Жанр: Детектив
Арена мрака
...смешал и всадил иглу профессору в шею, всадил глубоко, пока игла не ткнулась в
кость, и впрыснул жидкость из шприца. Профессор повернул к нему свое лицо, на
котором застыло выражение покорной благодарности.
Они проснулись на рассвете и отправились в долгий путь до Бремена, вступая в
разговор лишь по необходимости. Дневное солнце уже начало клониться к западу,
когда они въезжали в предместья Бремена, и Лео вскоре притормозил у дома, где жил
профессор.
Лео специально заставил мотор зареветь, чтобы не слышать слов благодарности
старика, и быстро уехал. Он замерз, устал, но спать ему не хотелось.
Он поехал через весь город, мимо полицейского управления, потом по
Шваххаузеру и свернул на Курфюрстеналлее. Он медленно ехал по извилистой
длинной улице, обсаженной деревьями, и солнце и свежий ветерок освежили его.
Подъехав к офицерскому общежитию, он снял ногу с педали газа и въехал на тротуар
так, что левые колеса джипа остались на мостовой, а правые - на тротуаре. Он стал
подгонять машину к дереву, но джип двигался быстрее, чем ему казалось, и от толчка
в ствол его голова дернулась назад. Он чертыхнулся, откинулся на спинку и закурил,
потом дал три сигнала.
Окно распахнулось, но вместо Геллы на улицу выглянула фрау Заундерс.
- Фрау Моски нет. Ее утром увезли в госпиталь. Преждевременные роды.
Лео от неожиданного известия даже привстал.
- Как! С ней все в порядке?
- Все отлично, - ответила фрау Заундерс. - Родился мальчик. Роды прошли
удачно. Герр Моска сейчас там.
Лео не стал ей ничего говорить, развернулся и помчался в городской госпиталь. По
пути он остановился у офицерского клуба и дал немцу-привратнику пачку сигарет за
большой букет цветов, который тот нарвал для него в саду.
Глава 16
Моска услышал, как из соседнего кабинета Инге зовет его к телефону. Он вошел и
взял трубку.
- Герр Моска, это фрау Заундерс. Час назад вашу жену увезли в госпиталь. Помоему,
у нее начались роды.
Моска помолчал, оглянувшись на Инге и Эдди, словно они могли подслушать его
разговор.
Но они оба были поглощены работой.
- Но ведь это на две недели раньше срока, - сказал Моска и увидел, как Эдди и
Инге тотчас оторвались от бумаг и взглянули на него.
- Это роды, - повторила фрау Заундерс. - Сегодня утром, когда вы ушли, у нее
начались схватки. Я позвонила в госпиталь, и за ней прислали санитарную машину.
- Хорошо, - сказал Моска. - Я еду.
- Позвоните мне, когда что-нибудь выясните, - попросила фрау Заундерс.
- Обязательно, - ответил Моска, и, прежде чем он положил трубку, фрау
Заундерс добавила:
- Она просила вам передать, чтобы вы не волновались.
Эдди Кэссин поднял брови, когда Моска сообщил ему новость, позвонил в гараж и
вызвал машину.
Когда подъехал джип, Эдди сказал:
- Встретимся в "Ратскелларе" за ужином, если сможешь приехать. И позвони
мне, если что-нибудь понадобится.
- Может быть, это еще не роды, - сказал Моска. - Она большая паникерша.
- Она молодец, - сказал Эдди уверенно. - Конечно же, она рожает. Иногда это
случается.
Я уже через все это прошел, - он пожал Моске руку и заключил:
- Считай, тебе повезло.
По пути в город Моска стал по-настоящему нервничать. Внезапно он испугался,
что она неизлечимо больна, и попросил шофера:
- Скорей!
Шофер возразил:
- У меня инструкции. Я знаю правила дорожного движения.
Моска бросил шоферу полную пачку сигарет на колени. Джип с ревом понесся
быстрее.
Городской госпиталь занимал несколько кирпичных зданий в большом парке с
множеством тропинок и зеленых лужаек. Парк был окружен железным забором,
увитым плющом, который скрывал колючую проволоку. Вдоль всего забора на равном
расстоянии друг от друга виднелись железные калитки. Но главный въезд для
посетителей был широким, и сквозь ворота свободно могли проехать даже грузовики.
