Жанр: Детектив
Жестокие истины 1
... лежали там, подобно огромным рыбинам.
На ночь было объявлено перемирие. Гирлянды движущихся огней усеяли всё
поле между Кравеном и крепостью подольников. Жены искали мужей, матери -
сыновей. И когда находили - опускались рядом и выли, покачиваясь из стороны в
сторону, или просто стояли над мертвецом, окаменев. У подольников ходили по
полю похоронные команды: убирали своих быстро, деловито: без слез.
Элиот не спал всю ночь. Больница была переполнена ранеными, и мастер
Годар не отходил от залитого кровью стола. Руки у него тоже были по локоть в
крови, как у мясника на скотобойне. Неизвестно, откуда черпал он силы. Элиот,
таскавший раненых, совершенно изнемог. Разносцветные круги плавали перед
глазами, появлялись какие-то люди, говорили что-то... Руки отказывались
слушаться. После того, как он уронил носилки с раненым, мастер Годар прогнал
его в коридор. Элиот так и сел в коридоре, у стены, ни на кого не обращая
внимания. Несмотря на усталость, спал он урывками, вздрагивая во сне всем
телом. Сквозь дрему слышал чей-то злой хриплый голос:
-Кандцы, собаки, продали нас со всеми потрохами! Мы на крепость ополчась
прем, а тут: вот они, из оврага подольники вылупились! Как муравьи! Кандцы их в
грудь встретить должны были, да не на таковых-то напали! Глядим: что такое?
Одни лошадиные зады на вал лезут! С-суки гнилые! Давить их! Да-авить!... Они
храбрые только по трактирам глотки драть! Ну, подольники на нас навалились:
было с чего! Тут меня копьем под ребро и подцепили!
Элиот приподнимал тяжелые веки, смотрел на говорившего, и снова нырял в
тяжелый бредовый сон.
XIII
Арбалетная стрела, прилетевшая невесть откуда, пробила кольчужную
рубашку и впилась Рону Стабаккеру под ребро - в печень. Он уже собирался сойти
вниз... Стоявший тут же седобородый приказчик рассказывал потом, что купец
вдруг быстро отвернул плащ, посмотрел, что у него там такое, и сказал:
-Постой, Экки, не спеши! Кажется, меня подстрелили!
Больше всего приказчика поразило то, что голос купца был чист и тверд,
будто бы ничего такого и не случилось.
Рон Стабаккер умирал. Он лежал в спальне своего дома. Окна по обычаю
прикрыли: в изголовье кровати горели две свечи, бросавшие на стены недобрые
красноватые отблески. Умирающий лежал на спине, обнаженной по пояс. На его
мохнатой груди покоился Псалтырь. Почему-то именно эта книга, судорожно
опускавшаяся и поднимавшаяся в такт неровному дыханию, приковала взор Элиота.
Наверное, потому, что смотреть на заплаканное лицо Альгеды ему было невмоготу.
По той же причине пытался он с надлежащим старанием вникать в бормотание
бродячего монаха, который читал молитвы.
В спальне, кроме мастера Годара, Элиота и семейных, было много других
людей: слуги, почтенные негоцианты, какие-то старушки, похожие на больших
мышей: всего человек двадцать. Их лица тщились изобразить печаль, но многим это
давалось не легко: то и дело проступали на них жадность, и жгучее любопытство.
На самом деле, больше всего присутствующих интересовало завещание, а вовсе не
Рон Стабаккер. Купец был вычеркнут ими из списка живых: вычеркнут, как только
мастер Годар заявил, что он при смерти.
Поделать ничего было нельзя. Лекарь даже и не пытался извлечь стрелу,
ограничившись лишь тем, что срезал под основание ее черенок. Смерть уже
наложила свою печать на лицо купца: проступили скулы, нос заострился,
истончилась кожа. Одни лишь глаза его всё еще жили, тяжело ворочаясь в своих
орбитах. Он смотрел то на одного, то на другого из стоявших рядом, но пока
молчал. Когда монашек коснулся его лба своей дряблой рукой, купец испуганно
вздрогнул.
