Жанр: Детектив
Арена мрака
Марио Пьюзо
Арена мрака
"The Dark Arena" 1955, перевод: О. Алякринского
Отцы и учители, мыслю: "Что есть ад?" Рассуждаю так: "Страдание о том,
что нельзя уже более любить"... О, есть и во аде пребывшие гордыми и свирепыми,
несмотря уже на знание бесспорное и на созерцание правды неотразимой; есть
страшные, приобщившиеся сатане и гордому духу его всецело. Для тех ад уже
добровольный и ненасытимый; те уже доброхотные мученики. Ибо сами прокляли
себя, прокляв Бога и жизнь. Злобною гордостью своею питаются, как если бы
голодный в пустыне кровь собственную свою сосать из своего же тела начал. Но
ненасытимы во веки веков и прощение отвергают, Бога, зовущего их, проклинают.
Бога живаго без ненависти созерцать не могут и требуют, чтобы не было Бога
жизни, чтоб уничтожил себя Бог и все создание свое. И будут гореть в огне гнева
своего вечно, жаждать смерти и небытия. Но не получат смерти...
Ф. М. Достоевский "Братья Карамазовы"
Уолтер Моска ощутил прилив восторга и щемящее чувство одиночества, как то
всегда бывает перед возвращением домой. Эти руины в предместьях Парижа ему
хорошо запомнились, и теперь, на последнем этапе своего путешествия, он с
нетерпением ждал прибытия в пункт назначения - в самое сердце обезображенного
войной континента, в разрушенный город, который, как он думал, ему уже никогда
больше не увидеть. Эти мрачные вехи, отмечавшие его путь в Германию, ему были
даже больше знакомы, чем предместья родного городка.
Поезд мчался, сотрясаясь на стыках рельсов.
Это был воинский состав, в котором ехало пополнение во франкфуртский
гарнизон, но половину его вагона занимали гражданские служащие, которых
завербовали в Штатах. Моска потрогал свой шелковый галстук и улыбнулся. Так
непривычно ощущать его на шее! Ему было бы куда привычнее оказаться сейчас там, в
солдатском отсеке вагона, - и не только ему, но и его соседям, двум десяткам
штатских.
Вагон освещался двумя тусклыми лампами - по одной в каждом конце. Окна
были плотно зашторены, словно пассажирам этого вагона не хотели показывать руин
страны, которую они пересекали. Пассажиры занимали длинные деревянные полки,
установленные поперек вагона, так что между ними и противоположной стеной
оставался лишь узкий проход.
Моска вытянулся на своей полке и подложил голубую спортивную сумку под
голову вместо подушки. При слабом освещении он с трудом мог различать лица
соседей.
Все они плыли в Европу на военном транспортном корабле и, как и он, тоже с
восторгом предвкушали приезд во Франкфурт. Они громко разговаривали, чтобы
перекрыть стук вагонных колес, и голос мистера Джеральда звучал громче прочих. В
этой группе мистер Джеральд занимал самую высокую гражданскую должность. Он
вез с собой набор клюшек для гольфа и рассказал всем на корабле, что его должность
соответствует воинскому званию полковника. Мистер Джеральд был оживлен, и
Моска ясно представил себе, как он играет в гольф посреди руин: площадка для
гольфа расчищена между сровненных с землей улиц, меж гигантских куч мусора и
щебня, а он загоняет мячик в осклабившийся полуистлевший череп.
Подъезжая к маленькой безлюдной станции, поезд замедлил ход. За окнами была
ночь, и неосвещенный вагон почти поглотил мрак. Моска клевал носом, и до его слуха
доносились неясные голоса соседей. Но, миновав станцию, поезд снова набрал
скорость, и от усилившейся тряски Моска окончательно проснулся.
Штатские теперь тихо переговаривались. Моска сел и стал смотреть на солдат в
дальнем конце вагона. Некоторые солдаты спали, растянувшись во всю длину полок,
но во тьме были видны три светлых пятнышка огня: там играли в карты, - язычки
пламени отбрасывали на вагонные стены приветливые блики. Он почувствовал легкую
тоску по жизни, которую он так долго вел и от которой удрал несколько месяцев
назад. Пламя освещало их лица, и Моска видел, что они прикладываются к фляжкам
- там была явно не вода, - и вскрывают пакеты с НЗ, чтобы достать оттуда шоколад.
