Жанр: Детектив
Банда 1-4.
...лий Матвеевич,— холодно сказал Бевзлин, и остренькие его
желваки нервно дернулись — он тоже мог сорваться каждую секунду.
— Ну и пусть зовут,— сказал Пафнутьев с некоторой небрежностью.— Зачем мне
это знать? Как понадобитесь, я вас приглашу. Пока не вижу в этом надобности.
— А если я не приду?
— Доставим. С помощью наряда милиции.
— А если...
— Никаких если,— твердо произнес Пафнутьев.— Доставим. Можете в этом не
сомневаться.
— Ладно,— проговорил Бевзлин, и уши его нервно дернулись назад.— Замнем.
Не хотите с нами проехаться, Павел Николаевич? Здесь недалеко... А?
— Нет. Не хочу.
— А придется.
— Не придется.
— Вы уверены? — весело спросил Бевзлин и оглянулся на своих
телохранителей. И каждый из них сделал шаг к столу. Все трое как бы заключили
Паф-нугьева в живое, враждебное кольцо.
— Уверен,— сказал Пафнугьев.— И вообще этот треп мне надоел. Или
выметайтесь отсюда ко всем чертям собачьим, или выкладывайте, зачем
пожаловали,— поднималась в груди Пафнутьева темная неуправляемая волна, он уже
чувствовал легкое покалывание в губах, уже не очень хорошо ими управлял, губы
задеревенели, как бывает после обезболивающего укола.
Скосив глаза в сторону, Пафнутьев поискал какие-нибудь тяжелые предметы,
но, кроме глиняных горшков с цветами на подоконнике, не увидел ничего
подходящего. А к подоконнику еще пробиться нужно. Нет, не пробиться, с
сожалением подумал он, подоконник был отгорожен от него мощным центнером мяса
одного из амбалов. И к двери не пробиться — прямо перед его столом стоял еще
один детина с каменным выражением лица.
— Вчера меня оскорбил ваш водитель,— вымученно сказал Бевзлин, поскольку
он вынужден был все-таки объяснить, зачем пришел, по какому поводу, а
дальнейший разговор без этого объяснения вообще терял всякий смысл.
— Сильно оскорбил? — уважительно поинтересовался Пафнутьев.
— Такое не прощается.
— Я обязательно с ним поговорю. Скажу ему, чтобы он больше вас не обижал.
Сделаю ему очень строгое внушение,— добавил Пафнутьев, чтобы уж совсем
успокоить Бевзлина.— Очень строгое.
— Не надо со мной так разговаривать, Павел Николаевич,— произнес Бевзлин с
трудом. Лицо его покрыла неестественная бледность, глаза остекленели, рука,
уверенно лежавшая на столе Пафнутьева, начала вздрагивать от нервной дрожи.
— Что же он такого с вами сделал? — невинно спросил Пафнутьев, понимая,
что держится неплохо, что в этом разговоре он явно переигрывает Бевзлина.
— Он утопил в говне мою машину,— ответ был глуповатым, но ведь и
невозможно постоянно говорить умные вещи при умственных способностях среднего
уровня.
— Хорошая машина? — сокрушенно произнес Пафнутьев.
—Да.
— Это сколько же говна нужно, чтобы утопить в нем вашу машину? У Андрея
никогда не было столько говна,— Пафнутьев принялся осторожно собирать бумаги и
фотографии, разложенные на столе, надеясь, что в бешенстве Бевзлин может и не
заметить его невинных движений. Но Пафнутьев ошибся. Бевзлин мгновенно оценил
положение и сам собрал все документы со стола в одну стопку. Быстро перебрал
бумаги, всмотревшись в каждую фотографию, в каждый договор о наследовании
квартир, остановился взглядом на сморщенном личике проснувшейся, наконец,
девочки, и после этого поднял на Пафнутьева глаза, в которых явно прочитывалась
скорбь.
