Жанр: Детектив
Жестокие истины 1
...встретил их пением жаворонка и туманом, который, нагреваясь, уже
отрывался от земли.
-Ай! - вскрикнула Альгеда, едва они сошли с дороги, но было поздно:
штаны ее отяжелели росою и плотно облепили стройные девичьи ноги.
-От росы не болеют, только крепче становятся, - сказал Элиот.
-Откуда знаешь?
-Я же лекарь будущий... Ну, давай ногу!
Элиот крепко взялся за стремя и помог Альгеде взобраться в седло.
Лакпут, чуя неумелого седока, врос в землю всеми четырьмя ногами, и только
хвостом помахивал.
-Погоди... Стремя укорочу. Так, теперь порядок.
Он взял коня под узцы и осторожно повел его в поводу. Альгеда
побелевшими пальцами вцепилась в луку седла и закусила нижнюю губу.
-Ты не клонись вперед, не клонись! Спину прямо держи! - говорил Элиот, -
И живот не расслабляй, а то качаться будешь, как травинка под ветром.
Он всё говорил, и говорил, ни на миг не умолкая. И с каждым новым словом
чувствовал он, что тает его скованность, как и этот утренний туман. И дышать
вдруг стало так легко, словно с груди его сняли тяжелый гнет. Он теперь всё
видел, всё замечал наперед: вот сейчас слишком резво мотнет головой Лакпут,
кусая овода, впившегося в бок, а вот девушка начнет клониться на бок, едва не
выпадая из седла. И чтобы этого не случилось, Элиот укорачивал повод, или
заходил сбоку - поддержать неопытного наездника. Неглубокую рытвину, в которой
сквозь траву блестела вода, он засек еще за двадцать шагов, и обогнул ее, чтобы
конь, не дай бог, не сломал ногу. Альгеда, захваченная новыми впечатлениями,
заразительно хохотала, как ребенок. Но Элиот даже не улыбался. В нем проснулся
инстинкт защитника: тот могучий инстинкт, который зачастую толкает мужчин на
самые беззрассудные поступки.
-Ты почувствуй коня, - говорил он торопливо, - как он движется, о чем
думает. Конь ведь тоже понимает, что за человек на нем сидит: настоящий хозяин,
или чучело набитое. Ежели чучело - так иной конь не согласится нести его:
сбросит в траву, и ускачет.
-А как этого зовут?
-Этого-то? Лакпут.
-Лакпутик, миленький, ты же не сбросишь меня, чучело набитое, хорошо? -
горячо зашептала Альгеда в ухо мерину, - А я тебе морковку дам.
Лакпут замер, прислушиваясь к человеческой речи, потом шумно фыркнул.
-Не сбросит, - сказал Элиот серьезно, - Этот сроду никого не сбрасывал.
Смирный коняга.
-Много ты понимаешь! - бросила Альгеда со своей высоты, и спросила
вдруг, - А ну, признавайся: зачем за нами подглядывал?
Элиот опешил.
-И не подглядывал я вовсе! - почти крикнул он, - Нужны вы мне обе!
Его душила обида. Это обвинение было до того несправедливым, что Элиот
чувствовал, как тугой комок подкатывается к его горлу, мешает дышать.
-Ну, хорошо, - снизила тон Альгеда, - Но ведь ты был там.
Элиот исподлобья посмотрел на нее и увидел в ее глазах насмешку. Выдавил
из себя:
-Я раков ловил... Откуда мне знать, что вы там купаетесь.
-Ну, прости меня, - примирительно сказала Альгеда, - Прощаешь, да? А
теперь научи, как им править.
-Вот это уздечка, - говорил Элиот, не поднимая глаз, - А в зубах у коня
железный мундшук просунут. Если тебе надо вправо - ты тянешь за правую сторону
этого вот ремня. Мундштук тогда давит коню на губы с правой стороны, ему
больно, и он поворачивает вправо. Понятно?
-А без боли никак нельзя? - спросила Альгеда, широко распахнув глаза.