Солдат всегда готов, подумал Моска с усмешкой, - одеяло в скатке, свечки в
вещмешке, вода или что получше во фляжке и непременный гондон в бумажнике на
все случаи жизни. Всегда готов к добру или к худу.
Моска опять растянулся на полке и попытался уснуть. Но тело одеревенело, и сон
не шел. Поезд уже набрал скорость и летел как на крыльях. Он посмотрел на часы.
Почти полночь, а до Франкфурта еще добрых восемь часов пути. Он сел, достал из
голубой спортивной сумки бутылку и, прислонившись затылком к оконному стеклу,
стал пить из горлышка, чувствуя, как оттаивает его тело. Он, должно быть, заснул,
потому что, взглянув снова в солдатский отсек вагона, увидел лишь одно пятнышко
пламени, а во тьме по-прежнему слышались голоса, среди которых выделялся голос
мистера Джеральда. Они скорее всего пили, потому что в голосе мистера Джеральда
слышались покровительственные нотки: он хвастливо разглагольствовал о своем
растущем могуществе, о том, как он утвердит в этой стране свою бумажную империю.
Вдруг в дальнем конце вагона от огненного пятна отделились два язычка пламени
и, трепеща, стали перемещаться по проходу. Когда солдаты поравнялись с Моской, он
окончательно стряхнул с глаз сон и заметил, что на лице одного солдата написано
выражение злобной ненависти. Яркое светло-желтое пламя окрасило и так уже
побагровевшее от спиртного лицо красными бликами, отчего его угрюмый взгляд
сделался пугающе бессмысленным.
- Эй, солдат! - окликнул его мистер Джеральд. - Не дадите ли нам огонька?
- Свечка послушно опустилась возле мистера Джеральда, и сидящие рядом с ним
штатские тут же оживились и заговорили громче, словно мерцающее пламя придало
им мужества. Они стали приглашать солдата присоединиться к их беседе, но он,
лишившись своей свечки, окутанный мраком, ничего не ответил. Они тут же о нем
забыли и продолжали беседу, и только один раз мистер Джеральд, склонившись
поближе к пламени, словно приглашая своих слушателей заглянуть в его честное
лицо, сказал снисходительно:
- Мы ведь все служили в армии, - и добавил, засмеявшись:
- Слава богу, что это уже позади.
Кто-то из штатских возразил:
- Напрасно вы так уверены. Русские-то еще не утихомирились.
И они снова забыли о военных делах и заговорили каждый о своем, как вдруг,
перекрывая и их голоса, и стук колес летящего в слепой ночи поезда, солдат, до сих
пор лежавший не раскрывая рта, заорал с пьяным гонором и как будто чего-то
испугавшись:
- Заткнитесь! Хватит болтать! Заткните свои чертовы глотки!
Наступило неловкое молчание, после чего мистер Джеральд снова склонил голову
к свече и мягко сказал солдату:
- Ты бы лучше шел в свой отсек, приятель.
Солдат не ответил, и мистер Джеральд как ни в чем не бывало продолжал свой
прерванный рассказ.
Вдруг он осекся, вскочил на ноги, и его осветило пламенем нескольких свечей. И
потом он сказал тихо, с каким-то испуганным недоверием:
- Господи, больно-то как. Этот солдат что-то мне сделал.
Моска сел и стал всматриваться во тьму. Еще несколько темных фигур тоже
встали со своих полок, и кто-то сбил локтем свечку на пол. Она тут же погасла.
Мистер Джеральд - теперь его едва можно было различить в кромешном мраке -
сказал тихим дрожащим голосом:
- Этот солдат пырнул меня ножом. - И рухнул во тьме на скамейку.
По проходу из солдатского отсека вагона прибежали двое. При слабом свете
свечек, которые они держали в руках, Моска увидел у одного из них офицерские
нашивки.
