Жанр: Детектив
Сыщик Гончаров 15. Гончаров и криминальная милиция
...боты требует, любви и ласки, а вы его в холодную воду...
- А нам он больше не нужен, я вообще хотела его выбросить. Не надо наручники. Я никуда
убегать не собираюсь. Ребенку понятно, что все кончено. Рихарда с цемента поднимите, он же
простынет.
- Значит, вы добровольно хотите дать нам показания? - провожая ее в квартиру, спросил
полковник. - Я правильно вас понял?
- Да, не вижу никакого смысла запираться. Тем более я считаю нас невиновными.
- Тогда располагайтесь поудобнее и рассказывайте.
- Охотно, но позаботьтесь о Рихарде, - осторожно опускаясь в кресло, попросила она. - Он
попал в эту историю как кур в ощип. Сама того не желая, я невольно его втянула. Прошу вас иметь
это в виду.
- Хорошо, мы определим его пока на кухню, - подумав, согласился Требунских. - В случае
чего если он нам понадобится, то всегда будет под рукой. Итак, мы вас слушаем.
- Вам, наверное, уже известно, что я дочка Николая Ивановича Скороходова и Ольги
Федоровны Устиновой, - рассеянно глядя в окно, начала Елена. - Жизнь сложилась так, что
первые пять лет своей жизни я провела вместе с матерью, в доме у своей бабушки и дядьки Степана.
Я его даже называла папой. Почему так получилось? История стара и банальна как мир. Отец завел
себе другую семью и к нам приезжал крайне редко, да и то только затем, чтобы сунуть мне какойнибудь
подарок, а заодно и поколотить мать. Жили мы тогда под Ярославлем.
В шестидесятом году отец приехал к нам и подрался с дядькой Степаном, ударил его ножом, и
ему грозили большие неприятности, а кроме того, как это потом выяснилось, у него на работе
обнаружилась крупная недостача. И ему нужно было во что бы то ни стало поскорее уносить из
Ярославля ноги.
Не знаю с чего, но у него вдруг проснулись ко мне отцовские чувства, и он, выкрав меня ночью,
увез в этот город вместе со своей новой семьей. Почему он выбрал этот город? Не знаю, наверное,
потому, что здесь тогда шло бешеное строительство, было много заключенных и просто пришлых,
самых разных людей.
Первое время мы жили в вагончике, а года через два, когда я пошла в школу, нам дали большую
однокомнатную квартиру возле речного порта. Мачеха, Нина Петровна, невзлюбила меня с первых
дней. Но что могла сделать семилетняя девчонка? Я просто плакала и жаловалась отцу, который все
больше и больше ко мне привязывался, а это, как вы понимаете, Нине Петровне совсем не нравилось.
Вот так мы и жили, вроде как две семьи. Отец пестовал меня, а она нянчила своего Витеньку,
который с каждым годом становился наглее и наглее. Училась я хорошо и вполне бы могла поступить
в педагогический институт, но Нина Петровна была на этот счет совершенно иного мнения и,
вероятно желая поскорее избавиться от нелюбимой падчерицы, после восьмого класса турнула меня в
педагогический техникум.
В семьдесят третьем я с отличием его закончила и тут же пошла работать. С первых же дней я
попросила себе максимальную нагрузку, тот максимум часов, который тогда был разрешен. Сделала
это я с одной только целью - как можно меньше времени проводить дома. Еще в техникуме мы
сдружились с Рихардом, а к семьдесят четвертому году эта дружба переросла в любовь, и мы, ничего
никому не сказав, поженились. Мы решили объявить о нашем браке только после того, как я
забеременею и буду наверняка об этом знать. Так мы и зажили на три дома, он со своими, я со
своими, но каждый вечер после работы мы обязательно приходили в нашу комнату, которую снимали
у одной старенькой бабули.
Однако беременность все не приходила, и в этом, как я позже узнала, была виновна я, но это уже
детали. Ребенок не рождался, жили порознь, и в конце концов мы с Рихардом стали постепенно друг
от друга отдаляться. К тому времени отец получил двухкомнатную квартиру и впервые слег в
больницу, так что вселялись мы без него. Две комнаты это все же не одна. Попросторнее будет. Нина
Петровна и отец спали в одной комнате, а мы с Виктором во второй. Он мне не мешал, потому что к
тому времени начал приходить домой поздно вечером либо вовсе не появлялся.