Джип въехал в главные ворота и медленно двинулся по аллее, осторожно огибая
бредущих немцев.
- Узнай, где родильное отделение, - попросил Моска шофера.
Джип остановился. Шофер перегнулся через дверь и спросил у проходящей мимо
медсестры дорогу, потом отпустил тормоз. Моска откинулся на спинку сиденья и,
пока они медленно колесили по территории госпиталя, уговаривал себя успокоиться.
Теперь он попал в немецкий мир. Тут не было ни военных мундиров, ни знаков
различия, ни армейских машин - кроме той, в которой они ехали. И вокруг были
одни враги - их одежда, их речь, их походка. Вся здешняя атмосфера была
вражеской. Из окна джипа он видел на заборе железные колючки, ощетинившиеся на
внешний мир. Здание родильного отделения стояло около забора.
Моска вошел в кабинет, где сидела пожилая медсестра. У стены рядом с ее столом
стояли двое в американских военных комбинезонах, но в вермахтовских фуражках с
высокой тульей. Это были водители санитарных машин.
- Я ищу Геллу Брода, она поступила сегодня утром, - сказал Моска.
Медсестра раскрыла регистрационную книгу.
На какое-то мгновение Моска испугался, что она сейчас скажет: "Нет" - и его
страхи оправдаются.
Но она посмотрела на него и улыбнулась:
- Да. Подождите, я сейчас узнаю.
Пока она разговаривала по телефону, один из водителей обратился к Моске:
- Мы ее привезли, - и оба улыбнулись ему.
Он вежливо улыбнулся им в ответ и понял, что они ждут от него сигарет в знак
благодарности.
Моска полез в карман, но оказалось, что он отдал водителю джипа последнюю
пачку. Он пожал плечами и стал ждать, что скажет медсестра.
Она положила трубку.
- У вас мальчик.
Моска нетерпеливо спросил:
- С моей женой все в порядке? - И сразу смутился, услышав, что он произнес
слово "жена".
- Да, конечно, - ответила сестра. - Если хотите, можете подождать здесь и
через час вы ее увидите. Она сейчас спит.
- Я подожду, - ответил Моска.
Он вышел на улицу и сел на деревянную скамейку у входа.
Кирпичная стена была вся увита плющом. Он чувствовал аромат цветов из сада,
терпкую сладость, смешанную с красноватым сиянием полуденного солнца.
Медсестры и врачи в белых халатах сновали взад-вперед по зеленой траве лужаек и
входили в красное кирпичное здание. Все вокруг было чисто, опрятно, нигде на земле
не было видно свежих шрамов войны. Прозрачный воздух наполнился чириканьем
недавно родившихся птенцов и звоном невидимых насекомых. Его охватило
ощущение полного покоя, тихого благополучия, словно железный забор наглухо
отгородил этот клочок земли от шума, грязи и смрада разрушенного города.
Из здания вышли оба водителя санитарной машины и подсели к нему. Эти сволочи
не отстанут, подумал Моска. Ему смертельно хотелось курить.
Он повернулся к одному из них и спросил:
- Есть закурить?
Они оторопели, у того, кого он спросил, буквально челюсть отвалилась. Моска
усмехнулся:
- У меня с собой нет. Я оставлю для вас пару-тройку пачек, когда еще раз приеду.
Шофер вытащил из кармана темную пачку немецких сигарет и протянул Моске со
словами:
- Если хочешь такую, то...
Моска закурил и, сделав одну затяжку, закашлялся. Оба водителя захохотали, и
тот, кто дал ему сигарету, сказал:
- К ним надо привыкнуть.
Но после первой неудачной затяжки сигарета показалась Моске даже приятной.
Он откинулся на спинку скамейки и подставил лицо лучам полуденного солнца. И
только теперь почувствовал усталость.
- Как она себя чувствовала, когда вы ее везли? - спросил он с закрытыми
глазами.