Мистер Джеральд все повторял:
- Меня пырнули ножом. Этот солдат меня пырнул.
В его голосе уже звучал не страх, а удивление.
Моска увидел, что он сидит на полке, освещенный пламенем трех свечек, а на его
брючине, чуть пониже пояса расплывается темное пятно. Над ним склонился
лейтенант, приблизил свечку к брюкам и что-то приказал сопровождающему его
солдату. Солдат побежал в конец вагона и принес одеяло и пакет первой помощи. Они
расстелили одеяло на полу и попросили мистера Джеральда лечь. Солдат хотел было
отрезать брючину, но мистер Джеральд воспротивился:
- Нет, лучше закатай. Я залатаю дырку.
Лейтенант осмотрел рану.
- Ничего серьезного, - сказал лейтенант. - Заверните его в одеяло.
Ни на его молодом лице, ни в голосе не было ни тени сострадания - только
безразличная, формальная вежливость.
- Нас во Франкфурте должна ждать санитарная машина. Так что на следующей
станции я отправлю телеграмму. - Потом лейтенант обернулся к остальным и
спросил:
- Где он?
Пьяный солдат исчез. Моска, вглядевшись во тьму, увидел темную фигуру,
скрючившуюся на соседней скамейке. Он промолчал.
Лейтенант пошел в солдатский отсек и вернулся, перепоясанный ремнем с
портупеей и кобурой. Он осветил фонариком вагон и увидел скрючившегося на
нижней полке человека. Он направил на него луч фонарика, одновременно достав из
кобуры пистолет и спрятав его за спину. Солдат не шевельнулся.
Лейтенант грубо толкнул его:
- Поднимайся, Малруни!
Солдат открыл глаза, и, когда Моска увидел этот бессмысленный, как у
животного, взгляд, ему вдруг стало его жалко.
Лейтенант, не отводя от глаз солдата слепящий луч фонарика, заставил его встать.
Удостоверившись, что у того в руках ничего нет, он убрал пистолет в кобуру. Потом
резким движением развернул солдата к себе и обыскал его. Ничего не найдя, он
перевел луч фонарика на полку. Моска увидел окровавленный нож. Лейтенант взял
нож и, толкнув солдата, повел его в конец вагона.
Поезд опять замедлил ход и остановился. Моска пошел в тамбур, открыл дверь и
выглянул. Он видел, что лейтенант идет на станцию, чтобы отправить телеграмму во
Франкфурт и вызвать санитарную машину. Больше на станции не было ни души.
Французский городок, начинавшийся сразу же за станцией, был объят мраком и
покоем.
Моска вернулся на свое место. Приятели мистера Джеральда, склонившись над
ним, ободряли его, а мистер Джеральд нетерпеливо повторял:
- Да сам знаю, что это пустяковая царапина, но почему? Почему он это сделал?
А когда лейтенант вернулся и сообщил, что во Франкфурте их будет ждать
санитарная машина, мистер Джеральд сказал ему:
- Поверьте, лейтенант, я его не провоцировал.
Спросите любого. Я ничего не сделал ему, ничего.
Почему он меня пырнул?
- Он просто чокнутый, вот и все, - ответил лейтенант. И добавил:
- Благодарите бога, сэр, Малруни, насколько я его знаю, метил вам в яйца.
Эти слова почему-то всех развеселили, словно серьезность намерений Малруни
придала этому инциденту интересный оборот, а царапина мистера Джеральда
превратилась в опасную рану. Лейтенант принес свой матрас и помог мистеру
Джеральду улечься на него.
- В каком-то смысле вы оказали мне услугу.
Я пытался избавиться от этого Малруни с самого первого дня его появления в
моем взводе. Теперь он пару лет побудет в безопасном месте.