Жить можно было бы сносно, если бы не отец. Он здорово сдал, а вскоре вообще ушел на пенсию
по инвалидности. Вот тут-то мы и поняли, почем фунт лиха. Если раньше в нашем доме денег никто
не считал, то теперь их строго контролировала Нина Петровна. Выдавала мизерные суммы, а после
требовала отчетности. Мы начали продавать вещи, те никому не нужные предметы роскоши, которые
при пустом холодильнике были просто смешны. И покатилось все как снежный ком с горы.
И тогда я подумала: а за каким чертом мне все это надо? Зачем мне кормить мачеху, которая два
десятка лет смотрела на меня волчицей? Зачем кормить братца, который прогуливает те жалкие
крохи, что я приношу домой? Так что в один прекрасный день я собрала все свои жалкие пожитки и
отправилась в Ярославль к родной матери, которая давно звала меня к себе.
Здесь мне следует немного вернуться назад и рассказать о смерти отца. В начале лета семьдесят
девятого года его сильно избили на улице. Избили так, что он все лето пролежал в постели, а второго
сентября, в воскресенье, умер. В конце дня он попросил меня посидеть возле него. Я присела на стул
возле его изголовья, и он, превозмогая боль, с одышкой начал говорить, периодически вытирая кровь
полотенцем.
"Вот, Аленка, видать, пришла пора помирать".
"Да ладно тебе, папаня, ты еще нас переживешь", - бодренько ответила я, прекрасно понимая,
что дни, да что там дни, часы его сочтены.
"Не утешай меня, Аленка, не надо. И так всем все ясно и понятно. Карачун пришел. Избили меня
на старости лет. Так оно и должно быть. Удивляюсь только, почему не раньше. Сколь веревочка ни
вейся... Мне за все мои грехи давно бы пора к чертям на сковородку. Аленка, я только теперь понял
простую истину. За все надо платить. За плохое платишь ты, а за хорошее платят тебе. Вся беда моя,
Алена, что хорошего-то у меня ничего нет. Может быть, ты одна. Наверное, сегодняшней ночью я
умру. Ты возьми мои награды и отдай в какой-нибудь музей, а документы на них порви и выброси.
Стыдно мне. Нигде я не воевал, а ордена и медали эти выменивал во время войны за кусок хлеба.
Голодных обманывал и на голодных наживался. Сколько я добра всякого награбил - и подумать
страшно. Меня бы не то что избить, а убить давно надо. Не могу я больше, скорее бы... Слушай меня,
Аленушка, ты у меня чистое дитя, я для тебя берег... тебе можно. Этим шакалам я ничего не хочу
оставлять... Они меня не любят... В стенах дома твое счастье... Стой. Посмотри, никто нас за дверью
не подслушивает?"
Ровным счетом ничего не понимая, я встала и отворила дверь. За нею стояла Нина Петровна и
гневно на меня смотрела. Она спросила, что мне сказал отец, я ей ответила, что это ее не касается, и
вышла из комнаты. Помню, я вымыла тогда посуду и пошла в магазин за молоком, а когда вернулась,
отец был уже мертв.
Дня через три после похорон я уволилась с работы и уехала, как вам уже говорила, к матери в
Ярославль. Я и раньше у нее бывала. После того как начала работать, ездила к ней каждое лето, и
всегда она меня встречала так, как встречает настоящая мать, но теперь, когда она узнала, что я
приехала насовсем, ее радости просто не было границ. Мой старший брат к тому времени перебрался
в Углич и тревожил нас крайне редко. Мне была предоставлена отдельная комната, и после
тольяттинского ада мне показалось, что я попала в рай.
На работу я устроилась буквально в течение недели, и зажили мы спокойно и счастливо. Про те
отцовские последние слова я не вспоминала, да и вспоминать-то было нечего. Всякому умирающему
присуще покаяние. Но однажды, наверное через год после моего приезда, мы с мамой как-то
неожиданно вспомнили об отце, и тогда-то я от нее узнала всю подноготную. Узнала и поняла, что
все рассказанное им было не вымыслом умирающего, но чистой правдой. А еще мама очень
удивлялась тому обстоятельству, что у нас в доме было не так-то много золотых украшений и
драгоценностей. По ее представлению, мы должны были купаться в роскоши.