Элиот мстительно расхохотался:
-Да ты что, девица? Думаешь, он тебя за твои красивые глаза на спине
своей таскает? Если не покажешь, чья сила - под копытами очутишься! А верхами
ездить хочешь - то и плеткой его по бокам оглаживать будешь, и шпорами в брюхо
колоть!
-Останови! - сухо произнесла Альгеда, - Помоги мне вниз спуститься!
Элиот протянул руки, и снова ощутил тяжесть девичьего тела, и на миг
замер, не в силах сдвинуться с места.
-Пусти!
Альгеда нервно дернула плечом, и Элиот выпустил ее. Девушка нетвердой
походкой прошла несколько шагов, потом опустилась в траву и сорвала василек,
один из многих, забрызгавших голубыми каплями зелень луга.
-У тебя волосы ромашкой пахнут... - сказал Элиот севшим голосом.
Альгеда улыбнулась, и он увидел, как заиграли ямочки на ее щеках.
-Моя матушка, когда меня в бане купает, ромашковым отваром волосы
ополаскивает. Говорит, что от этого коса растет долгая и крепкая. Правильно,
лекарь?
-Не знаю...
-Вот и я не знаю... - вздохнула Альгеда, - Когда я совсем маленькой
была, то точно знала, что это правда. А теперь ничего не знаю. Ничего не знаю,
и не умею! - крикнула она вдруг зло, и Элиот тут же догадался, отчего она так
говорит. Конечно, всё это было из-за ее болезни, слабая тень которой жила еще в
ее душе.
-К нам кто-то бежит, - сказал он, глядя из-под ладони за ее спину.
Альгеда обернулась.
-Ну, вот, - выговорила она, жалко улыбнувшись, - Теперь тятя обо всем
узнает.
-Не маленькая, небось, - бормотнул Элиот.
Странное дело: теперь, когда они были обнаружены, Элиот не испытывал
никакого беспокойства. Его совершенно не волновало, что скажет по этому поводу
мастер Годар или сам купец. Важно было только это катание на лошади, и их
разговор, и тепло ее тела.
Еще издали человек закричал, задыхаясь:
-Маленькая госпожа! Как вы могли, как могли! Матушка с ума сходит,
отменила поездку в церковь, дом весь на голову поставила! Да вас уже багром в
колодце ищут!
-Мой гувернер, - печально сказала Альгеда Элиоту.
Элиот хорошо знал этого нелепого господина, который был выписан купцом
из самой Терцении. У него было порядочное брюшко: при беге оно перекатывалось
под тканью сутаны, словно яйцо, и оттого господину гувернеру приходилось
забавно взбрыкивать ногами. Когда он, наконец, добежал до них, то некоторое
время не мог выговорить ни слова, хватая ртом сырой воздух. Наконец, он
залепетал, и тогда слова посыпались из него, как горох из худой торбы:
-Это... это безумие! Можете вы пожалеть вашу бедную матушку, у которой
сердце не на месте от ваших проказ! Войдите в ее положение! Что она должна
думать, скажите на милость! Ваша матушка после завтрака собирается в церковь
поставить свечку за ее покойного брата... За завтраком, да! - за завтраком она
решает взять свою любимую дочь с собой! Я иду в вашу спальню - и, боже, что я
вижу! Постель разворочена, а маленькой госпожи и след простыл! Вы можете
представить себе мое состояние, когда я должен был докладывать об этом вашей
матушке? Она лицом вся побелела, изошлась бедняжка. А что скажет ваш отец - да,
что он скажет?
-Господин Рон Стабаккер ни о чем не узнает! - жестко сказал Элиот.
-А? - уставился на него выкаченными глазами гувернер.
-Послушай, любезный, - сказал Элиот ласково и взял учителя за плечо, -
Послушай-ка, что скажу я. Ни господин Стабаккер, ни госпожа Стабаккер ни о чем
не должны знать, тебе ясно? Ты нашел Альгеду в саду: понимаешь, она встала
пораньше, чтобы набрать самых лучших яблок для своей любимой матушки. А потом
задремала прямо на травке и так спала, пока ты, братец, ее не разбудил.
