Жанр: Детектив
Масть пиковая
...о раз входил и выходил помощник, Джураев понял, что у прокурора
Камалова
появились срочные дела, и он без восточных церемоний быстро откланялся, сказав
на прощание:
- Держите меня в курсе дел и всего подозрительного, события набрали ход, и
их уже не
остановить.
В приемной у Камалова собралось несколько следователей по особо важным
делам из
Москвы, и каждому требовалась подпись прокурора на каком-нибудь важном
документе, но чаще
всего решался вопрос о санкции на арест. Принимая следователей одного за другим,
хозяин
кабинета помнил о давнем разговоре в Прокуратуре СССР, как сгодилась бы хоть
какая-то
информация по первому секретарю ЦК Компартии Узбекистана, может, его люди стояли
за
сегодняшней акцией? Но человек, знавший тайну хозяина республики, не пошел на
контакт с
Камаловым и на этот раз.
Как только поток посетителей иссяк, прокурор включил диктофон и еще раз
прослушал
рассказ полковника Джураева. Да, опытный розыскник нащупал явную параллель между
двумя
убийствами, несмотря на срок давности, тут было над чем поразмыслить.
Рабочий день подходил к концу, и Камалов, спохватившись, позвонил в архив
и попросил
подготовить к завтрашнему дню дело о давнем налете на Прокуратуру республики.
Он долго расхаживал по просторному кабинету, где часто проводились всякие
совещания, и
вдруг его озарила такая догадка. Безусловно, к сегодняшней акции приложил руку
человек, хорошо
знавший о делах в Прокуратуре и даже о секретных заседаниях. Но и в случае
давнего налета на
следственную часть преступник точно вскрыл сейф, где находился дипломат
прокурора
Азларханова, не ошибся, хотя у них в распоряжении было всего несколько часов.
Значит, навел
человек, работающий в этих стенах. Отсюда вытекала и другая мысль - не стоял ли
за обоими
преступлениями один и тот же человек? С такими выводами покинул Камалов в тот
день
Прокуратуру, и уверенность в своей правоте крепла в нем час от часу.
На другой день папки с делами по налету на Прокуратуру лежали у него на
столе, но ему не
удалось притронуться к ним ни в тот день, ни на следующий. Текучка каждодневных
неотложных
дел не давала ни минуты покоя, хотя, чем бы он ни занимался, помнил: ему важно
установить, не
стоит ли за смертью Айдына и ростовского уголовника по уличке Кощей один и тот
же человек
или одна и та же группа людей.
В конце недели ему все же удалось одолеть бумаги, и стало ясно, почему
следствие зашло в
тупик, другого исхода не могло и быть, кто-то ловко перевел стрелки на Ростов.
Поднял он дела и
по ростовским бандам, интересы залетных рэкетиров никаким образом не
пересекались с
прокурором Азлархановым, и для них вряд ли представлял интерес его кейс с
компрометирующими документами. Ростовчан больше всего интересовали наличные
суммы,
которые они в пытках отбирали у председателей колхозов, директоров хлопкозаводов
и
мясокомбинатов, и в каждом случае чувствовалась твердая рука местных наводчиков.
Камалову
становилось ясно, что убийцу Кощея и милиционера следует искать в Ташкенте,
понял он и другое,
что человек, организовавший налет на Прокуратуру, вряд ли представлял уголовный
мир в чистом
виде, тут прежде всего возникали интересы должностные, а может, даже
политические. Но какие?
Это обязательно следовало четко объяснить, ведь в нашем сознании за семьдесят
лет укоренилось,
что убийство или другое преступление может быть только уголовным. Предстояло не
только
отыскать убийцу, но и сломать сложившийся стереотип, и не у масс, а прежде всего
у своего брата
юриста-законодателя, которым до сих пор кажется, что этого у нас нет, а для
этого нет почвы, хотя
у нас есть все, что у других, да, кроме того, еще и тьма своих пороков,
рожденных только нашим
родным обществом.