Моска не мог заснуть. Поезд тронулся, и он опять пошел в тамбур к двери,
прислонился к стеклу и стал смотреть на проносящиеся мимо темные предместья,
поля и леса. Он вспомнил, что почти такой же пейзаж медленно проплывал у него
перед глазами, когда он ехал на броне танка или в кузове грузовика, или шел пехом,
или полз на брюхе. Он считал, что никогда больше не увидит эту страну, и теперь ему
было непонятно, почему же все так скверно вышло. Он же так долго мечтал о
возвращении домой, а теперь вот снова на чужбине. И, стоя в полумраке вагона, он
стал вспоминать свой первый вечер дома...
Квадратный плакатик, висящий на двери, гласил:
ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ ДОМОЙ, УОЛТЕР!
Моска заметил, что такие же плакатики висят и на дверях обеих соседних квартир.
Первое, что он увидел, переступив порог дома, была его фотография, которую он
сделал перед самой отправкой за океан. А потом он попал в объятия матери и Глории,
и Альф пожимал ему руку.
Они отступили от него на шаг, и воцарилось неловкое молчание.
- А ты постарел, - сказала мать, и все засмеялись. - Нет, я хочу сказать, ты
повзрослел больше чем на три года.
- Да он не изменился, - сказала Глория. - Он ничуть не изменился.
- Герой-победитель возвращается на родину! - сказал Альф. - Да вы только
взгляните на эти нашивки! Ты совершил какой-нибудь подвиг, Уолтер?
- Обычное дело, - ответил Моска, - у многих, кто был ранен, такой же набор
наград.
Он снял свой бушлат и отдал его матери. Альф отправился на кухню и вернулся с
подносом, уставленным стаканами.
- Господи! - изумился Уолтер. - Я-то думал, ты без ноги!
Он совершенно забыл, что мать писала ему об Альфе. Но брат, похоже, только и
ждал этого момента. Он задрал штанину.
- Очень мило, - сказал Моска. - Здорово тебя починили, Альф.
- Черт побери! - пробурчал Альф. - Хотел бы я, чтобы у меня таких две было
- ни тебе грибков, ни тебе вросших ногтей...
- Точно! - Моска похлопал брата по плечу и улыбнулся.
- Он одел протез специально к твоему приезду, Уолтер, - сказала мать. -
Вообще-то дома он его не надевает, хотя и знает, что я не могу видеть его одноногого.
Альф поднял свой стакан.
- За героя-победителя! - провозгласил он и с улыбкой повернулся к Глории. -
И за девушку, которая его ждала.
- За нашу семью, - сказала Глория.
- За моих детей, - сказала мать прочувствованно. И обвела взглядом всех,
включая и Глорию. Все вопросительно посмотрели на Моску.
- Давайте-ка сначала выпьем по первой, а потом я что-нибудь придумаю.
Все засмеялись и выпили до дна.
- Ну а теперь ужинать, - сказала мать. - Альф, помоги мне накрыть на стол. -
И они ушли на кухню. Моска сел в кресло.
- Ну и долгое же это было путешествие, - сказал он.
Глория подошла к камину и сняла с полочки фотографию Моски. Стоя к нему
спиной, она сказала:
- Я приходила сюда каждую неделю и всякий раз смотрела на эту фотографию.
Помогала твоей матери готовить ужин, мы ели все вместе, а потом садились здесь,
глядели на эту фотографию и говорили о тебе. И так каждую неделю в течение трех
лет - словно приходили на кладбище. Но вот ты вернулся, и на ней ты совсем на себя
не похож.
Моска встал и подошел к Глории. Положив ей руки на плечи, он взглянул на
фотографию и сразу не мог понять, отчего она его так раздражает.
Голова откинута назад - он специально встал так, чтобы были видны черные и
белые диагональные нашивки на рукаве. Лицо смеющееся, совсем юное, с наивным,
беззаботным выражением. Мундир сидит как влитой. Стоя под палящим южным
солнцем, он, подобно тысячам других солдат, позирует для памятной фотографии.
- Что за идиотская улыбочка! - сказал Моска.
- Не издевайся над ним! Ведь все эти три года у нас только и была эта
фотография. - Она помолчала. - Ах, Уолтер, знал бы ты, как мы плакали над ней
иногда, когда ты подолгу не писал, когда до нас доходили слухи о потопленном
транспортном корабле или о крупном сражении. В день высадки* мы не пошли в
церковь. Твоя мать сидела на кушетке, а я не отходила от радиоприемника. Так мы и
сидели весь день. Я не пошла на работу. Я все настраивала радио на разные станции.