После нашего разговора, однажды ночью, я об этом задумалась. Задумалась и невольно
вспомнила его последние слова, а именно: "В стенах дома твое счастье". Не сразу, но постепенно я
пришла к выводу, что отец хотел доверить мне свою тайну, указать то место, где он хранил для меня,
именно для меня, свои сокровища, хотел, но так и не успел сказать. Догадка постепенно крепла и
переросла в уверенность, я с ней сжилась и, естественно, захотела получить свое. На зимние
каникулы я отправилась в Тольятти, но заходить к Нине Петровне не стала, опасаясь вызвать
ненужные подозрения. Не вводя его в курс своих дел, я отправила к ней Рихарда, якобы затем, чтобы
узнать от нее мой адрес, а на самом деле просто хотела разведать обстановку в доме.
Известия он принес малоутешительные. Нина Петровна находится в полном здравии и рассудке.
Живут они получше, потому что Виктор хоть и попивает, но сразу после института устроился на
хорошую работу. Это мало меня обрадовало, потому как я рассчитывала застать совсем другую
картинку. Но делать нечего, нужно было запасаться терпением и ждать. Лезть же на рожон и
действовать внаглую мне не хотелось. Мало ли что может получиться. Рихарда я попросила ставить
меня в известность при любых переменах, происходящих в этом доме. Так, несолоно хлебавши, я
вернулась из своей поездки.
Шли годы, и постепенно мои сокровенные желания отходили на задний план и потихоньку
выветривались из памяти. Жизнь текла и утекала, и то, что раньше казалось мне главным, с годами
мельчало и превращалось в труху. С Рихардом я по-прежнему поддерживала связь, но теперь в наших
телефонных разговорах основная тема проходила как-то вскользь, между прочим.
Подобно разорвавшейся бомбе была его телеграмма, которую я получила в начале этого месяца.
Всего два слова: "Время пришло", они заставили меня встрепенуться. Прошлое кулаком
молотобойца ударило по моей памяти, и я необыкновенно отчетливо увидела эпизоды прожитой
мной жизни. Не за богатством, а больше за своим прошлым отправилась я в Тольятти.
Нина Петровна еще жива и лежит полностью парализованная, сказал мне Рихард на вокзале, но,
судя по всему, в ближайшие дни она отдаст Богу душу. Он еще не знал об истинных причинах моего
приезда, думал, что я просто претендую на квартиру. В тот день, по случаю моего приезда, мы
устроили праздник и, неожиданно вспомнив былое, переспали. Утром я подумала - а что,
собственно говоря, человеку надо? Немного счастья и близкого человека рядом. Однако не в моем
характере бросать начатое, не доведя его до конца.
Поздним вечером, так, чтобы не попадаться на глаза дежурившим возле нее соседкам, я купила
две бутылки водки и отправилась навестить Нину Петровну. Нужна она мне была как прошлогодний
ветер. Шла я с единственной целью - прозондировать обстановку и поговорить с Виктором, водкой
же намеревалась залить ему зенки и основательно обыскать квартиру.
Я знала, что он уже вконец спился. Однако то, что я увидела, превзошло все мои самые смелые
ожидания. Дверь мне открыло существо, отдаленно напоминающее человека, а больше похожее на
смердящий, извините, мешок дерьма. Заплывшими, мутными и совершенно бессмысленными глазами
этот урод смотрел на меня.
"Ну здравствуй, Витя!" - улыбнувшись, приветливо поздоровалась я.
"Здравствуй", - тупо глядя куда-то вбок, хрипло ответил он.
"Ты что же, совсем меня не узнаешь?" - засмеялась я и звякнула водочными бутылками, отчего
его физиономия мигом просветлела улыбкой, а глаза прояснились и блеснули тревожной надеждой
алкоголика.
"Не узнаю, да какая разница, заходи! - Чуть ли не насильно он затащил меня в коридор, где
воняло просто нетерпимо. - Извини, матушка у меня парализованная, - заметив мою реакцию,
рассыпался он в извинениях. - Скоро крякнуть должна. Ты в комнату ко мне проходи, там меньше
воняет", - гостеприимно открыл он загаженную комнату, меблированную только собачьей
подстилкой да заваленным объедками столом.
"Ты и впрямь меня так и не узнал?" - спросила я, внутренне радуясь такому убожеству,
поскольку это означало, что он пропил всю мебель, а о тайнике даже и не догадывался.
"Не узнаю, - сбрасывая прямо на пол мусор, находящийся на столе, ответил он. - Давай
познакомимся по новой. Тебя как зовут?"
"Да Алена же я, твоя сестра. Пришла вот в гости, а у тебя такое творится. Что случилось? Почему
в доме хуже, чем в свинарнике?"