- Нормально, как все, - ответил шофер, давший ему закурить. На лице у него
было добродушное выражение: эта вечная полуулыбка, похоже, никогда не слезала с
его губ. - Мы их сотнями возим, так что не беспокойся.
Моска открыл глаза и взглянул на него.
- Не слишком-то приятная работа - возить каждый день женщин, которые
кричат и стонут. - И почувствовал отвращение к обоим только за то, что те видели
несчастную, беспомощную Геллу и что на какое-то время она стала добычей их рук.
Водитель ответил:
- Нет, очень даже здорово возить людей, которые издают какие-то стоны. На
фронте я работал в похоронной команде. Мы ездили на грузовике по полю и собирали
убитых. Зимой трупы совсем были закоченевшие, так что приходилось складывать их,
как поленья, ровными штабелями.
Иногда удавалось чуть согнуть им руки и зацеплять за согнутые руки соседей,
чтобы они не рассыпались, когда штабель получался слишком высоким.
Другой шофер встал со скамейки и скрылся в дверях.
- Он уже наслышался этих рассказов, - пояснил немец. - Он служил в
люфтваффе, летал на бомбовозах. Ему кошмары снились неделями. Да, так вот я и
говорю... Летом было просто ужасно.
Ужасно! До войны я упаковывал фрукты, в ящики - может, поэтому-то меня и
направили в похоронную команду. Я складывал в ящики апельсины, импорт там
всякий, и часто попадались гнилые, поэтому приходилось их перебирать и заново
упаковывать. Гнилые я бросал в мусорный ящик и уносил домой. Так вот летом то же
самое происходило с мертвецами. Они были полусгнившие, осклизлые, и их
приходилось класть друг на друга.
Получался такой высоченный кузов гнилья. Так что нынешняя работа - просто
прелесть. А там, летом ли, зимой ли, мы работали молча - ничего интересного, сами
понимаете. - И он широко ухмыльнулся.
Моска подумал: ну и сукин же ты сын! Этот парень ему почему-то понравился,
хотя он и почувствовал, что тот изо всех сил старается к нему подлизаться.
- А я люблю поболтать, - продолжал немец, - так что мне моя работа на
фронте не нравилась. Не то что здесь - тут одно удовольствие.
Сиди рядом с женщиной - она в крик, а я ей: кричи, кричи, все равно никто не
услышит. Когда они плачут, как ваша жена, я говорю: плачь, плачь, легче станет. У
кого есть дети, те должны привыкнуть к слезам. Это моя шуточка. Я никогда не
повторяюсь. Я всегда им рассказываю что-нибудь новенькое и никогда ничего не
выдумываю Так, говорю с ними, только лишь бы им не было одиноко. Словно я ихний
муж.
Моска прикрыл глаза:
- Почему плакала моя жена?
- Слушай, это же чертовски больно! - Немец постарался изобразить укоризну,
но ему удалось только состроить добродушную гримасу, словно сама фактура его лица
не позволяла ему принять иное выражение. - Она плакала от боли, но это ничего: ты
бы видел, какая она была счастливая.
И я тогда подумал: вот счастливчик ее муж. Я ей этого не сказал, я просто не мог
ничего тогда сказать. Я вытер ей лицо влажным полотенцем - она из-за схваток
сильно вспотела и здорово наплакалась. Но, когда она выходила из моей "санитарки",
она мне улыбнулась. Да нет, с ней все было в ажуре, мне и не понадобилось ей что-то
там рассказывать.
Сзади раздался стук в оконное стекло, шофер обернулся, медсестра подавала ему
знаки, приглашая зайти. Немец ушел, и через несколько минут оба водителя вышли на
улицу. Немец пожал Моске руку:
- Ну, всего! Не забудь про наши сигареты, когда приедешь сюда снова.
Они забрались в санитарную машину и медленно поехали к главным воротам.
Моска снова закрыл глаза, откинулся назад и под согревающими лучами
июньского солнышка задремал. Когда он проснулся, ему показалось, что он спал
довольно долго, даже со сновидениями. За спиной опять стучали по стеклу. Он
обернулся и увидел, что его зовет сестра.