-Чего тебе? - спросил он у слуги божьего. Сообразив, что от него
требуется, сказал, - Во имя святого Николуса...
-Аминь! - удовлетворенно закончил монах.
-Причаститься потом хочу! - сказал Рон Стабаккер, - Поначалу дела.
-Тя-тень-ка! - сдавленно произнесла Альгеда и зашлась в рыданиях.
-Мать... успокой ты ее! - простонал Рон Стабаккер, и продолжал
торопливо, - Завещание моё найдете в ларце... под кроватью он. Всё как
полагается, заверено нотариусом... Ты погоди, доча, не реви, не помер еще
тятька! Да... семье своей отписываю состояние: баржи, земли, лавки во всех
городах, там и табель имеется... Дома тоже семье... Мать, как Альгеда под венец
пойдет - приданое сама назначь... Другие дела все расписаны: кому какие оклады
пойдут, кому - что... Экки...тебе отдаю свой пай в рудном деле на Каменной
реке. Знаю... давно отделиться хочешь... Вот и хозяйствуй на здоровье...
Экки метнулся вперед и впился губами в руку хозяина.
-Прочь... пошел... не люблю... Друг Рэмод, ты здесь? - спросил умирающий
с усилием, пытаясь приподняться.
-Лежите спокойно! - сказал мастер Годар, - Я тут, в изголовье.
-А-а... К тебе у меня особый разговор будет... Подарок хочу сделать...
триста коронеров... Э, да не спорь ты! Эти деньги тебе очень пригодятся,
когда... подольники город на щит возьмут... Известно: в твоей мошне одни
тараканы и водятся... А теперь о главном... с глазу на глаз...
Стоящие в спальне зашевелились, спеша выполнить волю купца.
-Нет, погодите! Пусть все знают... Чего скрывать... Помнишь тот наш
разговор, Рэмод?
-Отчего же не помнить, - тихо ответил учитель.
-Перед смертью знать хочу... Женись на Альгеде! Так мне легче помирать
будет... Ну! - крикнул вдруг он сердито.
-Хорошо, Рон... Будь по твоему! - ответил мастер Годар.
Элиот закаменел, сжав челюсти. Что он тут мог поделать? Он был бессилен.
Не ярость, а отчаяние светилось в его глазах. Он посмотрел в сторону Альгеды.
Она спрятала лицо в ладонях, и, очевидно, ничего не слышала, упоенная своим
горем.
-Вот и ладно... - произнес купец, - А теперь ступай... И все пусть идут
тоже. С семьей говорить желаю...
Все присутствующие, кроме жены и дочери умирающего, толкаясь и шепчась,
вышли в гостинную. Здесь они разбрелись по углам, разбившись на маленькие
группки, и завели беседы. Гостиная наполнилась невнятным жужжаньем. Больше всех
суетился тот самый гувернер, которого так напугал Элиот. Он перебегал от одной
группки к другой и взмахивал своими короткими ручками:
-Какое несчастье, ах, какое несчастье! Вы видели матушку? У меня голова
кругом идет! Локки, друг мой, что мы теперь делать будем? Ох, боже мой!
В запальчивости он сунулся было и к Элиоту, но наткнувшись на его
взгляд, отшатнулся с таким выражением на лице, словно его макнули в чан с
ледяной водой.
У Элиота всё перед глазами плыло: люди, стены, стол обеденный. Очень
сильно болела голова. Он отошел в самый дальний угол, и уткнулся лбом в
холодную стену: так было немного легче.
В гостинную вошли Альгеда и ее мать. Элиот, морщась от головной боли,
постарался вспомнить имя этой тихой полноватой женщины. Раньше он как-то не
обращал на нее внимания, хотя виделись они часто. Собственно, она и не
стремилась к этому: сидела где-нибудь, тихо улыбаясь полными губами и будто бы
прислушиваясь к чему-то. Теперь этой улыбки с ней не было, но она по-прежнему
вслушивалась в доступные только ей звуки: испуганно и беспомощно. Альгеда
держала ее за локоть. Ничего не говоря, обе скрылись в своих покоях.