Элиот надвинулся на несчастного господина, и как бы нечаянно наступил
ему на ногу.
-Ап... - ап... ап... - часто повторял гувернер и переводил глаза то на
Альгеду, то на Элиота.
-А ежели вздумаешь лишнее болтать - то я вот этим самым ножичком подрежу
твой язычок, а потом на заборчике подвешу, другим в назидание. Видишь? -
закончил Элиот, и показал учителю грабенский нож, широкое лезвие которого
весело блестело под утренним солнцем.
Подкатила, захлестнула Элиота первая его любовь, как набегающая волна
захлестывает пловца, вздумавшего купаться в шторм. Элиот и сам не заметил, как
оказался в ее плену. Он спал - и видел Альгеду в своих снах, а когда просыпался
по утрам, то подолгу валялся в постели с улыбкой вспоминая, что она говорила
ему, и как смотрела при этом. Действительность была хуже снов. Альгеду Элиот
встречал разве что за столом. Она, словно чувствуя, что может случиться между
ними, и не смотрела в его сторону: сразу же, как только было можно, исчезала в
своей комнате. И тогда Элиот мучился, теряясь в догадках: почему она ведет так
себя, почему не хочет глядеть на него? Может, он ненавистен ей? Или чересчур
круто обошелся с ее бедным гувернером, который теперь при встрече с долговязым
парнем шарахался от него, как от огня. И новые сомнения грызли Элиота, новые
предположения изобретал его живой ум, одно другого нелепей. Тогда он выходил на
двор, пристраивался где-нибудь в укромном месте и подолгу наблюдал за ее окном.
Но Альгеда так ни разу и не появилась.
Известно, какая учеба бывает у влюбленного человека. Элиот совершенно
забросил книги, которыми регулярно снабжал его мастер Годар, и постоянно
путался в ответах на те вопросы, что задавал своему ученику дотошный лекарь.
Мастер Годар, конечно, догадывался, что творится с парнем, и по мере сил,
старался не отпускать его далеко от себя. Снова Элиот стал сопровождать своего
учителя в его походах по округе. Замелькали дни, похожие друг на друга. Мастер
Годар и Элиот кочевали от одного крытого соломой дома к другому, и везде было
одно и то же: испуганные лица, в которых страх мешался с надеждой, боль и
нужда, запахи кислого теста и навоза, торопливые, благодарные речи. Элиот видел
людей, покрытых язвами, как святой Йоб, людей с тонкой, как лист, желтой кожей,
обтянувшей их кости, людей, с расцарапанными шеями, задыхающихся от отека
легких и людей, просто медленно угасающих, словно огонек на осеннем ветру. И
постепенно все страдания этого мира вошли в него, и он понял, насколько этот
мир несовершенен.
К исходу второй недели мастеру Годару пришла в голову спасительная
мысль, которой он немедленно воспользовался. С этого дня Элиот по возвращении,
должен был таскать воду в огромную бочку посреди двора. Или вычищать свинарник.
Или до потемнения в глазах скоблить рубанком какое-нибудь бревно. Теперь Элиот
едва доползал до своего тюфяка, и тут же засыпал - как в черную яму
проваливался. Снов он больше не видел.
Наконец, настал день, когда мастер Годар объявил купцу, что они уже
порядком здесь загостились, и им пора в город. Купец попытался его отговорить,
но видно было - только приличия ради, и получив категорическое "нет", тут же
успокоился. Случилось это за ужином, и Элиот, погруженный в свои мысли, не
сразу сообразил, в чем дело, а потом, когда сообразил, то даже удивился своему
равнодушию. Душевные метания сменила какая-то вселенская отрешенность, и мастер
Годар, хорошо знакомый с черной меланхолией, встревожился не на шутку. После
ужина он пригласил Элиота к себе.
-Завтра утром в путь собираемся, юноша, - сказал он, не глядя на Элиота,
- Это ты понял?
-Понял, учитель, - равнодушно отозвался тот.
Лекарь побарабанил пальцами по столу.
-Нет, так не годится! - сказал он нервно, - Что тебя гнетет?