Она сказала ему, на какой этаж и в какую палату идти, и он пулей взлетел на
третий. Подойдя к палате, он увидел в коридоре длинный стол на колесиках, на столе
лежали в рядок около двух десятков белых сверточков, которые издавали
оглушительный ор. Один из этих сверточков был его сын, и он стал заглядывать им в
личики. Из палаты вышла сестра и собралась укатить стол.
- Вы можете войти, - сказала она ему.
Он толкнул дверь и вошел в просторную квадратную палату с зелеными стенами,
где стояло шесть кроватей. Среди лежащих в палате женщин Геллы он не увидел. Но
потом в углу он заметил кровать настолько низкую, что она была почти вровень с
полом.
Она лежала на спине с открытыми глазами, смотрела на него и была такой
красивой, какой он ее никогда прежде не видел. Ее губы были красные, цвета крови, а
лицо белое, как простыня, с двумя розовыми пятнами на щеках. Глаза ее сияли, и если
бы она не была столь непривычно безжизненна и неподвижна, трудно было
предположить, что лишь несколько часов назад она произвела на свет дитя. Не забывая
о присутствии чужих людей, он подошел к ней, наклонился и собрался поцеловать в
щеку, но она повернула голову, и его губы встретились с ее губами.
- Ты рад? - прошептала она. Ее голос был хриплым, словно она сильно
простудилась.
Моска улыбнулся и молча кивнул.
- Он такой красивый и такой волосатенький, - прошептала она. - Как ты.
Не зная, что сказать, он стоял и удивлялся, почему все, что произошло, доставляло
ей такую радость, а его совершенно не трогало.
Вошла сестра и сказала:
- Все, на сегодня хватит, пожалуйста, вы можете приехать завтра в часы для
посещений.
Моска склонился над Геллой и сказал:
- Завтра приду, ладно?
Она кивнула и повернула к нему щеку, чтобы он ее поцеловал.
В коридоре сестра спросила, не хочет ли он посмотреть на ребенка, и они пошли к
стеклянной стене в конце коридора. У стены стояло несколько мужчин. Они смотрели
через стекло на новорожденных, которых по очереди поднимала и показывала
разбитного вида няня, явно получавшая удовольствие от этих манипуляций, как и от
реакции счастливых пап. Она открыла крошечное окошко в стеклянной стене, и сестра
сказала ей: "Ребенок Брода". Няня ушла и вернулась с маленьким свертком. Она
откинула полог с личика и гордо подняла ребенка над головой.
Моска был потрясен уродством этого существа. Он впервые в жизни видел
новорожденного.
Все личико было в морщинах, крошечные черные глазки почти закрыты, но все
равно метали злобные взгляды на окружающий враждебный мир, а над его головой,
напоминая драную шаль, топорщились клочки черных волос, словно у какого-то
дикого животного.
Рядом с Моской маленький лысый немец восторгался другим ребенком, которого
через стеклянную стену показывала ему другая няня. Моска с облегчением увидел, что
и тот ребенок мало чем отличается от его собственного. Немец воркующе восклицал:
- Ох, какой миленький, какой махонький! - и причмокивал при этом и корчил
страшные гримасы, пытаясь добиться какого-нибудь ответного жеста от
новорожденного. Моска с изумлением наблюдал эту сцену, потом стал вглядываться в
своего ребенка, пытаясь испытать хоть какие-то эмоции, и подал няне знак, чтобы она
унесла сверток обратно. Няня одарила его долгим свирепым взглядом - ведь она
нетерпеливо ждала проявления его отцовских чувств.
"Пошла-ка ты на... няня", - подумал Моска.
Он сбежал по лестнице и пошел по территории госпиталя к воротам. Он увидел,
как Лео медленно пробирается на джипе сквозь толпу выходящих из ворот немцев. Он
остановился около джипа, перешагнул через свернутый брезентовый верх и спрыгнул
на переднее сиденье. Он увидел на коленях у Лео огромный букет цветов, и, когда их
холодный терпкий аромат ударил ему в ноздри, он вдруг успокоился и почувствовал
себя счастливым.