Бевзлин принял решение.
— Неплохо работаете, Павел Николаевич... Материал собрали достаточно
полный и убедительный.
— Спасибо на добром слове, но, должен вам сказать, работа еще не
закончена. В уголовном деле еще не назван главный герой... Это я собирался
сделать сегодня.
— Кто же он, Павел Николаевич? — посеревшие губы Бевзлина все-таки
растянулись в улыбку, но она более напоминала оскал. Пафнутьев как никогда
раньше почувствовал, что опасность совсем рядом. Но ощущение смертельного риска
его лишь подстегнуло. Темная волна неуправляемого гнева в его душе поднималась,
вот-вот могла достигнуть глаз, и тогда уже Пафнутьеву никак не удалось бы
скрыть злость и ненависть.— Так как же зовут главного героя вашего уголовного
дела?
— Его зовут Анатолий Матвеевич Бевзлин.
— Ответ правильный. Честный. Мужественный. Одобряю. Приветствую. Ваш ответ
нравится мне еще и тем, что он подтверждает правоту моих слов, произнесенных
несколько минут назад.
— Что же за слова такие? Я чегой-то и не уловил в ваших словах
какого-никакого смысла? — Пафнутьев растерянно моргал глазами.
— Я сказал, что вам придется поехать с нами,— Бевзлин оглянулся на
телохранителей, и все они сделали еще по шагу к Пафнутьеву.
И тот спохватился, понял, что надо выигрывать время, только время сейчас
может его спасти. В коридоре прокуратуры никто не остановит этих амбалов, и
выведут они его легко и просто, усадят в машину быстро и ловко и увезут, ведь
увезут, и никто не сможет им помешать. И кто знает, может быть, сжалятся и
подбросят куража ради его правую руку или левое ухо...
— Вы мне так и не сказали, чем вас обидел мой водитель? — спросил
Пафнутьев.— Машина — ладно... Может быть, он машину обидел? Выгрести из нее
говно и снова можно ездить, а? — это был удар, это было оскорбление, но
Пафнутьев уже не мог себя сдержать, он уже не отвечал за свои слова. И где-то в
самой глубине сознания брезжило понимание — он правильно себя ведет. Ни в чем,
даже в самом малом, нельзя сейчас уступать. Он в своем кабинете, за своим
столом, а перед ним сидит разоблаченный бандюга. Как он ни крут, как ни силен,
но жилки в его поганом нутре дрожат, поскольку понимает, что находится в
кабинете начальника следственного отдела.
— Он нанес мне и личное оскорбление,— подавив истерику, ответил Бевзлин.—
Он меня ударил.
— По морде? — спросил Пафнутьев.— Ох, простите, по физиономии?
— Можно и так сказать.
— Надо же, какой пакостник,— огорченно покачал головой Пафнутьев.— А меня
он заверил, что всего лишь наделал вам в штаны... А в штаны он вам не наделал?
— сочувственно спросил Пафнутьев.
— Оставим это,— Бевзлин поднялся.
— А где это происходило? Неужели он все это проделал публично? Неужели
люди видели, как он наделал вам в штаны? — это тоже был удар, и Пафнутьев
прекрасно это сознавал.
— Я понял вас, Павел Николаевич,— сказал Бевзлин.— Исправить вас может
только могила.
— Совершенно с вами согласен! — широко улыбнулся Пафнутьев.— Могила она
такая, она хоть кого исправит, хоть кому мозги выправит.
— Вы мужественный человек, Павел Николаевич,— сказал Бевзлин, запихивая в
черный конверт фотографии, собранные со стола документы, договоры. Он оглянулся
на телохранителей, и те вплотную подошли к Пафнутьеву.— Только без глупостей,
ладно? — попросил Бевзлин.— Вы должны меня понять... Не могу же я отвечать на
оскорбление какому-то водителю... А ответить должен. Кроме того, мне не
нравится ваша деятельность по сбору этих вот бумажек,— он повертел в руке
черным конвертом.
