Жанр: Детектив
Арена мрака
...ь, если с ним обращаться определенным
образом. Ни один не сможет!
Моска наполнил стаканы. Все, за исключением Вольфа, уже клевали носом. Фрау
Майер свернулась калачиком на коленях у Эдди, а Гелла растянулась на кушетке у
стены.
Вольф усмехнулся:
- У меня была своя метода. Я никогда не задавал ни единого вопроса - сначала я
их слегка наказывал. Как в той старой шутке о новобрачных.
Как только молодые остаются наедине, муж смазывает жене по морде и говорит:
"Это пока просто так. Впредь будь внимательнее". Тут то же самое. - Он
обезоруживающе улыбнулся, и его лицо засветилось добродушием. - Знаю-знаю, о
чем вы думаете. Вот, мол, каков сукин сын. По кому-то всегда приходится выполнять
такую работу. Без этого войны не выиграешь. Поверьте, я ни разу не испытывал
садистского удовольствия, как показывают в кино. Но это было просто необходимо.
Черт, меня даже за это наградили. - И он добавил поспешно и, похоже, искренне:
- Но мы, конечно, никогда не творили того, что выделывали немцы.
Эдди зевнул:
- Все это очень интересно, но я, пожалуй, пойду к себе.
Вольф засмеялся так, словно оправдывался.
- Да, уже довольно поздно для лекции! - Он подождал, пока Эдди с фрау Майер
уйдут, и, допив свой стакан, сказал Моске:
- Проводи меня вниз, мне надо поговорить с тобой.
Они вышли на улицу и сели в джип Вольфа.
- У этого Эдди одни девки на уме! - сказал он зло.
- Да он просто хотел спать, - возразил Моска.
- Слушай, а откуда у тебя оружие? - спросил Вольф.
Моска пожал плечами:
- Привык, знаешь ли, иметь всегда при себе.
Да и война только-только закончилась.
Вольф кивнул:
- Да, я вечерами тоже предпочитаю выходить из дому с пушкой.
Он замолчал, и Моска нетерпеливо пошевелился.
- Я хотел поговорить с тобой с глазу на глаз, - сказал Вольф, попыхивая
сигарой, - потому что у меня есть одно соображение, как сделать хорошие бабки. Я
думаю, все в оккупационных частях имеют свои маленькие гешефты. У меня тут
образовались кое-какие контакты: бриллианты за сигареты и тому подобное. Я могу
тебя подключить к делу.
- Черт! - сказал Моска раздраженно. - Где же я достану столько сигарет?
Вольф что-то промычал и продолжал:
- Сам знаешь, придет день, когда тебе понадобятся бабки. Например, застукают
тебя с Геллой в комнате - и тебе шандец, тут же отошлют обратно в Штаты. - Он
поднял руку. - Я знаю, ты, конечно, пустишься в бега - так многие ребята делают.
Но тебе понадобятся деньги. Или, допустим, другой вариант - тебе надо будет
вывезти ее из Германии. Можно достать фальшивые документы, но это тебе знаешь во
сколько обойдется?
И куда бы вы ни поехали, в Скандинавию, во Францию, куда угодно, жизнь везде
дорогая. Ты об этом думал?
- Нет, не думал, - произнес Моска медленно.
- Ну вот, а у меня есть идея. И мне нужен помощник. Поэтому я тебе и
предлагаю. Это не просто филантропия. Так тебе интересно?
- Говори! - сказал Моска.
Вольф выдержал паузу, попыхивая сигарой.
- Ты знаешь, какими деньгами мы пользуемся - армейскими купонами. Ребята с
черного рынка готовы себе шею сломать, лишь бы добыть их. Они перепродают их
солдатам за чеки банковских переводов. Но это очень медленно проворачивается. А
мы можем сразу поменять армейские купоны на банковские чеки - раньше, когда
ходили оккупационные марки, это было невозможно.
- Ну и?.. - сказал Моска.
