Она
сказала просто:
- Я хотела бы выразить благодарность тем женщинам, которые вместе со мной
участвовали в создании этой картины, особенно Элис Десанитис.
Эти слова сразу перенесли меня в то время, в тот день, когда я узнал, что Элис
любит Дженел больше, чем когда-либо любил я.
Дженел сняла на один месяц дом в Малибу, на побережье. В конце недели я уезжал
из своей гостиницы и проводил субботу и воскресенье с ней в этом доме. В пятницу,
поздно вечером мы шли на берег, а потом садились на малюсенькой веранде, под
лунным светом, и наблюдали за маленькими птичками, которых, как сказала Дженел,
называли перевозчиками. Они всякий раз отскакивали от набегавшей волны, так что
вода не попадала на них.
Мы спали в спальне, выходящей на Тихий океан. На следующий день, в субботу,
когда у нас был ленч вместо завтрака, к нам приехала Элис. Она позавтракала с нами, а
потом достала из своей сумочки маленький прямоугольный кусочек пленки и передала
его Дженел. Кусочек пленки был не больше дюйма в ширину и два дюйма в длину.
Дженел спросила:
- Что это?
- Это режиссерский кредит фильму, - сказала Элис. - Я вырезала его.
- Зачем? - спросила Дженел.
- Потому что подумала, что тебе будет приятно, - сказала Элис.
Я смотрел на Дженел и Элис. Фильм я видел. Это была неплохая работа. Дженел и
Элис сделали его с тремя другими женщинами. Это было их совместное предприятие,
чисто женское, на свой страх и риск. У Дженел был кредит как у кинозвезды. У Элис
был кредит за режиссуру. Еще две женщины получили кредит в соответствии с
работой, которую они выполняли по созданию фильма.
- Нам нужен режиссерский кредит. Мы не можем делать фильм без
режиссерского кредита, - сказала Дженел.
Я не мог удержаться и вмешался:
- Я думал, что Элис занимается режиссурой, - сказал я.
Дженел сердито взглянула на меня.
- Ей было поручено это, - сказала она. - Но я сделала много предложений по
режиссуре и считаю, что должна получить за это какую-то долю кредита.
- О Боже, - сказал я. - Ты же кинозвезда, главная в фильме. Элис причитается
кредит за ее работу.
- Конечно, - сказала Дженел с возмущением. - Я сказала ей об этом. Я не
говорила, чтобы она вообще отказалась от кредита. А она отказалась.
- Как ты сама считаешь? - спросил я, повернувшись к Элис.
Элис спокойно ответила:
- Дженел выполнила очень много работы по режиссуре, а я не цепляюсь за
кредит. Пусть его берет Дженел. Мне он и в самом деле не нужен.
Я видел, что Дженел очень рассердилась. Она не любила попадать в такое ложное
положение, но я чувствовал, что она не собирается оставлять Элис весь кредит за
режиссуру в фильме.
- Черт возьми, - возмутилась Дженел. - Не смотри на меня так. Я получила
деньги на фильм и собрала людей, и мы все помогали писать сценарий, и он не был бы
написан без меня.
- Хорошо, - сказал я. - Тогда возьми кредит как продюсер. Почему ты так
цепляешься за режиссерский кредит?
Тогда вмешалась Элис:
- Мы покажем этот фильм как конкурентный по Академии и Фильмексу, и у
таких фильмов, люди это чувствуют, самой важной является режиссура. Режиссер
получает большую часть кредита на картину. Я думаю, что Дженел права. - Она
повернулась к Дженел: - Как ты хочешь, чтобы распределялся режиссерский кредит?
Дженел сказала:
- Кредит пусть идет нам обеим, а ты поставь свое имя первым. Хорошо?
- Ладно, как хочешь, - ответила Элис.
После ленча Элис сказала, что ей надо уезжать, хотя Дженел просила ее остаться. Я
наблюдал, как они прощаются, целуются, а потом проводил Элис к ее машине.
- Ты в самом деле согласна? - спросил я ее.