И в этот момент произошло нечто совершенно неожиданное, что не вписывалось
ни в зловещие планы Бевзлина, ни в отчаянные надежды Пафнутьева. В разговоре
все забыли о распростертом на полу Худолее. А тот потихоньку пришел в себя, но
виду не подал, на это у прожженного выпивохи хватило и хитрости, и
осторожности. Сквозь прищуренные веки он внимательно наблюдал за происходящим и
слышал, впитывал каждое произнесенное слово. Когда напряжение достигло высшей
точки, Худолей вскочил на свои не больно крепкие ноги и заорал так, как не орал
никогда в жизни и, наверное, уже не заорет. Это был визг, вой ужаса и
безнадежности, вопль отчаяния и самоотверженности, в этом крике при желании
можно было даже расслышать предсмертный хрип умирающего человека.
Секунду-вторую все пребывали в каком-то оцепенении, но и этого времени
хватило Худолею. Он рванулся к двери, на ходу выхватил у Бевзлина из его
куражливо протянутой руки черный пакет, всем телом, как на амбразуру, упал на
дверь, распахнул ее и, не прекращая кричать, завывать и всхлипывать, понесся по
коридору, заставляя распахиваться все двери, люди бежали по лестницам, спешно
покидали кабинеты и туалеты. На своих чудесным образом окрепших ногах Худолей
пронесся полыхающей шутихой по коридору, опять же всем телом ткнулся в дверь
своей каморки, распахнул ее, проскользнул вовнутрь и набросил жиденький
крючочек из гвоздика, полагая в последней надежде, что этот крючочек его
спасет.
Воспользовавшись секундной растерянностью своих гостей, Пафнутьев вскочил
и, не в состоянии сделать ничего другого, поскольку был плотно сжат
телохранителями Бевзлина, захватил нижний край своего стола и, приподняв его,
бросил на середину кабинета. И тут же, без роздыха, без размаха со всей вдруг
пробудившейся в нем силой двинул кулаком в подвернувшийся подбородок одного из
амбалов. Тот рухнул, рухнул тут же. Это был сильнейший нокаут. Амбал, ворочая
мутными глазами, попытался было приподняться, но не смог и снова опрокинулся на
пол.
— Уходим,— сказал Бевзлин и, не оглядываясь, шагнул к двери — легкий,
стремительный, в развевающемся плаще и с выражением полнейшей невозмутимости на
лице. Два амбала, подхватив под руки своего незадачливого товарища, поволокли
его в дверь, по коридору, во двор, запихнули в уже распахнутую дверцу серого
мерседеса
. Тот рванул с места, выехал со двора, влился в поток машин и исчез,
растворился, пропал.
Пафнутьев вздохнул, потер ладонями лицо, оглянулся. И только тогда увидел
на полу у двери свой пистолет. То ли он выпал в суматохе из кармана амбала, то
ли он его выбросил. Пафнутьев подошел, наклонился, чтобы поднять пистолет, но
отчаянный крик остановил его.
— Не прикасаться!
Пафнутьев с недоумением обернулся — неужели опять вернулся Бевзлин со
своей бандой? Но нет — в дверях стоял Худолей. Глаза его были безумны, он
пошатывался, в руках вздрагивал фотоаппарат. Видимо, эксперт еще надеялся
застать здесь гостей и сфотографировать их. Это было уже легкое помешательство,
нормальный человек не должен был так поступать.
— Почему? — распрямился Пафнутьев.
— А отпечатки?!
Да, что-то чисто профессиональное сработало в Худолее, и он успел
остановить Пафнутьева, когда тот наклонился к пистолету — он мог стереть
отпечатки пальцев Бевзлина, который держал в руках пистолет, вертел его перед
глазами, наслаждаясь собственным могуществом. Худолей еще раз доказал, что не
тронулся умом, что самое важное, что в нем было, осталось в целости и
сохранности.