-У Стабаккера на сто тысяч коронеров состояние! И сколько еще в подвале
зарыто!
-Толку-то! Подольники придут - выметут всё со двора! Да еще старуху с
дочкой на дыбу потащат, чтобы клад отворили!
-Не шути так, Вартан! Николус защитит нас!
-Какие уж шутки...
Элиот, держась за горло, оглянулся на этих людей. Как они могут
говорить так спокойно? Потолок вот-вот рухнет, разве они ничего не чувствуют? А
стены! Эти проклятые стены раздавят всех их! И дышать нечем, воздуха не
хватает! Шатаясь, он двинулся к двери. У присутствующих, наверное, вызвало
немалое удивление то, что долговязый ученик лекаря вдруг издал горлом невнятный
вопль и выбежал вон. Но Элиот ничего не замечал.
Где он?... Сени... бочки какие-то... не то, не то... Вот она: дверь!
Он выскочил на крыльцо, жадно хватая ртом воздух и держась за стену.
Дворовую собачонку, сунувшуюся к нему с самыми лучшими намерениями, отпихнул
ногой.
-Элиот! Постой!
Резкий окрик мастера Годара только подстегнул его, как удар бича. Он
скатился по лестнице, но побежал почему-то не к воротам, а к забору. Быстро
перелез через него, и оказался в соседнем дворе. Кругленькая, как кадушка,
девчонка с визгом плеснула ему под ноги помои. Скользя на картофельной кожуре и
дико озираясь, он ударился плечом в проходную дверь. Он бежал какими-то
дворами, перепрыгивая через груды битого кирпича и мусора, нырял в дыры и
перелезал через покосившиеся от ветхости, заборы. Странно, но эта безумная
гонка стала доставлять ему удовольствие. Скорее, скорее, чтобы ветер свистел в
ушах! Безлюдная улица, гулкий коридор, колодец двора с каким-то тряпьем на
веревках... А это что? Два здоровых отощавших пса набросились на него, рвя в
клочья штанины на икрах. Прочь, прочь, ублюдки! Он протиснулся в узкую щель
между двумя стенами, и в кровь содрал себе кожу на подбородке, даже не заметив
этого.
Очнулся Элиот на каких-то развалинах. Он представления не имел, где
находится. Обугленные стропила высовывались из стены, грязной от копоти. Под
стеной чернела бездонным зевом дыра, и к этой дыре была протоптана в снегу
узенькая тропинка. Снег рядом с тропинкой был весь усеян шелухой от кедровых
орешков.
-Что там за гость? - раздался из дыры бойкий голос, и Элиот мгновенно
узнал его.
Голос принадлежал Мышу, а следом показался и сам его обладатель. Два
колючих глазка глядели на Элиота из-под грязных лохмотьев с нескрываемым
любопытством.
-Вот это да! - протянул Мыш, - Неужто, ученик того подольского лекаря?
-Я больше не ученик ему! - сказал Элиот глухо, и сам поразился своим
словам.
-Ай-яй-яй! Стало быть, решил своим умом приживаться?.. Есть хочешь?
Не дожидаясь ответа, он достал из-за пазухи ломоть черного хлеба,
разломил надвое, и протянул одну часть Элиоту. Сам начал жевать вторую. Ел он
тоже по-мышиному, мелко и быстро двигая скошенным подбородком. Элиот мерно
двигал челюстями, но совершенно не чувствовал вкуса: только угольки,
попадавшиеся в хлебе, противно скрипели на зубах.
Хриплое зывывание трубы прервало их трапезу. И тут же с другого конца
города откликнулась ей другая труба. Мыш, перестав жевать и приоткрыв рот,
прислушивался к этим звукам.
-Слыхал? - спросил он, - Ну, держись теперь, вольный Кравен!
Как только Элиот услышал отдаленные звуки сражения, его стала бить
крупная дрожь. Но это не был страх; наоборот: ему до зуда в пятках захотелось
сразу же оказаться в самом горячем месте. Похоже, то же чувство испытывал и
Мыш: он оглянулся, и Элиот успел заметить дьявольский огонек в его глазах.