Возбуждать новое расследование по давнему делу прокурор не стал, боялся
вспугнуть
противников. Следовало плотнее заняться смертью Айдына, и в случае удачи он
наверняка
выходил на одних и тех же людей.
Но не проходило и дня, когда он в свободную минуту не включил бы диктофон
с рассказом
полковника Джураева, он интуитивно чувствовал, что в старом преступлении кроется
ключ к
сегодняшним событиям. Однажды ему пришла в голову вроде совершенно нелепая мысль
-
встретиться с вдовой убитого милиционера. Может, она внесет какую-нибудь ясность
в давние
события? Не насторожило ли ее что-нибудь в смерти мужа? Идея была так себе, как
говорили в
студенческие годы, на "троечку", но она не покидала его целую неделю, и он, както
особо не
раздумывая, поехал к вдове домой.
Неопрятная, помятая жизнью старуха, видимо довольно-таки часто
прикладывающаяся к
бутылке, встретила его, мягко говоря, недружелюбно. Впрочем, на теплую встречу
он не
рассчитывал, потому что узнал, что за эти годы из Прокуратуры никто ее не
проведывал, не
интересовался ее жизнью, хотя муж прослужил у них на вахте почти десять лет и,
что ни говори,
погиб на боевом посту, таковы уж традиции нашей великой страны, нет внимания ни
к живым, ни
к мертвым.
В грязной неприбранной комнате на столе стояла пустая бутылка из-под
портвейна, и
старуха, видимо, жаждала опохмелиться, и ничто другое, казалось, ее в жизни не
интересовало. На
вопросы, которые прокурор Камалов готовил долго и тщательно, отвечала
односложно: "не знаю",
"не помню", "давно это было". Камалов уже собирался уходить, проклиная себя за
"мудрое"
решение, как вдруг в комнату вбежал мальчишка, школьник с ранцем за плечами,
видимо, он жил
где-то неподалеку.
- Сухроб, внучек, - кинулась вдруг старушка навстречу.
Судя по ее реакции, он давно уже здесь не был. Обняв внука, помогла ему
снять ранец и,
проходя мимо стола, ловко убрала пустую бутылку, и вся она как-то сразу
преобразилась, стала
мягче, добрее, появился интерес к жизни.
Незваный гость молча, не попрощавшись, двинулся к двери, когда старуха
вдруг сказала
вдогонку - и он вынужден был остановиться.
- Я вот такое вспомнила, может, сгодится. Когда меня привезли в больницу,
муж был еще
живой и в памяти, только очень слабый, жизнь из него уходила на глазах. Он все
время шептал,
глядя на меня: "Сухроб, Сухроб..." Так зовут нашего внука, теперь он уже
школьник. Дед очень
любил его. Я поняла так, что он хочет увидеть его в последний раз, попрощаться.
Дали машину, и
его тотчас привезли, а он глядит мимо внука и все твердит себе: "Сухроб,
Сухроб..." Мы подумали,
что он уже бредит, а через полчаса бедняжка уже отмучился.
Прокурор машинально выслушал старушку, поблагодарил ее и с облегчением
покинул
комнату, где он явно был лишний. Всю дорогу от пригородного поселка Келес до
Прокуратуры, а
это путь немалый, он жалел о потерянном времени и испытывал какой-то внутренний
дискомфорт
от встречи с вдовой милиционера, которого никогда не видел, испытывал личную
вину за их
судьбу, за их бедность и неустроенность.
Поднимаясь к себе на четвертый этаж, как обычно без лифта, он вспомнил
мальчишку,
симпатичного, смышленого, и подумал, какое у него красивое имя - Сухроб, и с
удовольствием
повторил его несколько раз. И вдруг на пороге собственной приемной его пронзила
такая
неожиданная мысль, что он, не замечая никого, буквально вбежал в кабинет и
бросился к
телефону.
Набрав номер полковника Джураева, расслабил узел галстука. Даже забыв
поздороваться, он
спросил прямо в лоб, не по-восточному:
- Эркин Джураевич, скажите, пожалуйста, не видели ли вы в тот день в
Прокуратуре
Сухроба Ахмедовича Акрамходжаева, нынешнего заведующего Отделом административных
органов ЦК?