Когда они наконец встретили Эдди в "Ратскелларе", тот был уже пьян. Он сказал
Моске:
- Почему ты, сукин сын, не позвонил? Я заставил Инге названивать в госпиталь,
и мне все сказали. Потом звонила твоя хозяйка, я и ей все рассказал.
- О боже, я забыл! - сказал Моска с глупой улыбкой.
Эдди обхватил его за плечо:
- Поздравляю! Сегодня мы это дело отметим.
Они поужинали, а потом пошли в бар.
- Ну, кто заказывает выпивку - мы или Уолтер? - спросил Лео, словно от этого
многое зависело. Эдди обвел всех отеческим взглядом:
- Сегодня за все плачу я. Насколько я знаю Уолтера, от него даже сигары не
дождешься.
Взгляните на это печальное лицо!
- Господи! - сказал Моска. - Да как же я могу чувствовать себя счастливым
отцом, если мы еще не женаты. Ребенка там даже называют по фамилии Геллы. Ну и
дураком же я себя ощущал. Я уж даже решил сразу подать заявление.
- Ну вот, - сказал Эдди. - У тебя еще впереди три месяца. А потом, спустя
месяц после свадьбы, можете отправляться в Штаты. Ты что же, хочешь бросить эту
халяву?
Моска поразмыслил над его вопросом.
- Думаю, я смогу все бумаги оформить, но с браком повременить. Я просто хочу,
чтобы все было на мази. Так, на всякий случай.
- Это ты можешь, - согласился Эдди. - Но ведь рано или поздно тебе придется
возвращаться.
Теперь, когда Миддлтоны отвалили, где ты будешь доставать нормальную еду для
жены и ребенка? - он пристально поглядел на Моску. - Ты уверен, что тебе надо
возиться с бумагами? Ты что, уже готов к отправке домой?
Моска обратился к Лео:
- А как ты? Уже решил куда - в Палестину или в США?
- Мне и здесь неплохо, - сказал Лео. И подумал о профессоре. - Но скоро
придется принимать решение.
- Тебе надо ехать со мной, - сказал Моска. - Ты можешь первое время пожить
вместе с нами.
То есть если я найду жилье.
Эдди спросил с любопытством:
- А что ты будешь делать в Штатах?
- Не знаю, - сказал Моска. - Думаю, может; пойду в колледж. Я же
необразованный: пошел в армию прямиком из школы. - Он усмехнулся. - Вы не
поверите, но я отлично учился. Но все же решил пойти в армию. Эдди, ты же знаешь
почему, ты же сам мне вкручивал мозги, когда мы с тобой тянули солдатскую лямку.
А теперь я хочу понять, что вообще происходит. - Он помолчал, пытаясь найти
правильные слова. - Иногда мне хочется взять пулемет и крушить все вокруг, но я
сам не знаю, кого надо крушить. Иногда кажется, что меня несет прямиком в западню.
Как теперь.
Только я хочу что-то предпринять - бац! - нельзя.
Не позволяют. А ведь это мое личное дело. Я вот, к примеру, не могу жениться на
немке. Ну ладно, я-то понимаю, почему армейские против этого. Мне наплевать на
фрицев, но вот тут ничего не могу поделать. Ну, ладно,... с ним! - И он выпил.
- Знаете, - продолжал он, - в детстве мне казалось, что люди такие
замечательные. У меня ведь были какие-то представления о мире, а теперь я уже и
вспомнить не могу, что там было. В уличных драках я все воображал себя этаким
героем - как в кино: всегда дрался честно, никогда не бил лежачего. Чудак, да? Но
это все оказалось не взаправду. Теперь кажется, что та моя жизнь до армии была
нереальной. Вот так же казалось раньше - что война никогда не кончится. Ведь мы
знали, что потом придется воевать с Японией, а потом найдется еще кто-нибудь, с кем
придется воевать. Может, русские. Потом, может, и марсиане. В общем, всегда будет
кто-то, так что домой вернуться не удастся. И вот сейчас впервые за все время я
поверил, что все и в самом деле закончилось, что мне надо возвращаться домой, в ту
вымышленную жизнь или что там было. И надо опять начинать учиться...
Лео и Эдди смотрели на него с изумлением.