"А это не твое собачье дело, - обозлился было он, но вовремя спохватился, ведь водка все еще
находилась у меня в сумке. - А ты что же думаешь, наша жизнь сахар? Мать уже год как не
работает, парализовало ее. А тут и питание ей надо калорийное, и лекарства дорогие, вот и обнищали
на нет. Ты присаживайся, или брезгуешь?"
"Брезгую, - правдиво ответила я, потому как садиться на его вонючую подстилку было выше
моих сил. - Неужели у вас не осталось ни единого стула?"
"Есть один, возле матери стоит, сейчас я его принесу".
"Не надо, - остановила я его. - Я сама принесу, а заодно погляжу на мачеху".
От того, что я там увидела, можно было сойти с ума. Обездвиженная старуха с одним только
живым глазом лежала на полу в вязкой луже собственных испражнений. В другое время, не будь я
связана по рукам и ногам своей задачей, я бы его просто убила. А так мне просто пришлось засучить
рукава. Первым делом я вымыла угол комнаты и перетащила туда подстилку этого мерзавца. Потом,
как могла, отмыла Нину Петровну от нечистот, разделась до трусиков и бюстгальтера, натянула на
нее свою комбинацию, юбку и кофту. Укрыть ее мне было уже нечем, не могла же я голой идти по
улице. Благо в доме было тепло, даже жарко. Собрав все ее грязные шмотки, я выбросила их на
балкон, а потом дала денег этому ублюдку ровно столько, чтобы купить молока, шоколада и какойнибудь
крупы для Нины Петровны. Сама же залезла под душ и долго стояла под горячими струями,
стараясь отмыть пропитавшее меня зловоние. У него даже мыла не было.
Кое-как отмывшись, я вышла из ванной и вынесла с собой сумку с водкой и закусками. Я
забирала сумку в ванную, потому как боялась, что он напьется раньше времени, а мне бы хотелось
исподволь его расспросить. Так, чтобы он ничего не понял и в то же время выложил все, что ему
известно.
За то время, что я прибиралась, он успел вернуться из магазина. Сволочь! Он принес только
пакет молока и пачку манки, а деньги, данные на шоколад, пропил. И снова я сдержалась, хотя мне
безумно хотелось тут же разбить его гнилой череп об угол. Ничего не сказав, я сварила кружку каши
и, как могла, накормила Нину Петровну. Потом, состроив на лице некое подобие улыбки, зашла в
Витькину комнату и предложила немного выпить за встречу.
"Конечно, сестренка, - раскованно ответил он голосом уже захмелевшего алкоголика. - О чем
разговор! Видишь, я и стол газетой накрыл, кружки помыл и стул тебе принес, тоже прессой
выстелил, читай хоть попой. А что у тебя там в сумке?"
"Водка, колбаса да хлеб, - ответила я, подбираясь к теме. - Что я могу еще купить? Живу я не
так хорошо. Сам понимаешь, на зарплату учителя больно-то не разгуляешься. А вы, я вижу, совсем
на мели?"
"Хорошо, что видишь, - вожделенно глядя, как я разливаю водку по кружкам, отмахнулся он.
- Ни тебе пожрать, ни тебе выпить".
"Так шел бы да работал, чем груши-то околачивать".
"Что? - подкрадываясь к кружке, возмутился он. - Чтобы я за эти гроши весь день на дядю
горбатился?! Благодарю покорно, поищите других фраеров! Ну, давай, Аленка-сестренка, выпьем за
нашего батюшку, земля ему пухом".
"Выпьем, - согласилась я и подняла кружку. - Хороший был отец, заботливый. При нем мы
как сыр в масле катались. Ни в чем нам не отказывал".
"Это точно, - опрокинув полкружки водки, согласился он. - Папаня был что надо".
"Послушай, Виктор, неужели же ничего ценного от него не осталось?"
"Так вот ты зачем приехала, умненькая сестренка! - налился он пьяной злобой. - Должен тебя
огорчить, от него ничего не осталось, а если бы даже что и завалялось, то не видать тебе его добра
как своих ушей!"
"Успокойся, идиот, - не выдержала я. - У нищего на паперти имущества больше, чем у тебя, а
твою вонючую плоть не станут жрать даже голодные шакалы".