Полковник Джураев, не понимая, почему прокурор взволнован из-за такого
пустяка, ответил
спокойно, не раздумывая:
- Да, я хорошо помню тот день. Он тогда был всего лишь одним из районных
прокуроров
Ташкента, кстати, самого неблагополучного. Он стоял у колонны на втором этаже
бледный,
расстроенный. Я подумал, что он чрезвычайно, подавлен оттого, что ранее знал
Амирхана
Даутовича, или оттого, что понял, какой рискованной работой занят, и что может
ждать его в
определенных обстоятельствах.
- Скажите, а он мог видеть, куда определили дипломат?
- Да, конечно. Я передал кейс открыто начальнику следственной части, а
кабинет Алима
Ходжаевича находится на втором этаже, так что мимо Акрамходжаева пронесли, он
долго стоял
там у колонны, и хорошо помню его растерянное лицо.
- Это уже интересно... - закончил вдруг прокурор Камалов туманно, и
разговор оборвался,
потому что он буквально задыхался от волнения. Впервые он получил хотя бы
косвенную улику на
Сухроба Акрамходжаева, более того, интуиция, которой он часто доверял,
подсказывала, что он
напал на верный след.
Часть V
Лицензия на отстрел
Душевный разлад Японца; налет на квартиру майора ОБХСС; сигарета для Беспалого;
признания
налетчика прокурору республики; арест Сенатора в древнем Самарканде; тюрьма с
романтическим названием "Матросская тишина"; наручники для человека из
Верховного суда;
арест первого секретаря ЦК; события в Ферганской долине; Кувасай в огне; миллион
за жизнь
прокурора; смерть Арифа в собственной засаде; люди Сабира-бобо подливают бензин
в огонь;
автокатастрофа по заказу из тюрьмы; 1990 год - год Лошади
С Артуром Александровичем Шубариным в последнее время происходило что-то
странное.
Всегда собранный, волевой, постоянно заряженный на борьбу, он переживал какой-то
непонятный
внутренний кризис. Впрочем, внешне вряд ли кому это казалось заметным, кроме
жены и Коста, с
которым Шубарин после смерти Ашота сблизился, и не только потому, что тот стал
его
телохранителем.
Коста, не сумевший вписаться в нормальное общество, обладал своего рода
поразительной
щепетильностью в деньгах и делах, ему можно было поручать любые суммы, любые
финансовые
тайны, он знал, что верность, принципиальность - его главный капитал, на том и
держался. Вот
почему после смерти Ашота Коста стал его доверенным человеком.
В связи с ростом кооперативных предприятий и легализацией индивидуальной
трудовой
деятельности центр интересов Шубарина из Лас-Вегаса переместился в Ташкент, и
местная
промышленность, державшаяся на его энтузиазме и хватке, там быстро захирела.
Даже система "айсберг", некогда разработанная им и доведенная до
совершенства его
мозговым трестом - Христосом Яновичем Георгади и Анатолием Николаевичем Кимом,
помнившим нэп не по книгам, дававшая, как казалось ее создателям, баснословные
доходы, не шла
ни в какое сравнение с теми, поистине фантастическими, сумасшедшими прибылями,
что
открылись с кооперативными возможностями.
Коста обратил внимание на душевный разлад шефа, потому что тот день ото
дня
перепоручал ему такие дела, о которых он еще полгода назад и мечтать не мог.
Теперь уже Коста
метался как белка в колесе, хотя шеф, конечно, не прохлаждался на кортах и в
саунах, он простонапросто
на глазах терял интерес к делу. Правда, выручал хозяина компьютер,
который он привез
из Америки, умная машина держала в памяти всю вновь созданную структуру
кооперативных,
индивидуальных и арендных предприятий, и нажатием кнопки он получал любую
информацию. С
такой техникой можно было позволить себе расслабиться время от времени.