-Всё нормально... - сказал Элиот, - Вы напрасно так обо мне
беспокоитесь. Только устаю очень.
-Ты стал рассеянным, то, что раньше схватывал на лету, теперь дается
тебе с большим трудом, - быстро говорил лекарь, - Вчера я тебя попросил подать
мне чашу с водой для того больного, с горячкой. Ты уронил ее на пол тут же,
едва я к ней приторонулся. А сегодня - сегодня мне пришлось три раза повторить,
чтобы ты, юноша, изволил отодвинуться и дать мне проход в сенях. Как мне сие
понимать?
Искорка мысли мигнула в глазах Элиота, и он ответил:
-Простите, учитель. Я, верно, был нерасторопен.
-Ну-ну... Вероятно, я и сам кое-где перегнул палку, каюсь. Но я делал
это только ради тебя!
Он вдруг вскочил, быстро подошел к Элиоту и заглянул ему прямо в глаза:
-Может быть, скажешь, что с тобой случилось, мальчик? Тебе же известно
правило: лекарь должен знать о своем больном всё!
-Со мной всё в порядке, учитель! - с усилием проговорил Элиот и глаза
его наполнились слезами.
Мастер Годар перекосился ртом и безнадежно махнул рукой:
-Ладно, ступай... Там поглядим, что можно сделать. И выспись хорошенько
перед дорогой!
-Спасибо... - тихо сказал Элиот и вышел, аккуратно прикрыв за собой
дверь.
В эту ночь снов он, как и в предыдущие, не видел.
Его разбудили затемно. Элиот долго лупал глазами, а потом вяло подумал,
что, видимо, он навсегда теряет Альгеду. Он медленно оделся, собрал свой
нехитрый скарб и покинул этот дом, ежась от утреннего августовского холода. У
конюшни скрипели овсом кони, лениво переругивались заспанные слуги. Элиот встал
на крыльце и задрал голову, подставив лицо утреннему ветерку. Там, в вышине,
плыла луна. Но Млечного пути уже не было видно, и звезды гасли одна задругой -
оставались только самые яркие. А на востоке медленно занималась тихая заря -
солнце еще не появилось, но небо уже дышало рассветом. Дверь толкнула Элиота в
спину; он посторонился, давая дорогу хозяину. Купец, не обращая на него
внимания, подошел прямо к мастеру Годару. И тут между ними состоялся разговор,
который Элиот запомнил на всю жизнь.
-Светает... - сказал Рон Стабаккер загадочно.
-Да, светает, - отозвался лекарь, думая о чем-то своем.
-Славно у нас погостил, господин лекарь? - продолжал купец.
-Не так уж и плохо.
-Жена у меня хорошая женщина, правда? - спросил купец.
-Угу...
-А дочка - прямо раскрасавица. Она как у нас родилась, так я сразу себе
смекнул: красавица будет! - и поскольку лекарь молчал, ободренный купец,
продолжал более смело, - Ты ведь ей, лекарь, вроде как третьим отцом стал.
Понимаешь? Считаем так: я - первый, голова - он крестный, - второй. Ну а ты,
когда ее с того света вытащил - третьим стал. Так, что ли?
-Так, так, - отозвался мастер Годар, и Элиот по голосу его понял, что он
улыбается.
-Боюсь я за нее шибко! - пожаловался купец, - Помру - что с ней,
горлицей, будет? Люди, они знаешь, как псы, всё клок норовят свой урвать. А она
у нас в масле каталась.
Лекарь молчал. И тогда Рон Стабаккер решился:
-Бери ее в жены, Рэмод!
-Как? - спросил мастер Годар потрясенно.
-Она доброй женой будет, - давясь словами и придыхая от волнения,
заговорил купец, - Можешь не сомневаться, в том тебе мое слово порукой!
Справна, работяща, незлоблива, детишков тебе нарожает... Ты понимаешь, лекарь:
боюсь я ее кому чужому отдавать. Мы, кравники, народ тяжелый, женам кости
правим испокон веков. Другие своих дочек за дворян, да за негоциантов всяких
пристроить норовят, а я не таковой! Зря я, что ли, до седьмого пота горб гнул?