"Знаю я тебя, - немного успокоившись, вдруг подозрительно зыркнул он. - А я-то думал,
какого черта ты приперлась, а теперь мне все ясно! На квартиру ты глаз положила! Так я тебе его
вмиг выстеклю, шлюха подзаборная! Пошла вон!"
"Нужна мне твоя квартира, как зайцу триппер, - поднимаясь, презрительно сплюнула я. - У
меня в Ярославле трехкомнатная. Прощай, кретин. Водку я забираю".
"Подожди, подожди, Ленка! - вскричал он при виде того, как я убираю в сумку всю его радость
и смысл жизни. - Перестань, пошутил я. Прости меня, дурака старого".
"Ладно уж, пей, хоть залейся".
Вылив ему остатки из початой бутылки, вторую я тоже выставила на стол. Этого ему хватило с
лихвой. Уже через десять минут он свалился на голый пол и захрапел, пуская слюнявые пузыри и
сопли. Вынув из сумочки деревянный молоточек, я занялась делом. Начиная прямо с его комнаты, я,
не торопясь, внимательно прислушиваясь, начала простукивать стены. К четырем часам ночи я
обошла всю квартиру, но, увы, ничего, кроме голодных тараканов, не обнаружила. Ни одного
приглушенного звука, а тем более чего-то, похожего на тайник. Ничего! Ничего, кроме хитренького
глаза Нины Петровны, который, как мне показалось, следил за мной с откровенной издевкой.
Рано утром я вернулась к Рихарду и, не отвечая на его вопросы, завалилась спать. Но уснуть не
могла. Мысли, заплетаясь одна за другую, держали мой мозг в напряжении. И еще не давал покоя
хитренький глаз Нины Петровны, который и в отрывочном сне не отпускал меня, сверлил, как бы на
что-то намекая. Что же случилось? Неужели все мои догадки и подозрения оказались не более чем
бредом сивой кобылы?
Я прокручивала всевозможные варианты, но все они упирались в какой-то темный и липкий
тупик. Совершенно неожиданно, ближе к обеду, меня осенила простая догадка. Мой отец спрятал
деньги в стенах нашего старого дома, того, что возле речного порта. Недолго думая я тут же
собралась и покатила туда, моля Бога только об одном - чтобы дом еще не пошел под слом.
Еще издали я вздохнула с облегчением. Дом стоял на месте, но уже был нежилым, об этом
говорили пустые оконные проемы и отбитая штукатурка стен. Внутри же его состояние было еще
худшим - вывороченные половицы, обрушенные лестницы, разбитые окна - вот все, что
оставалось от нашего жилища. На первом этаже хозяйничали бомжи и крысы, что же касается
второго этажа, то он пустовал, поскольку проникнуть туда можно было только по веревке
сомнительной прочности. Но я рискнула и вскоре оказалась перед нашей квартирой, напрочь
лишенной каких бы то ни было деревянных деталей.
Миновав переднюю, я прошла в комнату и застонала от отчаяния. Почти сразу я увидела
разграбленный тайник, вскрытый, по всей видимости, не так давно. Не знаю зачем, но я вытащила
закрывающую его панель и сунула вовнутрь руку. На самом дне я нащупала фанеру, отозвавшуюся
на мой стук приглушенным звуком. Приподняв ее, я достала довольно тяжелый клеенчатый сверток.
"Неужели повезло?" - екнуло сердце. Боясь поверить своему счастью, я начала судорожно его
разворачивать, и вскоре в моих руках лежал трофейный "вальтер" с двумя запасными обоймами.
Разочарованно выругавшись, я хотела тут же его выбросить, но в последний момент подумала,
что в доме, населенном бомжами, такая штука может быть опасной. В общем, я забрала его с собой и
передала Рихарду, наказав ему выбросить пистолет при первом же удобном случае.
Кажется, все. Делать мне в этом городе больше было нечего. Однако однажды запавшая мысль
отпускать меня не собиралась. У меня оставался один шанс, и терять я его не хотела. Этим
единственным шансом был мой брат Виктор. Я подумала, что ему Нина Петровна перед тем, как ее
парализовало, могла рассказать про тайник, и он, несмотря на свой алкоголизм, перепрятал
отцовский клад до лучших времен. В конце концов, ведь не случайный же прохожий обнаружил
тайник. В подобные совпадения я давно перестала верить. Плюс ко всему стены вокруг тайника были
нетронуты, а это наводило на мысль, что человек, овладевший драгоценностями, был достаточно
точно осведомлен о месте его нахождения.