— Тоже верно,— согласился Пафнутьев и, не в силах противиться усталости,
которая вдруг непреодолимой тяжестью навалилась на него, опустился в кресло.
Худолей пробежался по кабинету, сфотографировал Пафнутьева, обессиленно
сидевшего в кресле, пистолет на полу, перевернутый стол, разбросанные по полу
бумаги...
— Ну, что сказать, Паша... Дикие орды изгнаны с нашей священной земли!
— Надолго ли...
— Но сегодня, сейчас отсюда изгнаны?
— Похоже на то...
— И о чем тебе это говорит?
— А тебе? — бездумно спросил Пафнутьев, все еще пытаясь придти в себя.
— Говорит и очень внятно,— произнес Худолей хриплым, сорванным от
нечеловеческого крика голосом.
— Господи,— простонал Пафнутьев.— Скажи, наконец, о чем тебе все это
говорит?
— Паша! — озаренно воскликнул Худолей.— Ты не знаешь? Не догадываешься? Не
чувствуешь? А я сразу сообразил... Обмыть все это надо, Паша, хорошо обмыть!
Чтобы никогда в жизни, никогда в будущем не случилось ничего подобного! Ни с
кем, Паша!
— Согласен.
— Немедленно?
— Прям счас...— с трудом проговорил Пафнутьев, но улыбка, правда,
несколько растерянная, но пафнутьевская, шалая и глуповатая улыбка, осветила
его лицо.
— Так я пошел? — обернулся от двери Худолей.
— Дуй... Только это... Нигде не задерживайся. Ни на минуту!
— Ох, Паша... Если б ты только знал... Твои слова вызывают в моей душе
неподдельный трепет!
— Дуй... Встрепенемся вместе. Только это... Конверт цел?
— Паша!
— Вовнутрь не заглядывал?
— Паша!
— А то ведь на снимках отпечатки Бевзлина-шмевзлина...
— Паша! — с каждым возгласом в голосе Худолея было все больше гнева и
оскорбленности, но это был восторженный гнев и счастливая оскорбленность.
— Все, иди,— Пафнутьев махнул рукой, и воодушевленного Худолея мгновенно
вьюесло из кабинета волной, порожденной слабым движением пафнутьевской руки.
Часть третья.
КОНТРОЛЬНЫЙ ВЫСТРЕЛ В ГОЛОВУ
Рабочий день закончился, кабинеты и коридоры прокуратуры опустели, и лишь
уборщица, громыхая ведрами и шваброй, медленно передвигалась по этажам, очищая
пол от окурков, скомканных бумажек, конфетных оберток и прочих отходов, которые
оставляли здесь жалобщики, истцы и ответчики. Пафнутьев и Андрей сидели в
кабинете, не зажигая света и заперев дверь на ключ — с некоторых пор
выяснилось, что это просто необходимо. Время от времени долго и назойливо
звонил телефон, но Пафнутьев не поднимал трубку. Нет, дескать меня, не ищите,
не найдете.
Андрей расположился в жестковатом кресле возле простенка, Пафнутьев
остался на своем месте, он уютнее и увереннее чувствовал себя именно за столом,
где под рукой были ящики с документами, телефон, бумага, ручка. Оба поделились
испытаниями, вьшавшими на их долю за последние несколько дней, и теперь молча
осмысливали происшедшее.
В кабинете давно уже наступили сумерки, и лишь по вспышкам света,
пробегавшим по шторам, можно было догадаться, что машины на улице уже включили
фары. Пафнутьев надсадно вздыхал, громоздко и неуклюже ворочался в кресле и
снова затихал, найдя позу, в которой он мог просидеть еще какое-то время.
— Ну что, Андрюша... Как дальше жить будем? — спросил он негромко —
полумрак в комнате вынуждал говорить тише, да и не было надобности повышать
голос, замершее здание прокуратуры позволяло разговаривать даже шепотом.