* 6 июня 1944 года войска союзников открыли второй фронт в Европе высадкой
американских подразделений.
Как только одна станция переставала передавать новости, я находила другую. Но
там повторяли все то же самое. А мать сидела, сжимая платок в руке, но не плакала. В
ту ночь я спала здесь, в твоей комнате, в твоей кровати, и взяла с собой эту
фотографию. Я поставила ее на тумбочку и пожелала тебе доброй ночи, а потом мне
приснилось, что тебя нет в живых. Но вот ты вернулся, Уолтер Моска, живой и
здоровый, и ты совсем не похож на этого парня с фотографии. - Она хотела
улыбнуться, но заплакала.
Моска смутился. Он нежно поцеловал Глорию.
- Три года - немалый срок, - сказал он.
И подумал: "В день высадки я был в каком-то английском городке и пил. Я пил с
малышкой-блондинкой, которая уверяла меня, что впервые в жизни пьет виски, а
потом уверяла, что впервые в жизни легла в постель с мужчиной. Так я отмечал день
высадки - причем самым большим праздником для меня было то, что я не участвовал
в операции". Его так и подмывало рассказать Глории всю правду - что в тот день он
не думал ни о них, ни о том, о чем они сами тогда думали... Но только заметил:
- Мне просто не нравится эта фотография... И еще не понравилось, что, когда я
вошел, ты сказала, будто я совсем не изменился.
- А разве не забавно, - сказала Глория, - что, когда ты вошел, ты выглядел
совсем как на этой картинке. Но потом я присмотрелась к твоему лицу
повнимательнее и поняла, что мне это только показалось и ты прямо на глазах
меняешься.
Мать крикнула им из кухни:
- Все готово! - И они пошли в столовую. На столе стояли все его любимые
блюда: свежий ростбиф, жареная картошка, зеленый салат и здоровенный кусок
желтоватого сыра. Скатерть была ослепительно белая, и, только покончив с едой, он
заметил, что около его тарелки лежит не тронутая им салфетка. Все было хорошо, но
не так, как он об этом мечтал.
- Ну что, - спросил Альф, - сильно отличается от солдатской шамовки, а,
Уолтер?
- Еще бы! - сказал Моска. Он достал из нагрудного кармана короткую
толстенькую сигару и уже собрался раскурить ее, как вдруг заметил, что все - и мать,
и Глория, и Альф - смотрят на него с нескрываемым удивлением.
Он ухмыльнулся и сказал:
- Теперь я совсем большой мальчик, - и закурил, получив удовольствие от их
недоумения.
И тут все сидящие за столом разразились хохотом. И стало ясно, что вся
неловкость, вся непривычность обстановки, вызванная его возвращением домой,
исчезла окончательно. Их удивление и доследовавшее затем веселье по поводу того,
что он так просто вытащил из кармана сигару, разрушило последний невидимый
барьер, разделявший их. Они отправились в гостиную. Обе женщины обхватили
Моску за талию, а Альф взял поднос с виски и джинджер-элем. Женщины сели на
софе поближе к Моске, Альф передал им наполненные стаканы, а сам опустился в
кресло напротив. Напольная лампа отбрасывала на стены мягкий желтоватый свет.
Альф сказал шутливо-официальным тоном:
- А теперь слушайте историю Уолтера Моски.
Моска выпил.
- Сначала подарки, - объявил он и подошел к голубой спортивной сумке, все
еще валявшейся на полу. Он достал оттуда три завернутые в коричневую бумагу
коробочки и вручил каждому. Пока они разворачивали свои коробочки, он налил себе
еще стаканчик.
- О боже! - воскликнул Альф. - Что это такое, черт побери? - Он держал в
руке четыре длинных металлических цилиндрика.
Моска расхохотался:
- Это лучшие в мире сигары. Сделаны по спецзаказу Германа Геринга.