Кончались и богатые застолья, которые он так любил в Лас-Вегасе, хотя к
его услугам
сегодня был собственный ресторан в Ташкенте: Коста подозревал, что с нынешними
компаньонами он вряд ли ощущал сердечную близость. Иногда Коста думал, может,
гибель Ашота,
беспредел, царящий вокруг, испугали шефа?
Но, уничтожив банду Лютого, они тут же перестроили структуру безопасности,
и на ее
организацию выделили столько денег, сколько запросил Карен. И сегодня под
началом Карена
оказались лучшие боевики столицы республики. Коста пришлось даже оборудовать для
них два
спортивных зала в подвалах "Лидо", где они проводили в занятиях целые дни.
Артур Александрович редко ходил с пистолетом, хотя по настоянию Карена его
машину
буквально нашпиговали оружием, переоборудовали и саму "Волгу". Через гараж ЦК
Файзиев
разжился пуленепробиваемыми стеклами с бывшей машины самого Рашидова, а
заводские
умельцы бронировали дверцы, хотя Шубарин и не настаивал на такой безопасности.
Нет, страха
он, конечно, не испытывал, тут было что-то другое, непонятное Коста.
Последнее время он часто пропадал в доме Якова Наумовича Гольдберга,
человека,
ведавшего овчинно-шубным производством, поговаривали, что у скорняка одна из
лучших
частных библиотек в Ташкенте. Знал Коста, что прошлогодний визит в Америку
Шубарин нанес по
вызову родственников Гольдберга, ведал и о том, что полгода назад Яков Наумович
подал
прошение о выезде в США и сейчас активно готовился к отъезду. Однажды Коста
подумал, может,
шеф решил эмигрировать за океан и оттого охладел к делам? Как-то, обедая вдвоем
в чайхане,
Коста прямо спросил об этом. Хозяин не обиделся на вопрос и ответил ему как
несмышленышу.
- Да, сейчас можно эмигрировать куда хочешь, и многие, с кем я был связан
делами в
последние пятнадцать лет, уже уехали в Бельгию, Данию, Голландию, Западную
Германию,
Италию, Францию, Израиль и, конечно, в США, и отовсюду мне могут прислать вызов,
только
попроси. Кстати, в большинстве из этих стран я бывал, и ясно представляю себе их
жизнь, и
вполне вижу свое место там хоть в деловом мире, хоть в мафии. Но, дорогой Коста,
есть вещи
необъяснимые, одна из них русская душа, русскому человеку противопоказана
чужбина, нашей
душе нужно нечто большее, чем богатство, положение, комфортная жизнь. Поэтому ни
о какой
Америке не может быть и речи. Хотя тамошние друзья, мне очень многим обязанные,
разработали
уже не один проект совместного со мной предприятия. Через них я без особых
потерь могу
перевести свои капиталы на Запад и, только ступив на ту землю, могу иметь на
счету около десяти
миллионов, а с такой суммой можно и там развернуться. Но для этого мне пришлось
бы обворовать
Отечество как следует, под видом всяких отходов, неликвидов, металлолома,
вывезти через
Прибалтику, где в портах есть свои люди, стратегически важные материалы и сырье,
разумеется,
потратив на взятки и подкуп должностных лиц не один миллион. Все это реально,
осуществимо и,
к сожалению, делается каждый день и, насколько я знаю, через дальневосточные
порты. Но такой
путь не по мне. Свой контакт с Западом я вижу иначе, - я должен учиться
современным
хозяйственным отношениям, как принято во всем мире, например: банковскому делу.
Я сейчас
приглядываюсь, чья система более подходяща для нас, ведь в каждой стране своя
система
финансов, есть свои нюансы. Для меня важна и сама страна, ее люди, как они
относятся к России, и
что их связывает - и не только ее преуспевающая банковская система. Могу сказать
сразу -
Америка отпадает, и не потому, что там нечему учиться, - у нас с ними нет
никаких общих
корней. Другое дело Европа, с которой у нас общая история и даже кровное
родство, она нам
ближе и физически, и духовно, чем США. Возможно, ты скажешь, что и мы зачастую
не в ладах с
законом, да, так: но мы не разваливаем государство и не вывозим его сырьевые
богатства и
ценности за кордон, к дяде, а это, на мой взгляд, существенная разница.