Короче говоря, я решила дождаться смерти Нины Петровны и еще раз, с некоторым
пристрастием, поговорить с Виктором. Рассчитывая, естественно, на помощь Рихарда, хотя он до сих
пор толком не знал о настоящей причине моих забот.
Нина Петровна умерла, но я решила еще немного подождать, пока все эти хлопоты улягутся.
Издалека я наблюдала за похоронами. Я бы протянула резину еще больше, но последний разговор с
мамой перевернул все мои планы. Я узнала, что за два дня до моего звонка к ней приезжал мой брат
Вячеслав с сыном и весьма интересовался моей особой. Ничего хорошего от его посещения я не
ждала. Больше того, мне показалось, что он каким-то образом знает о существовании клада и в самое
ближайшее время намерен приехать в Тольятти. Надо было торопиться, и поздним вечером двадцать
второго числа я вновь навестила Виктора.
Не вдаваясь в подробности, скажу лишь, что наш с ним разговор никаких результатов не дал. А в
полночь раздался требовательный звонок в дверь, и на пороге появился Вячеслав вместе со своим
сыном Глебом.
Боже, что там началось! Я до сих пор не могу вспоминать этого без содрогания! Где-то до
четырех часов ночи они мучили, а потом и удавили Виктора. На меня у них времени не оставалось.
Именно поэтому они заклеили мне рот, связали руки и затолкали в стоящую у подъезда машину.
Трое суток на какой-то загородной даче они измывались надо мной, требуя от меня того, чего я и
сама не знала, а именно - указать им место, где я запрятала отцовский клад. Я прошла через утюг,
паяльник и еще бог знает через что. Несколько раз я теряла сознание и молила только об одном -
чтобы поскорей все это кончилось. Двадцать пятого, ближе к вечеру, они оставили меня в покое и
поехали, как это потом выяснилось, к Рихарду. Его адрес они узнали из моих записных книжек.
Они тешили себя надеждой, что он будет сговорчивее, чем я, но здорово просчитались. Он не
только отходил моих родственничков шваброй, но и сумел сесть им на хвост. Сами того не
подозревая, они подписали себе приговор. Рихард благополучно сопроводил их на дачу и выжидал
удобного случая для нападения. Но всего этого, к сожалению, я тогда не знала.
Все получилось не так, как рассчитывал Рихард. Сразу же по возвращении они хотели убить меня
там же на даче, но хозяин этому категорически воспротивился. А мне было уже все равно. Когда
Славка в тысячный раз спросил, где спрятан клад, я равнодушно ответила, что его забрала Нина
Петровна с собой в могилу.
- Ну вот и отлично, - рассмеялся братец, - и ты у нас ляжешь там же, неподалеку от могилы
твоей жадной мачехи.
Меня привезли на кладбище, привязали к дереву неподалеку от Нины Петровны, перед какой-то
свежевырытой ямой, и, посмеиваясь, приготовились к казни. Вячеслав достал пистолет и... Выстрелы
Рихарда, раздавшиеся откуда-то сбоку, помешали мне совершить прогулку на тот свет.
Труп Вячеслава мы оставили там же, на кладбище, а другой отвезли к речному порту и там
выбросили. Сделали мы это потому, что их сходство прямо-таки бросалось в глаза, и вы бы сразу
догадались, что убитые приходились друг другу отцом и сыном. А это увеличивало бы ваши шансы.
Попросту говоря, вы бы скорее напали на наш след.
- Кажется, и без того мы действовали довольно оперативно, - заметил полковник. - Зачем вы
убили Стукалова?
- Рано утром Рихард мне сказал, что мы оставили серьезные улики. Не забрали с собой их
документы, а через них добраться до нас пара пустяков. Он тут же сел в машину и уехал. Документы
Глеба он достал довольно просто, а вот с документами Вячеслава вышла накладка - когда он
подъехал к той могиле, там уже вовсю орудовал Скороходов. Убить его на месте он не посмел,
потому что невдалеке слышались чьи-то голоса, и ему пришлось отложить эту акцию до следующего
дня. Тогда же мы хотели устранить и хозяина дачи, но он как сквозь землю провалился.
- Понятно, - задумчиво протянул Требунских. - Вы могли бы показать нам ту дачу?
- Я - нет, но Рихард запомнил ее хорошо
- Какой марки была отвозившая вас машина и как звали водителя?
- Красная "Нива", а водителя и хозяина дачи Вячеслав называл Лехой.
Закладка в соц.сетях