Сохраняя полное спокойствие, сдержанно, прекрасная в таком своем состоянии,
она сказала:
- Да, согласна. С Дженел случилась истерика после первого показа, когда все
бросились ко мне с поздравлениями. Такая уж она есть, а для меня важнее, чтобы она
чувствовала себя счастливой, чем заниматься всей этой ерундой. Понимаешь?
Я улыбнулся ей и поцеловал в щеку на прощанье.
- Нет, - сказал я. - Не понимаю таких вещей.
Я вернулся в дом, но Дженел нигде не было видно. Я подумал, что она, должно
быть, пошла прогуляться по берегу, и не хотела, чтобы я шел с ней. И точно, через час
я заметил, как она ходит по песку у воды. А когда она вернулась в дом, то сразу пошла
в спальню. Когда я обнаружил ее там, то увидел, что она в постели, накрывшись
простыней и одеялом, и плачет.
Я молча сел на постель. Она протянула руку и взяла меня за руку. Она все еще
плакала.
- Ты думаешь, что я такая гадость, да? - сказала она.
- Нет, - сказал я.
- И ты думаешь, что Элис просто удивительная, так?
- Она мне нравится, - осторожно проговорил я.
Я знал, что она боялась, вдруг я подумаю, что Элис лучше ее.
- Это ты попросила ее вырезать этот кусочек негатива, - спросил я.
- Нет, - сказала Дженел. - Она сама это сделала.
- Хорошо, - сказал я. - Тогда прими это, как есть, и не мучайся, кто сделал
больше, кто лучше. Она хотела сделать это для тебя, согласись. Ты же знаешь, что сама
хочешь, чтобы было так.
Она опять стала плакать. И в самом деле она была истеричкой. Я приготовил ей
суп и дал ее лекарство, эти голубые десять миллиграммов, приносившие ей
удовлетворение. Она заснула и проспала весь вечер и следующую ночь, до утра в
воскресенье.
До вечера я читал. Потом смотрел на берег и на воду, пока не занялся рассвет.
Дженел наконец проснулась. Было около десяти часов утра. В Малибу начинался
прекрасный день. Я сразу же понял, что она будет чувствовать себя неловко в моем
присутствии и не хочет, чтобы я оставался здесь и дальше. Она, как обычно,
запротестовала, как протестуют прекрасные южанки. Но я видел, как разгорелись ее
глаза. Она хотела позвать Элис и выказать ей свою любовь.
Дженел проводила меня до машины. На ней была одета одна из ее шляп с
широкими полями, защищавшими ее кожу от солнца. Это была самая настоящая
широкополая шляпа. Большая часть женщин выглядела бы в ней безобразно, но со
своими совершенными лицом и фигурой она выглядела в ней прекрасно. На ней были
специально для нее скроенные, уже ношенные кем-то, специально потрепанные
джинсы, облегающие тело, как кожа. И я вспомнил, что однажды вечером я сказал ей,
когда она была в ванной без всего, что у нее по-настоящему великолепна та часть тела,
которая ниже спины, и что чтобы взрастить ее такой нужны целые поколения. Я сказал
ей это, чтобы разозлить ее, потому что она была феминисткой. К моему удивлению,
она пришла в восторг от этого замечания. И я вспомнил, что она была до какой-то
степени снобом. И что она гордилась аристократической родословной своей южной
семьи.
Она поцеловала меня на прощанье. Ее лицо раскраснелось. Она ни на йоту не
расстраивалась от того, что я уезжаю. Я знал, что она проведет с Элис счастливый день
и они будут счастливы вместе, а что у меня будет жалкое время препровождение в
моей гостинице в городе. Но я подумал, что за черт? Элис заслуживала этого, а я нет, и
в самом деле нет. Дженел как-то сказала, что она, Дженел, являлась практическим
решением для моих эмоциональных потребностей, но я не являлся таковым для ее
эмоциональных потребностей.
Экран телевизора замерцал. Это была дань уважения памяти Маломара. Валери
сказала мне что-то об этом. Он был хороший человек? И я ответил, что да, хороший.
Когда мы закончили смотреть церемонию вручения наград, она спросила меня:
- Ты знаешь кого-нибудь из тех, кого называли?
- Некоторых, - ответил я.
- Кого именно? - спросила Валери.