— Как жили, так и дальше будем жить.
— Поприжало нас маленько... Тебе не кажется? И пожаловаться некому...
Засмеют. Нет, скажут, такой опасности, черти нам мерещатся, креститесь чаще,
скажут нам... Но мы-то с тобой знаем, что все всерьез.
— Знаем,— кивнул Андрей.
— Да, Бевзлин звонил... Один из его телохранителей, который тебя обижал...
Помер.
— Знаю. Он и должен был помереть.
— Почему?
— Я немножко ответил ему..! После таких приемов не живут.
— А ты не погорячился?
— Или он меня, или я его. Мне повезло больше, ему тоже повезло, но меньше.
— А знаешь, Андрей, какой наиболее вероятный исход из всего, что случилось
за это время? Меня выгонят.
— За что?
— За что угодно. Например, за то, что у меня в носу две дырки, а не три.
За то, что пупок в нижней части живота, а не в верхней. Бевзлин подарил по
хорошей машине нашему губернатору и всем его заместителям. И они не смогут
отказать ему в маленькой просьбе. Его фирма потеряла трех человек — налицо
разгул преступности. А кто, кого, за что... Все это не так уж важно.
— Значит, надо опередить Бевзлина.
— В чем?
— Как всегда, Павел Николаевич, как всегда... В нанесении удара. Пока мы
будем опережать, остается шанс выжить. Надо лишить его возможности высказать
губернатору свою просьбу. Пусть он не успеет ни о чем попросить.
— Как?
Андрей молча передернул плечами. Ответ напрашивался сам собой, а
произносить очевидные слова он не любил. Да и Пафнутъев прекрасно знал ответ на
собственный вопрос. В кабинете наступило долгое молчание, но не сонное, нет,
это было сосредоточенное молчание. Пафнутьев даже ни разу не заворочался в
своем жестком кресле, не поменял позы. Время от времени вспыхивал свет фар на
занавесках, слышался визг трамвая на повороте, но приглушенно, терпимо. Потом
появился несильный ритмичный шум в коридоре — приближалась уборщица, ее швабра
натыкалась на ножки стульев, билась о плинтуса, о запертые двери кабинетов.
Дойдя до пафнутьевской двери, уборщица подергала ручку и двинулась дальше, она
была даже рада пройти мимо запертого кабинета.
— Надо выманить его из берлоги,— негромко произнес Андрей, чтобы даже
уборщица не догадалась, что в кабинете кто-то есть.
— Как? — повторил Пафнутьев.
— Большая рыба клюет на живца.
— Не понял? — Пафнутьев повернулся, пытаясь рассмотреть выражение лица
Андрея, но тот сидел в тени и тусклый свет из окна не достигал его.
— Большая рыба клюет на живца,— повторил Андрей. На этот раз Пафнутьев не
стал переспрашивать. Днем, когда прокуратура гудела от страстей, от горя и
ненависти, когда он сам был взвинчен и раздражен, Пафнутьев заставил бы Андрея
выразиться подробнее, но сейчас у него не возникло даже такого желания, и так
все было ясно.— Как вы думаете, Павел Николаевич,— заговорил Андрей, осторожно
подбирая слова,— как вы думаете, есть ли у Бевзлина сейчас человек, которого он
ненавидит больше всех на белом свете?
— Есть,— сказал Пафнутьев, помолчав.— И я знаю этого человека. Ты его тоже
знаешь. Он так его ненавидит, так ненавидит, что теряет самообладание при одном
только упоминании о нем. Бевзлин покрывается красными пятнами и начинает биться
в мелкой дрожи, едва лишь вспомнит этого человека, Андрюшенька.
— Ну вот, видите, как хорошо,— по голосу Пафнутьев понял, что Андрей
улыбается.
— Что же тут хорошего?