Глория раскрыла свою коробочку и задохнулась от восхищения. В черной
бархатной коробочке лежало кольцо. В центре кольца сверкал квадратный темный
изумруд, вокруг которого поблескивали крошечные бриллианты. Она вскочила, обвила
руками шею Моски и потом показала сокровище его матери.
Но мать с изумлением разворачивала многократно сложенное полотнище из
красного темного шелка, которое с каждым взмахом ее руки делалось все больше и
больше. Наконец мать развернула его во всю длину. Это оказался гигантский
квадратный флаг, в середине которого на белом круге была изображена черная
свастика. Наступило молчание. Находящиеся в этой комнате впервые видели так
близко вражескую эмблему.
- Черт возьми, - сказал Моска, нарушая гробовое молчание, - это же шутка. Я
же хотел, чтобы вы обратили внимание вот на что, - и с этими словами он поднял с
пола небольшую коробочку. Мать раскрыла коробочку и, увидев белые, отдающие
голубизной бриллианты, стала благодарить сына за подарок. Она сложила флаг в
плотный сверток, подняла голубую спортивную сумку сына и предложила:
- Давай я распакую твои вещи.
- Такие замечательные подарки, - сказала Глория. - Где ты их взял?
Моска усмехнулся и ответил:
- Моя добыча! - произнеся это слово с комичной интонацией, чем снова вызвал
их смех.
Мать вернулась в гостиную, неся огромную кипу фотографий.
- Это было в твоей сумке. Что же ты их нам не показал?
Она села на софу и начала одну за другой рассматривать фотографии, передавая их
потом Глории и Альфу. Пока они обменивались впечатлениями и спрашивали у него,
что это такое и где это снято, Моска подливал себе виски. Вдруг он увидел, как мать
стала пристально вглядываться в одну фотографию и лицо ее чуть побледнело. Моска
замер, пытаясь в страхе вспомнить, не попали ли в эту кучу порнографические
открытки, которые он собирал в Германии. Но нет, он вспомнил, что распродал их все
еще на корабле. Он увидел, как мать передавала встревожившую ее фотографию
Альфу, и даже разозлился на самого себя за то, что так глупо испугался.
- Ну-ну, - сказал Альф. - И что же сие означает?
Глория подошла к нему и через плечо взглянула на фотографию. Три пары глаз
вопросительно уставились на него Моска наклонился вперед к Альфу и, увидев, что
там, сразу же почувствовал облегчение. Теперь он вспомнил. Он ехал на башне танка,
когда это случилось.
На фотографии был изображен поверженный немецкий артиллерист, который
лежал скорчившись в снегу, и по снегу от его тела до самой кромки фотографии
тянулась черная извилистая ленточка. А на теле убитого, с винтовкой "М-1" на плече,
стоял сам Моска, устремив взгляд прямо в объектив. Зимняя полевая форма сидела на
Моске кургузо и выглядела нелепо. Под курткой виднелось свисающее, точно юбка,
одеяло, в котором он ножом прорезал дырки для головы и рук. Он был похож на
удачливого охотника, собравшегося унести домой убитую дичь.
Подбитые танки не попали в объектив. Как не попали и обуглившиеся трупы,
разбросанные по белому полю словно мусор. Немец был метким стрелком.
- Фотографию сделал мой приятель "лейкой", которую мы сняли с этого фрица,
- сказал Моска, взял стакан и понял, что от него ждут дальнейших объяснений. -
Это моя первая жертва, - добавил он, силясь обратить все в шутку. А получилось так,
словно он произнес "Эйфелева башня" или "египетские пирамиды", чтобы пояснить,
на фоне чего его снял приятель.
Мать стала рассматривать остальные фотографии.
- А это где? - спрашивала она.
Моска присел рядом с ней.
- Это в Париже. Моя первая увольнительная. - Он обнял мать.
- А это? - спросила мать.
- В Витри.
- А это?
- В Аахене.