Я назвал Эдди Лансера, который получал Оскара за свой вклад в написание
сценария, но не назвал Дженел. На мгновение у меня мелькнула мысль, а не ловушка
ли это Валери для меня, и не хочет ли она посмотреть, не скажу ли я что-нибудь про
Дженел. И я потом сказал, что знаю еще блондинку, которая получила премию в
начале программы.
Валери посмотрела на меня и отвернулась.
Глава 40
Неделю спустя позвонил Доран я позвал меня в Калифорнию, там должны были
проводиться новые обсуждения по фильму. Он сказал, что запродал Эдди Лансера
студии "Три-Калчер". И вот я отправился туда и снова слонялся там, ходил на
всяческие встречи и вновь встретился с Дженел. Чувствовал я себя теперь как-то
неспокойно, без прежней безмятежности: я больше не любил Калифорнию так же
сильно, как раньше.
Как-то в один из вечеров Дженел спросила:
- Ты все время говоришь, какой замечательный парень твой брат Арти. Чем он
так замечателен?
Я видел, что наша с Арти история, наш сиротская жизнь завораживает ее. Это
импонирует ее чувству драматического. В голове ее, было видно, прокручиваются
самые невероятные фильмы и сказочные истории о том, какой бывает жизнь. Двое
молодых мальчишек. Очаровательно. Ожившая фантазия в стиле Уолта Диснея.
- Значит, тебе хочется послушать еще одну историю про сирот? - спросил я. -
Тебе нужна счастливая история или правдивая история? Тебе нужна ложь или тебе
нужна правда?
Дженел сделала вид, что обдумывает ответ.
- Сначала попробуем правду, - наконец сказала она. - И если она мне не
понравится, тогда расскажешь мне ложь.
Тогда я рассказал ей, что все посетители нашего приюта всегда хотели усыновить
Арти и никогда меня. Вот так я начал свою историю.
А Дженел сказала насмешливо:
- Ах ты, бедняжка.
Но когда она это произнесла, хоть и с улыбкой, рука ее в этот момент скользнула
вниз вдоль моего тела, и она не убрала ее.
В то воскресенье, когда нас с Арти заставили надеть форму для усыновления, как
мы ее называли, мне было семь, а Арти - восемь лет. На нас были голубые пиджачки,
белые накрахмаленные рубашки, темно-синие галстуки и белые фланелевые брюки.
Ботинки тоже были белые. Нас тщательно причесали и доставили в приемную
заведующей, где уже ожидала молодая пара, муж с женой, чтобы посмотреть на нас.
Нас должны были представить посетителям с обменом рукопожатиями, мы должны
были продемонстрировать хорошие манеры, сесть рядышком с ними для разговора и
знакомства. Потом полагалось пойти всем вместе прогуляться по территории приюта
мимо огромного сада, мимо футбольного поля и мимо школы. Особенно отчетливо я
запомнил, что женщина была очень красива. Что, будучи всего лишь семилетним
ребенком, я влюбился в нее. Было ясно, что ее муж также влюблен в нее, но что вся эта
идея с усыновлением не так уж его и радует. Очевидным в тот день стало и то, что
женщине чертовски понравился Арти, но не я. И, вообще-то, я не мог ее винить. Даже
в свои восемь лет Арти был красив почти взрослой красотой. Кроме того, все черты его
лица были вырезаны очень отчетливо, и хотя мне и говорили, что мы похожи, и всем
было ясно, что мы братья, я то знал, что был как бы смазанным вариантом Арти, как
если бы его первым вынули из формы. Отпечаток получился безукоризненным. Ну а я,
как вторая копия, из-за прилипших кусочков воска вышел неказистее: нос получился
больше, губы толще. Арти обладал изяществом девушки, в то время как кости моего
лица и тела были толще и тяжелее. Но я никогда не ревновал к своему брату по этому
поводу - вплоть до того дня.
Вечером того же дня нам сообщили, что молодая пара должна приехать в
следующее воскресенье, и тогда решится, усыновят ли они нас обоих или только
одного из нас. Сказали нам также и то, что люди эти весьма богаты, и насколько это
будет важно для нас, если они возьмут хотя бы одного.