Похоже, Шубарин с перестройкой связывал слишком большие надежды, поверил в
нее
безоговорочно, и сейчас, видя вокруг разгул стихии и анархии, еще больший упадок
и развал
экономики, чем во времена пресловутого застоя, испытывал разочарование.
А какой беспредел, разгул преступности царил вокруг! Он пугал даже такого
бывалого
человека, как Японец. Особенно стремительно росла и принимала изощренные формы
преступность в самой Москве, где, казалось бы, есть силы и средства для борьбы с
ней, да и
правительство и законодатели все живут в столице, отчего же они не видят, или не
хотят видеть,
что творится повсюду в Белокаменной, что называется, у самых стен Кремля;
ссылаются на НьюЙорк
и Чикаго, где, мол, вроде бы еще страшнее жить, чем в Москве, но от этого
советскому
человеку не легче.
Один его прилет из США, откуда он возвращался с компьютером известной
фирмы "ИБМ"
со всеми возможными приставками и печатным устройством к нему, да еще и с видеои
аудиоаппаратурой для себя и для Якова Наумовича, мог вылиться в сюжет для
американского
боевика, хотя американским в нем были лишь товары из-за океана, все остальное
наше,
доморощенное и без малейшей игры воображения. Конечно, о его возвращении знали,
он не раз
звонил из Лос-Анджелеса московским друзьям, у которых тоже было немало интересов
в Америке,
многим он вез оттуда деловые предложения, бумаги, подарки - и его встречали в
аэропорту
Шереметьево. Зная о том, что он будет возвращаться с большим багажом, Аркадий
Исаакович
приехал встречать своего старого друга и компаньона на новеньком автофургоне
"тойота". Кроме
шофера, молодого, крепко сбитого малого, с ним были еще два таких же молчаливых
парня,
которых Шубарин поначалу принял за грузчиков, они действительно помогли получить
и загрузить
коробки в багажный отсек. Но потом как-то незаметно оказались в салоне и сели
странно, порознь,
каждый у окошка, с левой стороны по ходу движения.
Старые компаньоны заняли кресла в правом ряду, рядом с выходной дверью, и
быстроходная
машина рванула в город, где в доме у встречавшего уже был накрыт стол и
собрались друзья,
ждавшие вестей из-за океана. Шубарин, пробывший в Америке больше месяца,
старался выведать,
как идут дела у нас, а москвич, - как у них, так, перебивая друг друга
вопросами, не заметили, как
вырвались на загородную трассу, совершенно неосвещенную, отчего дорога после
роскошных
американских хайвеев казалась мрачной и убогой, к тому же лил дождь, холодный,
осенний, со
шквалистым ветром справа.
Вдруг молчавший все время шофер сказал:
- Шеф, они уже проявились на хвосте, вероятнее всего, у них форсированные
двигатели и
минут через пять - семь на затяжном подъеме, где справа лесок, наверняка станут
прижимать
слева.
Встречавший, извинившись, прервал разговор и спокойно сказал:
- Игорь, Слава, будьте начеку, опустите стекла, первую очередь дайте
поверх машин, если
не отступятся, бог им судья, пуль не жалейте, думаю, многие пострадавшие будут
вам
признательны за это.
Японец, хорошо знавший своего друга, склонного к шуткам, мистификациям,
подумал, что
его разыгрывают, но, глянув на молодых ребят у окна, доставших из-под сидений
зачехленные
автоматы, понял, что никто не собирается шутить, появился пистолет в руках и у
водителя, и у
приятеля.
Молчаливые парни опустили стекла, и ночной влажный ветер ворвался в салон.