- А вот тут вся штука и начинается. За последние две недели немцы-"жучки"
набрали хренову кучу купонов. Я обмениваю их на чеки и получаю за это кое-какую
мелочишку. Кстати, я и тебя в это дело втяну. Но это не самое главное. Мне стало
любопытно, и я начал вынюхивать. И вот что я узнаю - офигеть можно! Из Штатов
пришел груз с купонами, и корабль поставили на прикол в доке Бремерхавена. И хотя
вся операция проходила под грифом "сов, секретно", там случился странный прокол, и
один ящик с купонами, на миллион "зеленых", исчез. Армейские в рот воды набрали,
потому что, если кто об этом узнает, им крышка. Как тебе это нравится? - Вольф
даже пришел в возбуждение от собственного рассказа. - Миллион "зеленых"! -
повторил он.
Моска усмехнулся, услышав, с какой страстью Вольф произнес последние слова.
- Да, деньги приличные.
- И вот я об этом скумекал. Купоны, наверное, уже разошлись по всей стране. Но
где-то здесь должна быть банда, в чьих руках осел хороший куш. Если нам удастся их
найти, представляешь, что это будет? Выстрел в десятку!
Моска спросил:
- А как мы их найдем и как получим эти деньги?
- Как найти деньги - это моя забота, - сказал Вольф, - но ты должен мне
помочь. Это нетрудно. И запомни: я человек опытный. У меня масса знакомств. Я
буду водить тебя с собой, знакомить с людьми и выдавать за большого босса из отдела
почтовых пересылок, который хочет загонять ворованные сигареты по три-четыре
"зеленых" за блок. Они офигеют от такой цены. Мы сбросим двадцать или тридцать
блоков. Я могу это устроить. Пойдут слухи. Тогда мы объявим, что хотим загнать еще
пять тысяч блоков сразу. Это будет грандиозная сделка! Сразу пойдут разговоры -
тут уж мы постараемся. Если дело выгорит, нас обязательно найдут - и мы ударим по
рукам.
А потом они придут к нам с купонами на двадцать тысяч. Мы их возьмем - и
привет. Они же не могут пойти заявить в полицию! Ни в нашу, ни в свою. Так мы их и
облапошим! - Вольф замолчал, сделал последнюю затяжку и выбросил окурок
сигары на мостовую. Потом сказал тихо:
- Работенка будет не из легких - два раза в неделю по ночам шакалить по всему
городу. Но конечный результат стоит этих усилий.
- Прямо-таки боевик про мафию! - сказал Моска, и Вольф усмехнулся в ответ.
Моска посмотрел на темные развалины. Далеко-далеко, словно между ними
расстилалось озеро или дикая прерия, он увидел желтый глаз одинокого трамвая,
который медленно тащился в городской тьме.
Вольф сказал тихо и серьезно:
- Нам надо готовиться к будущему. Иногда мне кажется, что вся моя прошлая
жизнь до настоящего момента была только сном, игрой. Может быть, и у тебя такое
же ощущение. А теперь пришла пора подумать о настоящей жизни, и эта жизнь будет
суровой, очень суровой. У нас есть последний шанс приспособиться к ней.
- О'кей, - сказал Моска. - Но, по-моему, все это чертовски сложно.
Вольф помотал головой:
- Все еще может сорваться. Но в любом случае я подключу тебя к этим обменным
операциям.
Что бы ни случилось, ты сможешь заработать пару-тройку сотен. Если нам
повезет, хоть чуть-чуть повезет, мы отобьем себе пятнадцать или двадцать тысяч.
Может быть, и больше.
Моска вылез из джипа, Вольф завел мотор и укатил. Посмотрев наверх, Моска
увидел лицо Геллы, темнеющее на фоне светлого стекла. Он помахал ей, вошел в дом
и побежал вверх по лестнице.
Глава 8
Моска съежился и присел на пол джипа, пытаясь спрятаться от пронизывающего
холодного октябрьского ветра. От соприкосновения с ледяным металлическим полом
все тело задеревенело.
Неподалеку был оживленный перекресток, по которому сновали туда-сюда
трамваи и где армейские машины чуть притормаживали на мгновение, пока шоферы
ориентировались в белых стрелках, указывающих направление к различным
городским учреждениям. Руины, похожие на давно не кошенное пастбище,
простирались во все стороны, и за перекрестком, где возвышались одинокие дома,
маленький кинотеатрик уже открыл свои двери для зрителей, медленно заходивших
внутрь длинной вереницей.