Помню этот разговор с заведующей, которая говорила очень доверительно. Это
была одна из тех задушевных бесед, которые взрослые иногда проводят с детьми,
предостерегая от таких злых чувств, как ревность, зависть, недоброжелательность и
призывая нас к душевной щедрости, достижимой разве что святыми; а что же говорить
о детях? Мы слушали ее, не произнося ни слова. Лишь кивали и заучено отвечали: "Да,
мэм". На самом деле не понимая, о чем, собственно, идет речь. Но, хоть мне и было
всего семь лет, я знал, что должно было произойти. В следующее воскресенье мой брат
Арти уйдет вместе с той богатой и красивой леди, оставив меня одного в приюте для
сирот.
Даже в детстве Арти никогда не задавался. Но вся следующая неделя проходила
над знаком нашего с Арти отчуждения - единственная неделя в нашей жизни. В ту
неделю я ненавидел его. В понедельник после уроков, когда мы пошли играть в регби,
я не взял его в свою команду. В спортивных играх я был авторитетом. За те
шестнадцать лет, что мы провели в приюте, я всегда был лучшим атлетом среди
сверстников, и прирожденным лидером. Поэтому капитаном одной из команд всегда
выбирали меня, и, набирая себе команду, первым я всегда брал Арти. В тот
понедельник единственный раз за все шестнадцать лет я не выбрал Арти. Во время
игры, хотя я и был на год младше, все время старался ударить его, как только он
завладевал мячом. Сейчас, тридцать лет спустя, я все еще помню изумленное
выражение его лица, его обиду. Вечером, за ужином я, вопреки обычаю, садился за
стол отдельно от него. И не разговаривал с ним ночью, когда мы ложились спать. Както,
в один из дней той недели, отчетливо помню до сих пор, когда после окончания
игры он шел по полю, а у меня в руках был мяч, я совершенно хладнокровно сделал
спиральный пас с двадцати ярдов и попал ему прямо в затылок, так что сшиб его с ног.
Я просто швырнул мяч. Для семилетнего мальчишки точность попадания была просто
замечательной. Даже сейчас меня поражает та сила злонамеренности, позволившая
руке семилетнего парнишки сделать столь точный бросок. Помню, как Арти
поднимался с земли, как я крикнул ему: "Эй, я не хотел". Но он просто повернулся и
пошел прочь.
Он не стал отплачивать мне тон же монетой. Но это только прибавляло мне злости.
Как бы я не задевал его, не унижал его, он просто смотрел на меня вопросительно. Ни
один из нас не понимал, что с нами происходит. Но одна вещь, я знал, заставила бы его
огорчиться. Арти всегда аккуратно относился к деньгам, которые мы с ним копили,
выполняя от случая к случаю разные работы в приюте.
У Арти была специальная банка, куда мы складывали все эти десятицентовики и
четвертаки, и он хранил ее в своем шкафчике для одежды. После обеда в пятницу я
выкрал эту стеклянную банку-копилку, пожертвовав ежедневным матчем по регби, и
побежал в ту часть территории, где росли деревья и закопал ее. Я даже не пересчитал
деньги. Банка была заполнена медяками и серебром до самого горлышка. Арти
хватился банки лишь на следующее утро, и тогда он посмотрел на меня, как бы не
желая верить, но ничего не сказал. Теперь он избегал меня.
Следующий день было воскресенье, и нам следовало явиться к заведующей, чтобы
нас одели в костюмчики для усыновления. В то воскресенье я встал рано, еще до
завтрака, и убежал в лесок, что рос за зданием приюта, чтобы спрятаться там. Я знал,
что должно было произойти в тот день. Что Арти оденут в костюмчик, и эта красивая
женщина, в которую я успел влюбиться, заберет его с собой, и я его больше никогда не
увижу. Но у меня, по крайней мере, останутся его деньги. За - бравшись в самую
гущу леска, я лег на землю и уснул и проспал весь день напролет. Когда проснулся,
было уже почти темно, и тогда я побрел назад. Меня привели в кабинет к заведующей,
и та всыпала мне двадцать ударов деревянной линейкой. Но это меня нисколько не
расстроило.