Первая
машина, вишневая "Волга", с ревом стала теснить "тойоту" к обочине, и тут же ей
на подмогу
появилась из темноты вторая, более тяжелый и жесткий "джип" военного образца,
кореженыйперекореженый,
видимо, давно специализирующийся на подобном, - и тотчас из обоих
стволов из
окошек "Тойоты" раздались автоматные очереди. Нападавшие вроде отпрянули в
сторону, но тут
же из "джипа" раздался ответный выстрел, и машины кинулись на автофургон куда
решительнее,
чем в первый раз, видимо, это был испытанный прием, чтобы заставить водителя от
страха
остановиться хоть на миг, но тут же им прямо в лоб ударили из обоих автоматов.
Все кончилось в
какие-то секунды, и москвич сказал водителю:
- Ну, Алеша, теперь жми, в Москву вернемся кружным путем.
Молодые люди спокойно зачехлили автоматы и вновь спрятали их под сиденья,
и один из
них, кажется Игорь, протянул товарищу металлическую фляжку, и в салоне запахло
коньяком.
Артур Александрович, не успевший осмыслить случившееся, сказал:
- Когда же Москва успела стать Чикаго? - Если бы он не оглянулся и не
увидел две
загоревшиеся машины, продолжал бы думать, что его друг разыграл великолепный,
остросюжетный спектакль.
Сосед, передернувший затвор пистолета, спокойно ответил:
- С тех пор как стали завозить компьютеры и валом повалили бизнесмены. Ты
думаешь,
сколько стоит такой шикарный комплект "ИБМ"? - И сам же ответил: - Двести тысяч.
Да и
остальная техника, что ты привез, по ценам черного рынка тянет тысяч на сто. Так
не стоит ли
рискнуть, тем более везут чаще всего люди тихие, интеллигентные, и их не
встречают боевики с
автоматами, как тебя. Они на этой трассе уже просто обнаглели от
безнаказанности, может,
сегодняшний случай им послужит уроком, хотя вряд ли.
О том, что нам сели на хвост, - продолжал встречавший, не отказавшись от
фляжки с
коньяком, - я понял еще в аэропорту, они сразу вычислили тебя, к тому же у них
работают
осведомители в багажном отделении, они и подсказали, что ты сегодня подходящий
клиент.
- Шереметьево - международный аэропорт, он, наверное, должен находиться
под особым
контролем, - не совсем уверенно высказался Шубарин.
В машине раздался дружный смех.
- Кроме того что служащие аэропорта наводят бандитов на своих пассажиров,
они
вскрывают 90 процентов багажа и берут, где меньше, где больше, что глянется, а
насчет контроля
ты прав: Шереметьево давно находится под контролем мафии. Недавно я тут в
аэропорту слышал,
а позже это промелькнуло в печати, что грузчики потребовали платить им в валюте,
тогда они, мол,
возможно, перестанут рыться в чужих чемоданах, - пояснил Аркадий Исаакович.
- Это же беспредел! Навести порядок при желании можно за две минуты,
прежде всего
запретить въезд на территорию международного аэропорта без повода, это ведь не
Алайский базар,
сразу отсекутся лишние люди, а уж насчет грузчиков и говорить не хочется.
Незаменимые...
- Ишь ты, чего захотел, сталинского порядка. - Теперь уже старый компаньон
выступал в
своей обычной, ернической манере. - У нас демократия, плюрализм, что хочу, то и
ворочу, какой
чемодан глянется, я его с мясом и вскрою, не посмотрю, что сенатор и
конгрессмен, это, брат, тебе
не в Америке, где простому грузчику хода нет в жизни, у нас с перестройкой не
дремай да не
ленись... Сейчас в Москве самый модный и выгодный промысел - грабить
иностранцев. А как их
бьют - век они Россию-матушку не забудут, а если раздевают, так уж до трусов, на
них все
качественное, на буржуях, и штиблеты снимай, с обувью большая напряженка, -
отбирают,
несмотря что снег там или дождь. В любом кабаке ныне дать иностранцу по морде и
тут же
вытащить у него бумажник - особый шик для шпаны. Они теперь, бедняги, и в таксито
садятся с
оглядкой, и там их раздевают догола и оставляют в глухих переулках.