Моска был голоден и испытывал нетерпеливое возбуждение. Он видел, как мимо
проехали три крытых грузовика с немецкими военнопленными и остановились на
перекрестке. Может быть, военные преступники, подумал он. За грузовиками
двигались два джипа с вооруженной охраной. Из дверей ателье вышел Лео, и Моска
опять сел на сиденье.
Они одновременно увидели женщину на другой стороне улицы: она бежала и чтото
кричала.
Женщина спустилась с тротуара и, неуклюже припрыгивая, побежала по мостовой
к перекрестку, что есть сил махая рукой и выкрикивая одно имя, которое невозможно
было разобрать. Из кузова последнего грузовика ей махал рукой какой-то человек.
Грузовик набрал скорость. От него, словно гончий пес, не отставал джип. Женщина
поняла, что бежать бесполезно, и остановилась. Она рухнула на колени и упала
ничком на асфальт, блокировав движение на улице.
Лео залез в джип. Урчание и легкое подрагивание мотора создавали иллюзию
тепла. Они подождали, пока женщину отнесли на тротуар, и после этого Лео снял с
тормоза. Они не обменялись впечатлениями о только что виденном. Это их не
касалось, но тут Моска почувствовал, что какой-то неясный, но знакомый образ
проступает сквозь туман памяти.
Как раз перед концом войны он был в Париже и попал в жуткую толчею. Он
помнил, что отчаянно пытался выбраться оттуда: это был сущий кошмар. Но, как он
ни сопротивлялся, его несло в самую гущу людей. А там, медленно протискиваясь
сквозь наводнившие улицы толпы, тащился караван грузовиков с французами -
недавно выпущенными на свободу военнопленными и заключенными трудовых
лагерей.
В ликующих криках толпы тонули радостные возгласы людей из грузовиков. Они
низко перегибались через борта и протягивали руки, их целовали, бросали им белые
цветы. И вдруг какой-то парень спрыгнул с кузова прямо в толпу, прямо на головы
людей и упал на мостовую. Какая-то женщина, расталкивая всех, бросилась к нему и
заключила его в свои объятия. А из кузова вслед этому парню полетел костыль и
непристойно-насмешливый возглас, который в другое время заставил бы женщину
покраснеть. Но она смеялась вместе со всеми.
Боль и стыд - вот что тогда почувствовал Моска. То же самое чувство охватило
его и теперь.
Когда Лео остановился перед баром "Ратскеллар", Моска вылез из джипа.
- Что-то мне не хочется есть, - сказал он. - Увидимся вечером дома.
Лео, который в этот момент надевал противоугонную цепь на колесо, удивленно
вскинул голову.
- Что-нибудь случилось? - спросил он.
- Голова разболелась. Пойду пройдусь.
Он продрог и закурил сигару. Тяжелый табачный дым обдал лицо теплой волной.
Он зашел в узкий переулок, куда не сворачивали машины, потому что проезжая часть
была завалена обломками зданий. Он пробирался через горы щебня, осторожно ступая,
чтобы не упасть.
Придя к себе в комнату, он и в самом деле почувствовал себя неважно. Лицо
горело. Не зажигая свет, он разделся, свалил одежду на кушетку и лег в постель. Но и
под одеялом ему все равно было холодно, и ноздри неприятно щекотал запах тлеющей
сигары, которую он положил на край стола.
Он скрючился, поджал ноги, чтобы было теплее, но все равно его бил озноб. Во
рту пересохло, в висках стучало, и скоро это монотонное пульсирование стало
нестерпимо болезненным.
Он услышал, как в двери повернулся ключ и вошла Гелла. Зажегся свет. Она
подошла к кровати и села.
- Ты нездоров? - спросила она взволнованно. Она еще не видела его в таком
состоянии.
- Простуда - только и всего, - ответил Моска. - Дай мне аспирину и выброси
эту сигару!