Деньги - это прах земной, понимаешь? Деньги и добро всякое для меня - тьфу!
Главное - чтобы в доме порядок был, а всё остальное пустяк.
-Ты погоди, купец, - произнес мастер Годар, вдруг позабывший о своих
высоких манерах, - Ты ее сам-то спросил?
-А чего ее спрашивать? Моё слово, отцовское: супротив твоего стоит.
Ударили по рукам - и готово!
-Э-э, так не пойдет. Я без ее согласия не женюсь. Да и вообще, жениться
я как-то не собирался!
-А пора бы подумать, лекарь, пора бы! До седых волос бобыльствовать
думаешь?
-Нет, нет... Ослабь, Рон! Экий ты быстрый!
-Ну как знаешь! - вздохнул Рон Стабаккер, - Да только помни: надумаешь
ежели - милости просим. Да и так наведывайся. Мы к осени в город переберемся,
как обычно, так что ходить далеко не надо.
Элиот слушал этот сумбурный разговор, и чувствовал, что лицо его
наливается кровью. Купец не замечал его, как не замечал и своих собственных
слуг. Они не стоили его внимания, как мошкара у лампы, и потому не надо было
скрывать от них своих намерений. Элиот с какой-то болезненной остротой
почуствовал это, и сама мысль, что его просто не замечают, ранила его куда
больнее горячих купеческих слов. Странно - он и к учителю своему испытал вдруг
прилив ненависти, и именно это его и напугало. Элиот шумно выдохнул воздух
сквозь стиснутые зубы и огляделся. Слуги или не слышали разговора, или делали
вид, что не слышат. А два человека, маячившие у незапряженой кареты как-то
резко свернули тему и заговорили о пустяках: о дороге, о лошадях и о ценах на
овес. Элиот беспомощно уронил руки. Момент, когда он мог, дико взвизгнув,
вцепиться в толстую шею купца, был упущен. Теперь оставалось только медленно
остывать на ветру и скрежетать зубами.
Дверь за спиной его тихо скрипнула. Он обернулся, и тут же легкая рука
легла на его плечо. Да, это была она - Альгеда. Элиот мог в этом поклясться,
хотя в темноте не видел ее лица. Он дал себя увлечь ее руке в черный мрак
сеней.
-Вот, пришла с тобой попрощаться, - сказала Альгеда беспомощно.
И сразу же вся ненависть Элиота растаяла, и ощущение огромного счастья
заполнило его до краев, как наполняет вино чашу, и потекло из него наружу. Он
стоял, глупо улыбаясь, и рад был даже тому, что Альгеда не видит его идиотской
улыбки в темноте.
-Злишься на меня? - спросила она.
-Нет.
-Это хорошо... Ты... будешь навещать нас там, в городе?
-Буду, думаю.
-Ну, до свиданья.
Легкий поцелуй, как крыло ночной бабочки, тронул его губы. Послышались
торопливые шаги: Альгеда удалялась.
-До свиданья, - сказал Элиот.
Прикосновение ее губ еще жило на его губах; он торопливо облизнул их
пересохшим языком. И шагнул на крыльцо.
IX
-Что-то устал я сегодня, - сказал мастер Годар, спрятав лицо в ладони, -
Какой это был по счету?
-Тридцать второй, - ответил Элиот, убирая со стола инструменты, -
Столько человек за одно утро - надорветесь.
-Достаточно? - спросил лекарь неизвестно у кого, и сам же себе ответил,
- Достаточно, достаточно. Отпусти остальных, юноша. Больше не принимаю. И кофей
потом сделай.
Элиот вышел в приемную. Здесь толпилось человек двадцать: мужики,
приехавшие из деревень, мастеровые, мелкие торговцы. Все они, как по команде,
уставились на Элиота. Боль и надежда - всегда одно и то же. Элиот уже привык к
этому, и глаза пациентов больше не цепляли его: скользили по нему, как мороз по
снегу, и стекали в землю.