Если уж с иностранцами не церемонятся, представляешь, каково приходится
советскому
человеку? Ты думаешь, почему Михаила Сергеевича и Раису Максимовну в аэропортах
встречает и
провожает большая свита, да и других членов Политбюро и правительства тоже? -
спросил вдруг
он лукаво. - Не знаешь? А чтобы скопом отбиться от рэкетиров, не догадался, ну
как мы тебя
сегодня. - И в машине раздался дружный хохот.
Это в Москве такой беспредел, да к тому же по отношению к иностранцам, в
нашем
понимании всегда бывшим на каком-то особо чтимом положении, а что творилось в
Ташкенте? В
этом плане ему запала в память судьба одного довольно-таки известного писателя,
обивавшего
пороги Прокуратуры республики и Министерства внутренних дел, чтобы добиться хоть
какой-то
справедливости по отношению к себе и своей семье, - а от него как от назойливой
мухи
отбивались. А люди, покалечившие ему жизнь, продолжали жить и здравствовать и
гордо состоять
в партии - той, что ум, честь, совесть и прочая.
Странно, что накануне трагедии этой семьи он видел автора нашумевшего в
крае романа
"Одинокие прогулки" трижды. Первый: в "Лидо", он обедал там с корреспондентом
американской
газеты "Филадельфия инкуайер" Стивеном Голдстайном. Американец с разрешения
администрации "Лидо" заснял интерьеры ресторана, которыми был восхищен, -
оставил на
память свою визитную карточку. Икрам Махмудович, знавший почти всех своих
клиентов,
сообщил Шубарину, что человек рядом с американцем и есть автор популярного
романа о мафии в
Средней Азии. Автор прошелся в романе и по теневой экономике, причем с большим
знанием
предмета, был там и герой, чем-то смахивающий на самого Артура Александровича.
Шубарин, по подсказке Гольдберга, прочитал роман еще в журнальном
варианте, а затем в
московском издании.
Летом восемьдесят восьмого года, когда вышел роман, для посвященного в
дела человека
была заметна явная пробуксовка перестройки на месте, и он подумал, что автор
очень сильно
рискует, обнажая для всеобщего обозрения реальный механизм власти в стране.
Второй раз Шубарин видел его в тот же день, проезжая мимо помпезного
здания музея В. И.
Ленина, опять же с американцем, на месте бывшего захоронения Шарафа Рашидовича,
прежде
всегда утопавшего в цветах, а ныне - ровной асфальтовой площадке. На месте
бывшего
захоронения Рашидова и фотографировал американский репортер автора романа о
советской
мафии, что ж, западному журналисту ни в хватке, ни фантазии не откажешь.
Случилось так, что в третий раз он видел их опять же вместе вечером того
же дня в театре, на
премьере спектакля по нашумевшему роману.
Не прошло и суток, как автора "Одиноких прогулок" и его семью буквально
выколупывали
из искореженной машины в 70 метрах от того места, где он посмел позировать на
могиле
Рашидова, что кому-то наверняка показалось кощунственным. Все это случилось в
центре города в
полночь, накануне праздника Октября, когда кругом еще гулял народ, почти у
парадного входа в
здание КГБ. И милицейских чинов набежало к месту аварии через пять минут немало.
Писатель
хотя и был весь переломан, но находился в сознании и, памятуя об угрозах,
полученных им по
поводу романа и письменно, и устно, успел сказать высоким милицейским чинам, что
это,
возможно, покушение и следует немедленно связаться с Прокуратурой.
Но никто из милицейских чинов и не подумал ставить Прокуратуру в
известность, более
того, хотя писатель назвал свою фамилию, всех троих - его самого, жену, сына
увезли
безымянными в три разные больницы. Зачем безымянными? Да чтобы друзья и
общественность не
вмешались именно в начальный этап расследования, пока успеют замести следы.
Искореженная машина - такси, трое пассажиров, находящихся то ли при
смерти, то ли уже
мертвые, а люди, совершившие страшную аварию, как ни в чем не бывало покидают
место
преступления,
...Закладка в соц.сетях