Она пошла в ванную принести стакан воды и, дав ему запить таблетку, провела
ладонью по его волосам и промурлыкала:
- Как странно видеть тебя больным. Может, мне сегодня спать на кушетке?
- Нет, - сказал Моска. - Я страшно замерз.
Ложись рядом.
Она выключила свет и стала раздеваться. В полумраке он видел, как она вешает
одежду на спинку стула. Его тело горело в лихорадке озноба и страсти, и, когда она
легла рядом, он прижался к ней. Ее груди, бедра и рот были прохладными, щеки
ледяными, и он изо всех сил сжал ее в объятиях.
...Откинувшись на подушку, он почувствовал, как струйки пота стекают у него по
спине и между ляжек. Головная боль прошла, но начало ломить кости. Он перегнулся
через нее к тумбочке, чтобы взять стакан.
Гелла провела ладонью по его горящему лицу.
- Милый, надеюсь, от этого тебе не стало хуже?
- Нет, мне лучше, - ответил Моска.
- Может быть, мне все-таки спать на кушетке?
- Нет-нет, останься.
Он потянулся за сигаретой, закурил, но после нескольких затяжек затушил
сигарету о стену и смотрел, как сноп красных искорок падает на одеяло.
- Постарайся заснуть, - сказала она.
- Не спится. Какие новости?
- Никаких. Я ужинала с фрау Майер. Йерген видел, как ты вернулся, и пришел
сказать мне. Он заметил, как ты плохо выглядишь, и я подумала, может быть, ты
хочешь, чтобы я пришла. Он очень милый человек.
- А я видел сегодня кое-что забавное, - сказал Моска и рассказал ей про
женщину на улице.
Во мраке комнаты он остро ощущал воцарившееся молчание. Гелла размышляла
над его рассказом. "Если бы я была с ним в джипе, - думала она, - я бы подошла к
ней и успокоила, помогла бы ей прийти в себя. Мужчины черствее - в них меньше
жалости".
Но она ничего не сказала. И лишь медленно, как и в предыдущие такие же темные
ночи, водила пальцами по его телу, по длинному извилистому рубцу шрама. Она
водила пальцем по этому бугристому шву, как ребенок возит игрушечный грузовичок
взад и вперед по тротуару, и это медленное монотонное движение действовало на него
гипнотически.
Моска сел в кровати и уперся плечами в край спинки. Он сложил ладони на
затылке и сказал тихо:
- Мне повезло, что этот шрам там, где его не видно.
- Мне он виден.
- Да, но я имею в виду другое - слава богу, что он не на лице.
Она продолжала водить пальцем по шраму.
- Мне все равно, - сказала она.
Лихорадка раздражала Моску. И лишь ее пальцы немного его успокаивали, и он
понял, что она спокойно отнесется к тому, что он когда-то сделал.
- Не засыпай, - попросил он. - Я давно уже хочу тебе кое-что рассказать, да
все никак не мог решить, интересно ли это тебе будет. - И он стал имитировать
певучие интонации, с какими рассказывают ребенку сказку на ночь. - А сейчас я
расскажу тебе одну историю, - сказал он и потянулся к тумбочке за пачкой сигарет.
...Полевой склад боеприпасов простирался на многие мили, снаряды в траншеях
были сложены аккуратными штабелями, словно связки черных поленьев. Моска сидел
в кабине и наблюдал, как пленные нагружают кузов стоящего впереди грузовика. На
пленных были зеленые саржевые робы, а на головах - плоские кепки из того же
материала. Если бы не огромная буква "П", намалеванная белой краской у них на
спинах и на каждой штанине, в лесу они могли бы без труда скрыться в листве.
Откуда-то из чащи раздались три пронзительных свистка - отбой. Моска
выскочил из кабины и крикнул:
- Эй, Фриц, иди-ка сюда!
Пленный, которого он назначил старшим над грузчиками, подошел к его
грузовику.
- Вы успеете закончить погрузку?
Немец, коротконогий мужчина лет сорока, с морщинистым лицом старичкамальчика,
который держался с Моской без всякого подобострастия, пожал плечами и
ответил на ломаном английском:
- Мы быть поздно к ужин.