-Подбери сопли, господин ученик! - усмехнулся Мыш.
А вот и он: первый раненый. Мимо, шипя и плюясь, шел солдат. Солдата
кидало из стороны в сторону, словно пьяного, и между пальцев, зажимавших рану,
сочилась кровь. По походке и по мертвенной бледности лица Элиот сразу понял,
что раненый потерял много крови. Он остановился, и хотел подойти к солдату, но
тут же вспомнил, что у него ничего с собой нет: даже бинтов. И всё же он
подошел. Солдат посмотрел на него мутными глазами и тяжело оперся на
подставленное плечо.
-Дай погляжу! - бормотнул Элиот скороговоркой.
-А ты кто та-акой? - спросил солдат, заикаясь.
-Лекарь.
Наверное, солдат подумал, что мальчишка не может быть лекарем, но ему
было так худо, что он только устало прикрыл глаза и уронил голову Элиоту на
плечо.
-Эй, ты не спи! Не спи, слышишь? - испуганно вскрикнул Элиот и наотмашь
ударил солдата по небритой щеке.
Это подействовало: солдат снова пришел в себя.
-Мечом вдарили... - пояснил он вяло, глядя, как Элиот вспарывает ножом
его рубаху.
Рана была неглубокая, но, видимо, меч задел артерию: кровь имела
ярко-алый цвет, и пузырилась, к тому же. Элиот оторвал от солдатской рубахи
изрядный лоскут, и сделал из него тампон. Если бы у него была игла и нитки, он
попытался бы заштопать рану: он много раз видел, как делает это мастер Годар.
Но ничего, кроме пояса, у него не было, и он перетянул этим поясом туловище
солдата.
-Так, теперь осторожно встаем, и идем, идем...
Солдат почти висел на плече Элиота, еле передвигая ватными ногами.
Парень дотащил его до ближайшего дома: постучал в ставню. Открыла ему женщина в
чепце и тут же заявила первая категорическим тоном:
-У нас уже лежат двое!
Элиот растерялся, думая, что ему отказывают. Но женщина сама подхватила
раненого под руку, и вместе они втащили его в комнату. Здесь и в самом деле,
лежали два человека. Солдата уложили в кровать, рядом с другими. Элиот хотел
было уйти, и тут вспомнил про спадающие штаны.
-Веревка найдется? - спросил он виноватым голосом у женщины.
Та сердито поджала губы, и молча исчезла. Вернулась она через минуту,
неся в одной руке веревку, а в другой - кувшин с горячей водой.
-Умрет, наверное, - она кивнула в сторону солдата, - Я акушерка, так что
могу говорить...
Элиот торопливо поблагодарил акушерку и покинул ее дом. Мыша,
разумеется, и след простыл. Пока Элиот крутил головой, пытаясь сообразить, куда
мог побежать Мыш, раздался шелест, и следом что-то с оглушительным треском
лопнуло о мостовую в трех шагах, выбив сноп искр. Мелкий осколок секанул Элиота
по лбу и сгинул, оставив длинную царапину. Мимо! - обожгла шальная догадка, и
странное веселье овладело им. Теперь он был уверен: что бы ни случилось - он
останется цел. Ему вдруг очень сильно захотелось попасть на стену, хотя он и не
представления не имел, что он будет там делать. Одно он знал наверняка: там
будет очень весело! И он побежал вперед, бухая о мостовую сапогами.
Приземистая стена вылезла из-за последнего дома совершенно неожиданно,
как тать в ночи. Поблизости горели костры, а на них стояли чаны с удушливо
чадящей смолою. Здесь, в основном, суетились женщины и подростки, таская дрова
и поддерживая огонь. Вот какая-то суровая старуха подцепила чан на крюк и
дернула за веревку. И тут же чан со смолой взмыл вверх, а вниз так же
стремительно опустился порожний, блестя черными боками.