— Из этого человека можно изготовить прекрасного живца.
— Это не просто,— заметил Пафнутьев.
— А у нас, Павел Николаевич, нет выбора,— произнес Андрей.— Мы можем,
конечно, поплясать немного вокруг да около, но рано или поздно все равно придем
к этому решению. Сделать все надо, не откладывая. Времени нет, Павел
Николаевич.
В кабинете опять наступила тишина. За окном стемнело, и все ярче
становились уличные огни. Теперь проносящиеся на повороте машины изредка светом
фар выхватывали из сумрака лицо Пафнутьева, и оно вспыхивало ярким розовым
пятном.
— Что будем делать, Павел Николаевич? — спросил Андрей из темноты своего
угла.
— Будем думать.
— Я тоже могу кое-что поприкинугь, да, Павел Николаевич? — спросил Андрей.
— Конечно.
Андрей настойчиво вел свою линию, более того, в этом разговоре его настрой
был более решительным. Пафнутьев колебался, сомневался, пытаясь найти решение,
которое хотя бы немного вписывалось в требования закона. Но он не видел такого
решения, а Андрей его и не искал. Недавнее происшествие, когда он чуть было не
лишился жизни, развязало ему руки, и он готов был действовать быстро и жестко.
Пафнутьев тоже прошел через некоторые испытания и, хотя не предлагал
ничего сам, не останавливал и Андрея.
— Мне кажется, Павел Николаевич, что, если мы не уничтожим его, он
уничтожит и меня, и вас. Он не остановится, пока не пришлет Вике вашу правую
руку, свернутую в кукиш. Или левое ухо, надетое на шампур.
— Мне хочется тебе возразить, Андрюша, но нечего,— сказал Пафнутьев. Не
было сейчас в его голосе обычной дурашливости, готовности посмеяться поиграть
словами. Пафнутьев говорил тише и печальнее, чем обычно. И понял Андрей —
созрел Павел Николаевич, кажется, созрел.
Раздался телефонный звонок — в этот вечер они казались резкими и
раздражающими. Но этот звонок отличался от прочих — прозвучав единственный раз,
он смолк. Пафнутьев придвинул аппарат поближе к себе. Через минуту телефон
зазвонил снова, и тогда он поднял трубку. Это был их с Викой условный сигнал —
когда жена хотела дать знать, что звонит именно она, то, набрав номер и
дождавшись одного звонка, опускала трубку. И тут же звонила снова. Если
Пафнутьев был на месте, он сразу догадывался, кто к нему ломится.
— Да! — сказал он преувеличенно бодрым голосом.
— Паша... Это... У нас кое-что случилось,— голос Вики оборвался, она
замолчала, видимо, разговаривая с кем-то, прикрыла трубку рукой. Потом
Пафнутьев снова услышал ее учащенное дыхание.
— Вика! — крикнул он, сразу предположив худшее,— Что там у тебя? Говори!
— У нас гости, Паша...
—Кто?
— Он говорит, что его фамилия Бевзлин, Анатолий Матвеевич.
— Зачем ты открыла дверь?! Зачем ты его впустила?! Мы же договаривались —
никого! Ни под каким предлогом! Ни днем, ни ночью!
— Паша... Остановись... Я его не впускала.
— Как?!
— Я пришла домой, а он уже сидит в квартире... И с ним еще двое. Они
смотрели телевизор и пили кофе. И шампанское вот... И еще, Паша... Только ты не
расстраивайся, ладно? Не будешь?
—Ну?
— Они тут небольшой беспорядок устроили... Не буду рассказывать об этом
подробно, сам увидишь...
— Так,— выдохнул Пафнутьев чуть слышно.— Дай этому Бевзлину трубку.
— Он и сам просит.
— Что там? — спросил Андрей, почувствовав напряжение в голосе Пафнутьева.