Они оба усмехнулись. Любой другой пленный стал бы уверять Моску, что
погрузку непременно закончат, лишь бы не впасть в немилость.
- Ладно, кончай, - сказал Моска. - Пусть эти гады передохнут.
Он дал немцу сигарету, и тот сунул ее в карман своей зеленой куртки. Курить на
территории склада не разрешалось, хотя, разумеется, и Моска, и другие американские
солдаты нарушали этот запрет.
- Пусть фрицы загружаются, а ты сосчитай всех и доложи мне.
Немец ушел, и пленные стали залезать в кузова грузовиков.
Они медленно продвигались по проселку через лес. Время от времени проселок
пересекался с другими лесными дорогами, встречные грузовики пристраивались в
хвост, и скоро длинная колонна открытых грузовиков выехала из леса и двинулась по
полю в лимонно-желтых лучах весеннего солнца. И для охранников, и для пленных
война осталась где-то далеко. Им уже ничто не угрожало, все споры между ними
разрешились. Ехали тихо и вроде бы довольные друг другом. Их путь лежал от лесного
массива, где располагался полевой склад, к баракам за колючей проволокой.
Охранники, американские солдаты, получившие тяжелые ранения на фронте и
признанные негодными для строевой службы, достаточно натерпелись на войне. А
пленные горевали о своей доле лишь вечерами, глядя, как их сторожа садятся по
машинам и катят в ближайший городок.
Лица пленных за колючей проволокой выражали жалобную зависть детей,
наблюдающих сборы родителей на вечеринку к друзьям.
А потом, с первым проблеском зари, и те и другие отправлялись на лесосеку. Во
время утренних перекуров пленные разбредались по лесу, жуя припрятанный с
завтрака хлеб. Моска позволял своим подопечным прохлаждаться больше, чем
положено. Фриц сидел с ним рядом на штабеле снарядов.
- Чем плохая жизнь, а, Фриц? - спросил Моска.
- Могло быть хуже, - ответил немец. - Тут спокойно.
Моска кивнул. Ему нравился этот немец, хотя он не потрудился даже запомнить
его настоящее имя. Они относились друг к другу дружелюбно, но ни тот, ни другой ни
на минуту не забывал, кто из них победитель, а кто побежденный. Даже теперь Моска
сжимал в руке карабин - как красноречивый символ. Но патронов в нем не было, а
иногда Моска даже забывал вставлять в него обойму.
Немец был по своему обыкновению в расстроенных чувствах. Внезапно он начал
изливать на своем родном языке поток речи, которую Моска с трудом мог разобрать:
- Разве это не странно, что вы вот тут стоите и смотрите, как мы еле шевелимся?
И это работа для разумных существ? И как мы убиваем друг друга и калечим. А ради
чего? Скажи-ка, если бы Германия завоевала Африку и Францию, разве мне достался
бы от этого хоть лишний пфенниг?
Мне-то лично какая разница от того, что Германия завоюет весь мир? Даже если
мы завоюем весь мир, мне достанется только военная форма, в которой предстоит
шагать до конца дней. В детстве нам доставляло такое удовольствие читать про
золотой век нашей родины, про то время, когда Германия, Франция и Испания
повелевали миром.
Понаставили статуй героям, которые умертвили миллионы людей. Почему так?
Мы же ненавидим друг друга, убиваем друг друга. Я бы мог понять это, если бы мы
что-то от этого получали. Вот если бы нам сказали: эй, ребята, вот вам земля, которую
мы оттяпали у французов, идите, берите себе по кусочку! А вот вы: ну, мы-то знаем,
что вы победители. Да только что вы от этого получите?
Пленные лежали на травке под теплым солнцем и дремали. Моска слушал,
понимая с грехом пополам, недовольный и невозмутимый. Этот немец говорил как
побежденный, так, пустая болтовня. Он топал по улицам Парижа и Праги, по городам
Скандинавии самодовольно и гордо, а тут вдруг за колючей проволокой у него
пробудилось уязвленное чувство справедливости.
Немец в первый раз положил ладонь Моске на локоть.