-Приходите завтра, - сказал он людям, - Нынче не принимаем.
К нему протиснулся грузный человек в дорогом камзоле. Он взял Элиота за
локоть и заглядывая ему в глаза, заговорил:
-А, может, поглядит меня лекарь-то? Шею, милый человек сводит, аж до
печенок достает! И щеку дергает, как зараза. Сочтемся, довольный будете!
И он многозначительно позвенел мошной.
-Завтра! - повторил Элиот тускло и захлопнул дверь перед носом человека
с больной шеей.
Он быстро приготовил учителю кофе, и подлил немного холодной воды, чтобы
осела гуща. Мастер Годар взял кружку обеими руками и стал прихлебывать кофе.
-Временами мне кажется, что этот поток никогда не иссякнет, - говорил
он, глядя на огонь в камине, - Я один, а их - бесчетное множество! И каждый
ждет от меня чуда, будто я сам бог! Но это же не так! Возможности мои
ограничены, и ограничены весьма существенно. Медицина - дорогое искусство, как
это ни печально! Большинство моих пациентов может предложить мне лукошко яиц
или ситцевый отрез, но к чему мне они? Нужны средства на лекарства, на
инструменты, на прокорм лежачих больных, на жалованье санитарам! Голова -
действительно, хитрый человек, теперь я лучше понимаю позицию Уорта. Но как им
откажешь, этим несчастным! А я ведь должен не только о них думать, но и науку
не забывать! Три недели я не притрагивался к книгам! И что из этого
проистекает? То, что я не продвинулся по стезе знаний и на пядь вперед!
Элиот рассеянно слушал. С недавних пор между ними установились такие
отношения, которые обычно возникают у единомышленников. Мастер Годар уже не
пытался играть роль строгого учителя, хранителя тайных знаний, как было совсем
недавно. Элиот перестал благоговеть перед ним, хотя уважал его по-прежнему. Это
было внове для него - и он с радостным изумлением обнаружил, что учитель видит
в нем человека, равного себе. Раньше он ни за что бы не подумал так
откровенничать с учеником, а вот теперь - пожалуйта! - сидит себе, потягивает
кофей, и жалуется на жизнь.
-Вам следовало бы ограничить прием тремя днями в неделю, - сказал Элиот.
-Да, пожалуй, - вздохнул учитель, - Видимо, придется, в самом деле,
сокращать часы. А иначе работать невозможно.
Он допил кофе, перевернул чашку вверх донышком, и сказал задумчиво:
-У нас есть час с четвертью, чтобы потратить его на осмотр лежачих:
потом я зашиваю грудной свищ у булочника. Всё, за работу.
Как обычно, у дверей их ждала кучка просителей, и, как обычно, Элиот
категорическим голосом велел им явиться завтра. Мастер Годар, болезненно
морщась, поспешил на больничную половину: он не любил отказывать. Первой по
счету была комната с чахоточными: самая большая и самая населенная. Здесь стоял
тяжелый сырой дух: испарения от немытых тел и сладковатый запах крови. По
стенам метались отблески от факелов; дым втягивался в отверстия под потолком.
Чахоточная была буквально забита людьми, которые лежали рядами по пять-шесть
человек. Как по команде Элиот и мастер Годар натянули на носы шарфы,
пропитанные камфорой.
-Сколько сегодня умерло? - спросил негромко мастер Годар у тощего
санитара.
-Двое, - ответил тот, - Кузнец с улицы Трех Трактиров и бродяжка
какая-то...
Мастер Годар одного за другим обходил больных: щупал пульс, оттягивая
веки, заглядывал в зрачки, и быстро шел дальше. Некоторые, с отсутствующим
взглядом, больше походили на тряпичных кукол; другие, стараясь сдержать кашель,
робкими голосами просили его о чем-то. Около одного больного с залитой кровью
рубахой, мастер Годар стоял особенно долго.
-Что такое! - раздался вдруг его резкий голос, - Этот умер часов пять
назад!
Санитар растерянно хлопал на лекаря рыжими ресницами.
-Уберите!