Элиот поднял глаза. На гребне стены густо стояли ее защитники. По их
расслабленным позам он понял, что первый приступ только что был отбит. Вот
парень с румянцем во всё лицо уперся спиной в зубец и ногой спихнул со стены
труп в желтом тулупе. Мертвый подольник глухо шмякнулся о мерзлую землю. К нему
тотчас же бросились два подростка: пошарить за пазухой. А наверху в это время
мелькали лохмотья неугомонного Мыша.
-Эге, ребятушки! - тараторил он, - Гляди, сколь подолья навалило! То-то
будет нынче у наших ворон праздник!
-Как, как? подолья, говоришь? Га-га-га... - веселились кравники.
Элиот поднялся по ступеням, и тут же столкнулся с каким-то мастеровым.
-Я тебя расколю от сих до сих! - заругался еще не отошедший от боевой
горячки мастеровой, черкнув по воздуху ребром ладони.
Но Элиот не обратил на него ровным счетом никакого внимания.
Страдальчески изломив бровь, он смотрел на равнину, и не узнавал ее. За три
недели осады она покрылась многочисленными шрамами окопов, оделась ломаными
линиями тынов. Тут и там безобразными ржавыми язвами на теле земли разлеглись
глинянные площадки для катапульт. Курились дымы... Сам снег, где он еще
сохранился, был изгажен и приобрел нездоровый грязноватый оттенок. Тот лесок,
который рос неподалеку от Южных ворот, исчез. Его деревья пошли на дрова для
походных костров и на фашинник для рва. Городской ров на всем протяжении был
наполовину засыпан землей, завален падалью и бревнами.
И весь этот невообразимый осадный хаос кишел войсками. В море желтых
ополченских тулупов медной сыпью блестели панцири аррских арбалетчиков. Справа
густо колыхались копья хацелийской пехоты. Одни лишь эскадроны конной имперской
гвардии выделялись своими идеально стройными рядами среди всеобщего бедлама.
Совсем близко, укрываясь за подвижными щитами, копошились вражеские лучники: то
и дело кто-нибудь из них высовывался из своего укрытия и посылал на стену
стрелу. Кравеники в долгу не оставались: Элиот всё время слышал справа и слева
от себя хлопки арбалетов. Шла азартная смертельная охота друг на друга,
сопровождаемая обычными в таких делах взаимными насмешками.
-Чего вылупился, как чирей на заднице? Стрелы не пробовал?
Тот самый мастеровой, который только что обругал Элиота, потянул его за
полу куртки. Элиот присел на корточки.
-Бражки бы сейчас, а? - спросил мастеровой и цвиркнул на камни струйкой
красной слюны, - Зуб, подлецы, мне выставили! - пояснил он.
Элиот в пять минут узнал, что мастерового зовут Мохх, и никакой он не
мастеровой, а самый что ни на есть рыбак. Узнал и то, что сын Мохха утонул во
время морского боя две недели тому назад. Но в рыбацкой лачуге у него остались
еще три дочки, да беременная жена, и поэтому он тут и подохнет, а со стены не
сойдет. У рыбака этого глубоко запавшие глаза горели веселым безумием, и Элиот
невольно отстранился от него.
-Скоро опять полезут! Переведохнут маленько - и полезут. Они упорные,
гады! Страшно упорные! Но и мы тоже в стенках ломаны, так, что ли? - сказал
Мохх, беззвучно смеясь.
Он осторожно выглянул наружу - и присвистнул от удивления:
-Ты глянь! Что это у них там?
-Таран! - процедил Элиот сквозь плотно сжатые зубы, - Этим они на раз
ворота вынесут!
По дороге медленно ползло похожее на гигинтскую лягушку сооружение,
покрытое сверху сырыми бычьими шкурами. В зазоре между землей и нижними
бревнами тарана мелькали десятки лошадиных копыт.
-Даже если и вынесут - не беда! Мы ворота землей завалили! - поделился
новостью рыбак.