- Друг мой, - сказал он, - мы с тобой убиваем, глядя друг другу в глаза. Наши
враги стоят за нашими спинами. - Он опустил руку. - Наши враги остались за
нашими спинами, - повторил он горько, - и они совершают преступления, за
которые мы расплачиваемся своей жизнью.
Но в другое время немец был весел и бодр. Он показывал Моске фотографии своей
жены и детей и фотографию, на которой он был изображен с друзьями у ворот
фабрики. И еще он любил разговаривать о женщинах.
- Ага! - говорил немец с каким-то жалобным пылом. - Вот я был в Италии, я
был во Франции - женщины там просто замечательные! И, должен признаться, мне
они нравятся куда больше, чем немки, - что бы там ни говорил фюрер.
Женщины никогда не примешивают политику к более важным вещам на свете. Так
было на протяжении столетий. - Его голубые глаза хитро поблескивали на
морщинистом лице. - Жаль, что мы так и не добрались до Америки. Там такие
длинноногие девушки, и щечки у них как марципан. Потрясающе! Я помню, какие
они в ваших фильмах и журналах. Очень жаль!
Моска, подыгрывая ему, отвечал:
- Э, да они бы даже не взглянули на вас, колбасников несчастных.
Немец решительно качал головой.
- Женщины - существа расчетливые! - говорил он. - Думаешь, они будут с
голоду умирать, но не отдадутся врагу? В таких вещах женщины всегда очень трезво
все обдумывают. У них есть фундаментальные ценности. О да, служба в
оккупационных войсках в Нью-Йорке - да об этом только можно мечтать!
Моска и немец переглядывались, усмехались, и потом Моска говорил:
- Давай поднимай своих фрицев на работу.
В последний вечер, когда раздался сигнал отбоя, пленные в мгновение ока
собрались на поляне и залезли в кузовы грузовиков. Водители завели моторы.
Вот тут Моску едва не одурачили. По привычке он стал искать глазами Фрица. Все
еще ничего не подозревая, он подошел к ближайшему из трех грузовиков и, только
когда увидел растерянные лица пленных, понял, что произошло.
Он побежал к проселку и попросил шоферов заглушить моторы. На бегу он вогнал
обойму в карабин и снял с предохранителя. Потом достал из кармана свисток,
которым до сих пор ни разу не пользовался, и шесть раз коротко свистнул. Он
подождал и снова шесть раз свистнул.
Он приказал всем пленным вылезти из кузова и сесть в кружок на траве. А сам
стоял неподалеку и во все глаза смотрел на них, хотя был уверен, что никто не
попытается сбежать.
К вырубке через лес мчался джип службы безопасности: Моска слышал, как его
мощные шины крушили сухой кустарник. Рядом с водителем сидел здоровенный
сержант с густыми и длинными, на английский манер, усами. Увидев открывшуюся
его глазам сцену, он вылез из джипа и направился к Моске. Из джипа выпрыгнули два
солдата и побежали на дальний конец вырубки. Водитель джипа уже установил на
станину ручной пулемет и теперь сидел уперев одну ногу в землю.
Сержант стоял перед Моской и ждал объяснений.
Моска сказал:
- Один пропал. Мой старший группы. Но я их еще не пересчитывал.
На сержанте была отглаженная полевая форма, на поясе болтался пистолет, а его
живот перепоясывал ремень с сумочками для обойм. Он двинулся к сидящим пленным
и приказал им выстроиться в группы по десять человек. Они образовали пять групп, и
еще двое встали чуть поодаль. У этих двоих были виноватые лица, словно они несли
всю ответственность за пропавших пленных.
- Итак, сколько сбежало? - спросил сержант.
- Четверо, - ответил Моска.
Сержант взглянул на него.
- Что же ты, мудак, наделал?
И в первый раз после обнаружения пропажи пленных Моска ощутил чувство стыда
и страха. Но ярости он не почувствовал.
Сержант вздохнул:
- Все шло хорошо, пока оно шло. Теперь знаешь что тут начнется? - И добавил
мягко:
- Вставят тебе, парень, по первое число, ты понимаешь?
Оба стояли, молча глядя друг на друга, и думали о беззаботной жизни, которая им
тут выпала: ни побудок на заре, ни строевой подготовки, ни инспекций, ни вечного
страха - почти как на гражданке.