Когда я вошел в спальню, то с изумлением увидел Арти, сидящего на своей
кровати и дожидавшегося меня. Я никак не мог поверить, что он по-прежнему здесь.
Припоминаю, что, когда Арти ударил меня в лицо, в моих глазах стояли слезы. Он
ударил меня и потребовал свои деньги. И тут он набросился на меня, молотя кулаками
и пиная куда попало, и кричал, требуя обратно деньги. Я старался защищаться не
причиняя ему вреда, но в конце концов я его приподнял и отшвырнул от себя. И вот
мы сидели, уставившись друг на друга.
- Нет у меня твоих денег, - сказал я ему.
- Ты их украл, - возразил Арти. - Я же знаю, что ты их украл.
- Нет, не я, - ответил я. - Нет их у меня.
Мы в упор смотрели друг на друга. В тот вечер мы больше не разговаривали. Но на
следующее утро, проснувшись, мы снова были друзьями. Все осталось таким, как и
было раньше. О деньгах Арти меня больше никогда не спрашивал. А я ему так никогда
и не рассказал, где я их закопал.
О том, что произошло в то воскресенье, я ничего не знал до того дня, когда
однажды, годы спустя, Арти рассказал мне, что, узнав о моем побеге, он наотрез
отказался облачаться в свой костюм для усыновления, что он вопил и ругался и
пытался ударить заведующую, и что его побили. А когда молодая пара, желающая его
усыновить, все же настояла, чтобы его увидеть - тогда он плюнул в эту женщину и
обругал ее всякими грязными словами, какие только могли придти в голову
восьмилетнему. Сцена, по словам Арти, была ужасной, и заведующая снова задала ему
хорошую взбучку.
Когда я закончил рассказ, Дженел встала с кровати и пошла налить себе еще один
бокал вина. Она снова залезла в кровать и, склонившись надо мной, сказала:
- Хочу познакомиться с твоим братом Арти.
- Никогда, - ответил я. - Все девушки, с которыми я заходил к Арти,
немедленно в него влюблялись. Собственно говоря, я и женился-то как раз из-за того,
что моя будущая жена оказалась той единственной девушкой, которая не влюбилась в
Арти.
- А ты так и не откопал ту стеклянную банку с деньгами?
- Нет, - ответил я. - Да я и не хотел ее откапывать. Я хотел, чтобы она
оставалась в том лесу, дожидаясь какого-нибудь мальчишку, который мог бы случайно
найти ее там, и для него это было бы волшебством. Мне она была больше не нужна.
Дженел пила вино и вдруг сказала с ревностью, которую всегда испытывала ко
всем моим эмоциональным привязанностям:
- Ты любишь его, не правда ли?
Но на это я просто ничего не мог ответить. О том, чтобы использовать слово
"любовь" для описания своего отношения к Арти или к любому другому мужчине, я
просто никогда не думал. И кроме того, Дженел употребляла слово "любовь" слишком
часто. Поэтому я ей ничего не ответил.
В другой раз Дженел стала спорить со мной по поводу того, что женщины имеют
такое же право трахаться с кем им хочется, что и мужчины. Я сделал вид, что согласен
с ней. Но почувствовал, что испытываю легкую недоброжелательность - из-за
подавляемой ревности.
Я только лишь сказал:
- Ну, конечно же, имеют. Загвоздка лишь в том, что по чисто биологическим
причинам им это не потянуть.
Здесь Дженел просто пришла в ярость.
- Все это полная ерунда, - сказала она. - Мы можем трахаться с той же
легкостью, что и вы. Нам наплевать. Это как раз вы, мужчины, подняли весь этот шум
о том, что секс такая важная и серьезная вещь. И вся эта ваша ревность и желание
обладать нами, будто мы ваша собственность.
Это была ловушка, и Дженел, как я и рассчитывал, в нее угодила.
- Да нет, я не это имел в виду, - начал я. - А ты знаешь или нет, что для
мужчины шансы подцепить гонорею от женщины равны от двадцати до пятидесяти
процентов, а вот для женщины шансы подцепить гонорею от мужчины уже равны от
пятидесяти до восьмид
...Закладка в соц.сетях