Таран подошел к воротам и встал с тягучим скрипом. С минуту ничего не
происходило. Потом баранья голова, выставленная спереди, закачалась - и вот
глухой удар потряс стену. Этот удар более всего побеспокоил ворон и грачей,
которые тучей взлетели в небо и закружили, подняв невыносимый грай.
-Вот у кого - не жизнь, а малина! - задрав голову, заметил Мохх.
С привратных башен на таран обрушился ливень зажигательных стрел. Кидали
и факелы: всё было напрасно. Бычьи шкуры шипели и парили, но огню не
поддавались. Тогда кравники рычагами вкатили на стену огромный валун и обрушили
его вниз. Но стропила выдержали и этот сокрушительлный удар: тот, кто сторил
таран, хорошо знал свое дело. На мгновение всё смолкло. И тут же чрево
приземистого чудовища дрогнуло от бешеного хохота, а следом донеслась
воинственная песня. Она не отличалась разнообразием, но каждый ее куплет
заканчивался на невыносимо долгой ноте, и тут же - ух! - баранья голова с
треском лупила в железные ворота. В ответ с башен неслись проклятия и яростные
вопли защитников.
-Где бы мне секиру или копье добыть? - поинтересовался Элиот в
промежутке между двумя ударами.
Мохх поманил пальцем Элиота и сказал ему в ухо:
-Ступай вон к тому седому таракану, спроси секиру - у него в десятке
одного час назад убили.
Элиот подошел к маленькому вертлявому десятнику и попросил у него
бесхозную секиру.
-Так за оружие деньги плачены: два коронера, один к одному! - свиристел
десятник.
Парень молча показал два серебрянных кружочка... Когда он уходил,
десятник проворчал ему в спину:
-У головастика - такие деньги. Откуда? Ох-х, рушится мир...
Пока Элиот ходил добывать оружие, Мохх разложил на тряпице порезанную
вяленую рыбу и очищенные луковицы. Рядом поставил флягу с пивом. Это и был весь
его обед.
-Да, нет хлеба, - сказал он, грустно моргая слипшимися ресницами, - Без
хлеба - какая жизнь!
Он разложил на камнях тряпицу: так, чтобы и Элиоту удобно было есть:
-Ну, налегли! Слава Николусу.
Элиот подумал, что уже во второй раз за день кравники делятся с ним
столь драгоценной сейчас едой. Или они очень хорошие люди, или очень глупые. А
ведь откажись он сейчас - и этот рыбак, чего доброго, обидется до смерти! Он
начал медленно жевать соленую лососину. Но к остальному притронуться не успел:
в стане подольников затрещали барабаны. Он торопливо выглянул над бруствером -
и тут же короткая арбалетная стрела вжикнула над его ухом.
-Подольники на приступ пошли! - сказал он, не замечая, что невольно
отделяет себя от всех остальных "подольников".
То, что довелось наблюдать ему двумя неделями раньше у деревянных стен
имперской крепости, повторялось с точностью до наоборот. Но теперь уже волна
подольников, дико вопя, накатывалась на каменные стены Кравена, а сам он был в
осаде. Он сидел, спиной к стене, грея ладонями ребристое топорище, и часто
хватал ртом морозный воздух. Вдуг рядом взвизгнули нечеловеческим голосом:
Элиот мельком увидел воина, которому стрела впилась в грудь, пробив стальную
пластину. В следующую секунду воин свалился вниз. "А ведь и меня так могут!" -
подумал он и провел рукой по царапине на лбу. Нет, не могут! Сегодня он не
умрет - только не сегодня!
Штурмовая лестница глухо стукнулась своими концами о стену. И тут же
ритмично задрожала: кто-то, невидимый, торопливо лез наверх.
-Э-гей, не робей! - прикрикнул на него Мохх и перекинул с руки на руку
топор.