Сержант расправил плечи и свирепо взглянул на пленных.
- Ладно, давай поглядим, что нам делать с этими гадами. Ахтунг! - заорал он и
стал ходить перед вытянувшимися по стойке "смирно" немцами. Некоторое время он
молчал, а потом начал говорить с ними по-английски:
- Ну ладно. Теперь ясно что к чему. Праздник закончился. С вами, ребята,
обращались тут по-человечески. Неплохо кормили, мягко стелили. Работой не
утруждали.
Когда кто-то из вас чувствовал недомогание, мы говорили: ну полежи, полежи в
бараке, оклемайся. У кого есть какие-нибудь жалобы - шаг вперед! - Сержант
сделал паузу, словно ждал, что кто-то и впрямь выйдет из строя. - О'кей, а теперь
посмотрим, как вы нас за это сумеете отблагодарить. Кто-то ведь знает, куда ушли эти
четверо. Скажите нам. Мы запомним и в долгу не останемся. - Сержант остановился
и оглядел строй.
Он ждал, пока те перешептывались, переводя друг другу его слова. Но когда они
успокоились, никто не вышел вперед.
Тогда сержант изменил тон.
- Ну ладно, скоты! - Он повернулся к джипу и сказал водителю:
- Поезжай к баракам и привези двадцать штыковых лопат и двадцать совковых.
Возьми еще четырех человек и джип. Если офицеры про это не прознают, может, и
пронесет. А если этот мудачок-сержант из хозснабжения будет гавкать, скажи ему,
что я вернусь и прошибу ему башку.
И он жестом приказал водителю выполнять приказ.
Потом усадил пленных на траву.
Когда приехали оба джипа с дополнительными людьми и прицепом, груженным
лопатами, сержант выстроил пленных в две колонны лицом друг к другу. Он раздал
лопаты и, поскольку на всех не хватило, приказал лишним пойти на дальний край
вырубки и лечь там на траву ничком.
Никто не проронил ни слова. Пленные стали рыть длинную траншею: те, у кого
были штыковые лопаты, копали грунт, те, у кого были совковые, относили землю в
сторону. Они работали очень медленно. Охранники разбрелись по вырубке и стояли,
подперши деревья и показывая своим видом, что им все безразлично.
Сержант подмигнул Моске и громко сказал:
- Умелый блеф всегда помогает. Смотри, что сейчас будет.
Он подождал, пока пленные выроют траншею поглубже, и приказал прекратить.
- Кто хочет что-нибудь сказать? - спросил он с мрачной усмешкой.
Все молчали.
- Ладно. - Сержант махнул рукой. - Продолжайте копать.
Один из пленных бросил лопату. Он был молодой, розовощекий.
- Пожалуйста, - сказал он. - Я хочу сказать.
Он зашагал прочь от своих соплеменников к охранникам.
- Валяй! - сказал сержант.
Немец молча стоял и смотрел на него. Он с опаской оглянулся на пленных.
Сержант понял.
Он взял немца под руку и повел его к джипу. Там они тихо переговаривались под
напряженными взглядами пленных и охранников. Сержант слушал, склонившись всем
своим могучим телом над пленным, которому он по-отечески положил руку на плечо.
Потом он кивнул и помог парню забраться в джип.
Пленные залезли в кузовы трех грузовиков, и караван двинулся через опустевший
лес. В замыкающем колонну джипе ехал сержант. Его пышные усы трепал встречный
ветер. Они выехали из леса и оказались в открытом поле. Было странно видеть
знакомый пейзаж в непривычном освещении - в лучах яркого, красноватого
предвечернего солнца.
Повернувшись вполоборота к Моске, сержант сказал:
- Твой приятель уже давно это замыслил. Но ему не повезло.
- Где он? - спросил Моска.
- В городе. Я знаю, где именно.
Караван въехал в лагерь, а оба джипа резко развернулись и помчались в город. Они
ехали друг за другом, словно связанные коротким тросом, по главной улице и на углу
перед кирхой свернули напр
...Закладка в соц.сетях