В первый раз Моска говорил с ними столь искренне о своих переживаниях, и их
удивила инфантильность его души, таившейся под маской худощавого, смуглого,
почти жестокого лица. Лео сказал:
- Не бери в голову, Уолтер. Вот начнется у тебя нормальная жизнь - жена,
ребенок, - и все будет о'кей.
- Да хрен ли ты знаешь? - с пьяной злобой спросил вдруг Эдди. - Просидел
восемь лет в концлагере без бабы. Хрен ли ты знаешь?
Лео ответил тихо и презрительно:
- Я знаю одно. Ты сам отсюда никогда не выберешься.
Эдди обалдело посмотрел на него.
- Ты прав, - сказал он. - Черт тебя побери, но ты прав. Я же написал жене,
чтобы она приезжала с ребенком, и все - иначе мне вечно придется торчать на этом
проклятом континенте. Она моя единственная надежда. Но она спит со своим шефом
и думает, что я об этом не знаю. Но я-то ее вычислил!
Лео сказал Моске:
- Может быть, я поеду с тобой. Впрочем, кто знает, что к тому времени случится.
Не могу же я тут оставаться вечно. Может быть, наши делишки на черном рынке дадут
нам какую-никакую прибыль, и мы сможем вместе начать свой бизнес, а ты еще и в
колледже будешь учиться - как тебе такая перспектива?
- Это правильно, - вмешался Эдди. - Откройте с Лео бизнес, и ты не
прогадаешь, Уолтер. - Он улыбнулся и увидел, что они его не поняли, а может, и не
услышали, потому что под действием спиртного его язык еле ворочался. Ему стало
стыдно. - Да вы, ребята, фантазируете, - добавил он и догадался, что разозлился
потому, что они вот планируют что-то вместе и собираются его тут бросить, без
всякого, правда, злого умысла, а просто полагая, что ему тут суждено остаться. И
вдруг ему стало их обоих жалко. Лео - из-за его наивных представлений об
окружающем мире, Моску - из-за того, что тот, испытывая неодолимую ярость, что
бушует под маской его внешне бесстрастного и надменного смуглого лица, ведет, как
ему кажется, нескончаемую битву со всем и вся, битву с единственной целью
сохранить хоть какую-то связь с миром, хоть какую-то опору в жизни, цепляясь за
тонкую, непрочную ниточку... И еще Эдди охватила глубокая пьяная жалость к
самому себе. И, к удивлению Лео и Моски, он уронил голову на стол и зарыдал. Через
мгновение он уснул.
Тучный Вольф с трудом спустился в подвальную квартиру и утомленно вздохнул,
радуясь, что наконец-то укрылся от палящего летнего солнца.
Он сегодня изрядно устал: после месячного отпуска у него накопилось много
работы. Они с женой ездили в Баварию к ее сестре - это был их последний визит
перед отъездом в Штаты. Он пошел прямо на кухню, где Урсула готовила ужин.
- У них родился мальчик, - сообщил он.
Урсула, обернувшись к нему, радостно воскликнула:
- Да это же здорово! Гелла как раз и хотела мальчика. Она уже выписалась из
госпиталя?
Я хочу навестить ее.
- Она родила сразу же после нашего отъезда, - продолжал Вольф. - У нее были
преждевременные. Она уже три недели как дома. - И подумал: они же едва знакомы,
а Урсула так за нее рада. У него всегда теплело на душе при известии о рождении у
кого-то из знакомых ребенка. Он сам очень хотел детей - вот только все устроится
и... Дети - единственная надежная штука на свете. Он уж научит их, как постоять за
себя. Его дети будут самые смекалистые в округе, они будут знать, что почем в этой
жизни.
- Ничего не слышно о наших брачных документах? - спросила Урсула.
- Они еще не вернулись из Франкфурта, - ответил Вольф.
Это было ложью. Все бумаги уже лежали в столе его рабочего кабинета на военновоздушной
базе. Но, если бы Урсула об этом узнала, она стала бы настаивать на
немедленном оформлении брака, и им бы пришлось уехать из Германии спустя месяц
после бракосочетания. Но он хотел здесь задержаться еще на несколько месяцев,
чтобы довести до конца свои дела.