Элиот увидел высунувшийся над стеной щит. Не успел он опомниться, как
Мохх хрюкнул и всадил в этот щит топор. Выдернул, опять замахнулся - словно
дрова рубит. С трех ударов он развалил щит на щепы, а четвертым отсек левую
руку подольника. Тот - сплошной крик в лице, - задыхаясь от боли, осел на
перекладину. Его, раненого, безжалостно спихнули вниз тот, кто лез следом. Это
был офицер в кольчужной рубашке: кинжал он держал в зубах. Он увернулся от
молодецкого удара Мохха и по-кошачьи прыгнул через стену. Офицер этот показался
Элиоту очень ловким и проворным. Не успел он оглянуться, как имперец поднырнул
под топор Мохха и ткнул его своим несерьезным кинжалом. У рыбака по руке
побежала кровь.
-Что стал? Р-руби! - рявкнул он Элиоту, отступая.
Элиот взмахнул секирой, но она только бессильно высекла в камне искру.
Офицер весело засмеялся. А за его спиной уже теснились шапки других
подольников. Но тут лицо офицера болезненно скривилось и он завалился набок:
это подбежавший солдат в упор разрядил в него арбалет. Еще одного имперца Мохх,
не мудрствуя лукаво, плечом спихнул вниз, где хозяйничали среди костров
кравенские женщины.
-Багор давай! - крикнул он кому-то, задыхаясь.
Элиот тупо смотрел на рыбака, ничего не соображая. Арбалетчик отодвинул
его, воткнул рогатку багра в лестничную перекладину.
-Навались!
Втроем они столкнули штурмовую лестницу со стены: подольники посыпались
с нее горохом. Элиот вытер запотевшие ладони о штаны, с трудом переводя дух.
-Ты, малёк, в другой раз глазенками поменьше лупай! - заметил Мохх,
вытирая со лба пот, - Думать тут ни к чему, это тебе не шахматы.
Арбалетчик с интересом заглядывал вниз, потом повернул к ним
ширококостое лицо и засмеялся, раздувая ноздри:
-Ты гляди, как бабы нашего кума вальками пестрят!
Элиоту стало любопытно, и он тоже посмотрел вниз. Там плотной визжащей
кучей трепыхались женские платки. На миг из нее вынырнуло залитое кровью лицо.
Это они того подольника рвут! - с ужасом подумал Элиот. Он взглянул на
арбалетчика. Тот крутил головой и хохотал:
-Ай да бабы! Это же надо!
-Опять лезут! - отчаянно крикнул Мохх, оглядываясь.
И снова захватило Элиота горячее кипение боя. Он ворочал рычагами
тяжелые валуны, рубил, приседал, уворачивался... Мыслей больше не было, но и
чувств не было тоже. Что-то умерло в нем, выгорело, обратилось в пепел. В
короткие минуты передышек он дико озирался, с трудом припоминая, кто он такой,
и что тут делает. Сгинул куда-то арбалетчик, уполз , забористо ругаясь с
перебитой ногой, Мохх. Рядом с ним стояли уже другие люди. У них не было лиц. А
если и были - какое ему, Элиоту до них дело? Им опять овладело коровье
равнодушие, которое надежно укрывало его сознание от безумия.
К вечеру на стенах начали жечь костры. Штурм был повсюду отбит. Убирали
мертвецов. Перед тем, как свалить такого на телегу, прикладывали раскаленное
железо, проверяли: не жив ли? Элиот спокойно поглядывал на эту жуткую суету. Он
чувствовал запах горелого мяса, но даже не морщился. Было светло: в последнем
своем отчаянном усилии подольники подожгли крышу на соседней башне, и теперь
она пылала ровным ярким пламенем. Рядом с ним стояли и сидели другие ополченцы;
почти никто не разговаривал. Ждали новой атаки подольников, и страстно
надеялись, что ее, всё же, не случится.
Случилось иное.
-Подольники в городе!
Весть эта прилетела как искра с далекого пожара. Крича и размахивая
руками, кравники бросились со стены - в город. Каждый теперь думал только о
себе и своей семье. Одной фразы оказалось достаточно, чтобы сильное духом
войско превратилось в неистовствующую толпу. Как ни драли командиры глотки -
всё было напрасно. Элиот, подхваченный общим безумием, тоже что-то орал и
потрясал
...Закладка в соц.сетях