Как только они покинули это скорбное помещение, лекарь сорвал с лица
шарф и сказал, задыхаясь:
-Я совершенно бессилен! Самое большее, что я способен делать в таких
условиях - это играть роль священника. Вторую неделю пытаюсь наладить собачью
диету, да разве мыслимо с кравенским-то снабжением! Смертность ужасающая, -
добавил он удрученно, - Четверо умирают, а пятого, недолечившегося, я вынужден
выпускать, и он за полгода заразит еще четверых. Третьего дня явился ко мне
один богач, я посоветовал ему поехать в Поарван на серные воды - самое
действенное средство от чахотки. Но остальных-то в горы не отправишь! Каждый из
них требует долгого и упорного лечения, но у меня нет столько времени.
-Вы делаете всё, что можете, - сказал Элиот.
-Да-да... Идем.
В следующей комнате они были встречены отчаянной руганью:
-Мясники! - кричал каменщик, мотая бычьей шеей, - Не будь я связан - я
бы и одной рукой придушил вас, как жабанюк поганых! Чтоб вас, как и меня на
столе зарезали! Чтоб черт вас сожрал! А-а, больно-то как! Куда мне, однорукому,
теперь податься, коновал? Как шесть ртов прокормить?
На другой кровати, испуганно подобрав под себя ноги, сидел подросток и
круглыми, как у совы, глазами, смоторел на бушующего каменщика.
-Не будь меня - ты от антонова огня давно сгорел бы! - ответил, еле
сдерживаясь, мастер Годар, - Предпочитаешь, чтобы тебя баграми на костер
сволокли?
-Это почему на костер? - спросил озадаченный каменщик.
-Никогда не видал, как от антонова огня умирают? То-то же...
-И нечего тут про шесть ртов уши нам полоскать. Будто не знаю я, что
Гильдия каменщиков своих в беде не бросает, - добавил Элиот хмурым голосом.
Каменщик задумался, наморщив низкий лоб. Дернул плечом, перехваченным
тугой веревкой:
-Развяжите!
-Буянить дальше будем? - спросил мастер Годар.
-Ладно... Банкуйте, дьяволы!
Санитар споро снял веревки. Однорукий сел в кровати, морщась и растирая
затекшее плечо.
-Культяпку дашь свою посмотреть? - спросил лекарь дружелюбно, - А нет -
так я пойду.
-Глядите, ваша милость, чего там... - улыбнулся каменщик.
Мастер Годар уверенно заголил плечо с могучими плитами мышц, и стал
ловко разматывать присохшие бинты. Каменщик, тихо шипя сквозь стиснутые зубы,
прерывисто говорил:
-Осерчали на меня, ваша милость - прощения прошу. Я дурной мужик, кровь
в голову бросится - буром пру. А тут рука... Вот странная штука: вы мне ее
оттяпали, а я ее чувствую! И вроде как кулак у меня сжатый!
-Это ничего, ничего... - сказал мастер Годар и поманил Элиота пальцем, -
Поди сюда, юноша... Что видишь?
Рана, черная от запекшейся крови, по краям оделась молодой розовой
пленочкой, стягивавшейся к середине.
-Гной весь на повязку сошел, - то ли спросил, то ли ответил Элиот.
-Верно. Значит, помог наш порох. Гнилостные метастазы дальше не пошли -
а нам того и надо! Готовь воду с марганцовкой!
Элиот осторожно обработал мягким тампоном рану, а потом наложил новую
повязку. Лекарь внимательно наблюдал за ним и подсказывал, если было надо.
Каменщик, испуганно наблюдавший за манипуляциями безусого ученика, под конец
расслабился, упал головой на подушку и облегченно вздохнул.
У подростка была обварена спина. Отмершая кожа отваливалась целыми
кусками, и лекарь потратил немало времени, удаляя всё лишнее и намазывая сверху
жидкий воск. Пока он занимался этим, Элиот держал подростка за плечи, а санитар
навалился на тощий мальчишеский зад - чтобы не брыкался.
-Придется этого беспокойного пациента до поры привязать к кровати
животом
...Закладка в соц.сетях