За спиной раздался голос отца Урсулы:
- А, Вольфганг, наконец-то вернулся!
Вольф обернулся.
- Тебе звонили. Надо срочно связаться с человеком по имени Хонни.
Старик вернулся из амбара, любовно прижимая к груди здоровенный кусок
окорока. Он положил его на кухонный стол и стал отрезать тонкие ломтики, чтобы
пожарить на них картошку.
Что хорошо, то хорошо, подумал Вольф с кривой усмешкой, старик - неплохой
помощник в доме. И спросил:
- Этот человек просил что-нибудь передать?
- Нет, - ответил отец Урсулы. - Но он сказал, что дело неотложное и важное.
Вольф пошел к себе в спальню и набрал номер.
На другом конце провода сказали: "Алло" - и он узнал голос Хонни.
- Это Вольфганг.
Хонни заговорил возбужденно, на высоких тонах и как-то по-женски:
- Очень хорошо, Вольфганг, что ты сразу позвонил. Помнишь, зимой ты говорил
о нужном тебе контакте. Он появился.
- Ты уверен, это то, что надо? - спросил Вольф.
Хонни успокоился и заговорил тише:
- У меня достаточно оснований, чтобы так считать. - Он сделал ударение на
слове "оснований".
- Ну что же, - сказал Вольф, - очень хорошо. Я буду у тебя через час. Ты
можешь устроить мне с ним встречу?
- Через два часа, - ответил Хонни.
- Отлично, - сказал Вольф и положил трубку.
Он крикнул Урсуле, что ужинать не будет, и поспешил на улицу. Захлопывая
входную дверь, он услышал ее недовольное восклицание. Он успел на отъезжавший
трамвай, на бегу вскочив на подножку.
Вольфа охватило нервное возбуждение. Он уже утратил всякую надежду на то, что
это дело выгорит, и за все эти месяцы вспоминал про него лишь тогда, когда Моска в
очередной раз подтрунивал над ним. Но теперь, кажется, все складывалось как нельзя
удачно. Брачные бумаги оформлены, можно покупать билеты на самолет - к черту
бесплатные проездные документы для госслужащих!
И это будет лучшим решением проблемы со стариком. Урсула уже затрахала его
просьбами взять в Штаты и отца, а он про себя покатывался со смеху. Ему
приходилось постоянно врать ей, он обещал, что приложит максимум усилий. Он
даже был доволен тем, что старик жил в постоянном напряжении. Старика, правда,
здорово отмутузили, когда он попытался облапошить каких-то "жучков" на черном
рынке. Ему пришлось провести неделю в больнице. С момента возвращения старик
безвылазно сидел дома и, как огромная мышь, жадно поедал гигантский
двадцатифунтовый окорок, прикончив его за неделю. Он мог слопать три или четыре
утки за один присест или целого гуся за воскресенье. За последние два месяца он
поправился, наверное, фунтов на сорок. Морщинки у него на лице расправились, щеки
налились жиром, и ему пришлось даже расставить старые, пошитые еще до войны
костюмы, чтобы в них поместилось его округлившееся брюшко.
Он, вероятно, единственный толстенький фриц во всем Бремене, думал Вольф,
единственный, кто мог бы позировать для пропагандистских плакатов с изображением
довольных, веселых немцев, олицетворявших благополучную жизнь в зоне
американской оккупации. Да он, может быть, самый упитанный фриц во всей
Германии! Чертов оглоед! Двадцатифунтовый окорок умял за три дня! Господи
всемогущий, ну и аппетит!
Вольф спрыгнул с трамвая на углу Курфюрстеналлее, быстро миновал
Метцерштрассе и зашагал в направлении белого каменного дома, где жил Моска. Хотя
солнце уже клонилось к закату, в воздухе все еще была разлита дневная жара, и Вольф
старался идти в тени окаймлявших проспект деревьев. Он надеялся, что застанет
Моску дома, а если нет, то у него еще оставалось время, чтобы поискать его в
"Ратскелларе" или в клубе. По телефону об этом говорить не стоило.
Вольф открыл калитку садика перед до
...Закладка в соц.сетях