— Бевзлин у меня дома. Вошел, когда там никого не было. Вика вернулась, а
он со своими костоломами шампанское пьет. Сейчас возьмет трубку. Со мной хочет
поговорить,— все это Пафнутьев произнес странным мертвым голосом, даже не
прикрывая трубку рукой. Бевзлин перешел границу, и теперь не было ничего, что
могло бы остановить Пафнутьева, образумить, заставить подумать о последствиях.
Теперь последствия не имели для него ровно никакого значения.
— Алло! — раздался в трубке молодой оживленный голос Бевзлина.— Павел
Николаевич?
— Да, это я,— односложно ответил Пафнутьев, не в силах произнести еще хотя
бы несколько слов.
— Рад вас слышать! Давно жду вашего звонка... А вы все не звоните и не
звоните... Я начал беспокоиться. Думаю, уж не случилось ли чего...
— Ничего не случилось,— ответил Пафнутьев, дыша широко открытым ртом и
пытаясь как-то совладать с собой.
— Как я рад! Я действительно счастлив тому, что с вами ничего не
случилось! — Бевзлин весело рассмеялся.— Мне бы хотелось лично участвовать во
всем, что с вами происходит, Павел Николаевич! Я даже испугался, неужели,
думаю, меня опередили! Представляете мой ужас?
— Ужас впереди,— без выражения произнес Пафнутьев.
— Да! — обрадовался Бевзлин.— Конечно! Хорошо, что вы это понимаете!
— Что вам нужно в моем доме?
— Решил встретиться... А тут ваша жена... Знаете, я был приятно удивлен...
Совершенно очаровательная женщина! Причем, в моем вкусе! Знаете, таких называют
женщина-подросток... Есть в них и некоторая неловкость, и непосредственность,
мальчишеская порывистость... Да и фигура подростковая — узкие бедра, высокая
шея, маленькая грудь...
— Вы напрасно это сделали, Анатолий Матвеевич.
— О, Павел Николаевич! Если бы вы только знали, как много в жизни я делаю
ошибок! В некоторых даже раскаиваюсь, их немного, но бывают. Такие ошибки
вызывают в моей душе чувство горечи и скорби.
— Вы напрасно это сделали,— повторил Пафнутьев без выражения. Не смог он
сейчас придать своему голосу ни гнева, ни раздражения, ни злости На все это у
него не было сил.
— Да ладно вам, Павел Николаевич! Напрасно, напрасно... Мы вот тут
познакомились с вашей женой, Вика согласилась даже позвонить. Она у вас просто
очаровашка. Я предложил ей поехать с нами, обещала подумать... Надеюсь,
подумает-подумает и согласится. А, Вика? Мы хорошие ребята и не сделаем тебе
больно. Мы сделаем тебе хорошо и приятно. Ну?.. Согласна? Вот и отлично.
Пафнутьев слушал, не перебивая, и спадали, спадали с его души последние
оковы. В эти мгновения он был даже благодарен Бевзлину за те слова, которые тот
произносил в трубку. Пафнутьев не перебивал его, внимательно слушал, кивал
головой, и, будь сейчас в кабинете посветлее, Андрей мог бы даже заметить на
его лице улыбку. Но вряд ли он захотел бы, чтобы Пафнутьев вот так посмотрел на
него. Наверное, и Пафнутьев содрогнулся бы, увидев в зеркале гримасу, которую
лишь с большой натяжкой можно было назвать улыбкой.
— Знаете, Анатолий Матвеевич... Хотел у вас спросить... Как вы объясните
тот факт, что отпечатки пальцев на тисках, которыми была раздавлена голова
Самохина, и отпечатки пальцев на фотографиях, которыми вы любовались недавно в
моем кабинете... Да, они совпали. Может быть, вы не поверите, но точно такие же
отпечатки пальцев мы обнаружили в квартире старика Чувьюрова. Вам это не
кажется странным?
— Ай-яй-яй! Павел Нико
...Закладка в соц.сетях