А это? Это? Это? Он перечислял названия городов и рассказывал забавные
истории. Спиртное его взбодрило, и он думал: "А это было в Нанси, где я два часа
торчал в очереди в публичный дом, а это в Домбасле, где я наткнулся на убитого
фрица - он был совершенно голый, с раздувшимися яйцами, похожими на две дыни.
Там на двери висела табличка: "В квартире мертвый немец". Правду говорила
табличка. Он и теперь подивился, кому это понадобилось утруждать себя писать
такую табличку - хотя бы и ради шутки. А это было в Гамме, где ему досталась
первая за три месяца шлюха и где он впервые напился. А это, это и это были
бесчисленные немецкие городки, где мужчины, женщины, дети лежали вповалку в
полузасыпанных бесформенных могилах и испускали ужасную вонь.
И на всех этих фотографиях он был изображен точно на фоне выжженной
пустыни. Он, завоеватель, стоял на обезображенной, голой земле, среди останков
фабрик, домов и человеческих костей - среди руин, которые простирались на многие
мили, словно песчаные дюны на океанском берегу.
Моска сел на софу, покуривая свою сигарку.
- Как насчет кофе? - спросил он. - Я бы сам сварил.
Он отправился на кухню, Глория пошла за ним.
Он достал чашки из буфета, она вытащила из холодильной камеры кекс,
украшенный взбитыми сливками, и разрезала его на равные части. Пока на плите
закипал кофе, она прижалась к его плечу и шептала:
- Я люблю тебя, люблю, милый!
Они принесли кофе в гостиную, и теперь наступил черед домашних рассказывать
Моске о своем житье-бытье. О том, как Глория за все эти три года не ходила ни с кем
на свидания, как Альф потерял ногу в автомобильной катастрофе, на военных сборах,
как мать снова пошла работать - продавщицей в большой универмаг. Со всеми
происходили какие-то приключения, но, слава богу, война закончилась, и все
семейство Моска благополучно ее пережило, если не считать потери одной ноги.
Правда, как сказал Альф, при современном уровне развития средств передвижения -
что там какая-то нога! Главное, что все они наконец-то встретились в этой маленькой
комнате.
Далекий враг был разбит наголову и больше не внушал им страха. Враг окружен и
завоеван, и теперь умирает с голоду и от болезней, и утратил свою былую физическую
и моральную мощь, не в силах им больше угрожать. И, когда Моска заснул, сидя в
кресле, все, кто любил его, несколько минут молча смотрели на него с тихой, почти
слезной радостью, как бы и не веря, что он проделал столь долгий путь во времени и
пространстве, каким-то чудом вернулся домой и, невредимый, снова обрел полную
безопасность.
Лишь в третий вечер Моска сумел остаться с Глорией наедине. Второй вечер они
провели у нее дома, где мать и Альф обсуждали с ее сестрой и отцом все детали
предстоящей свадьбы - не из обывательской мелочности, а просто радуясь, что все
так хорошо складывается. Они пришли к взаимному решению, что свадьба состоится
как можно скорее, но не раньше, чем Моска подыщет себе постоянную работу. Моске
эта идея пришлась по душе. Альф даже удивил его, робкий Альф возмужал и
превратился в уверенного, рассудительного мужчину, который с успехом играл роль
главы семьи.
А в третий вечер мать с Альфом собрались куда-то, и брат ухмыльнулся ему на
прощанье.
- Следи за часами, мы вернемся в одиннадцать.
Мать вытолкала Альфа за дверь и предупредила:
- Если вы с Глорией захотите пойти куда-нибудь, не забудь запереть дверь.
Моску даже позабавила нотка сомнения в ее голосе, словно, оставляя их с Глорией
одних в квартире, она поступала против своей воли. "О боже!" - подумал он и
растянулся на софе.
Моска попытался вздремнуть, но сон не шел, и он поднялся, чтобы налить себе
стаканчик. Он стоял у окна и улыбался, думая, как оно все будет.
Перед его отправкой за океан они с Глорией провели несколько дней в небольшом
отеле, но, как им там было, он теперь даже и не помнил. Он подошел к
радиоприемнику, включил его и пошел на кухню взглянуть на
...Закладка в соц.сетях
