Жанр: Детектив
К югу от явы
...автоматического огня и снова направился туда,
где еще лежал Гордон с расширенными от ужаса глазами, слегка постанывая и
бормоча нечто невнятное.
Стоны и тяжелое дыхание остались единственными звуками в помещении. Все
глаза сосредоточились на ван Оффене и Гордоне, отражая всю гамму чувств - от
жалости до гнева, предвкушения убийства или полного непонимания. Лицо
Николсона оставалось совершенно непроницаемым. Почти таким же бесстрастным
было лицо Яматы, но его чувства выдавал кончик языка, которым он плотоядно
облизывал губы. Все молчали, никто не двигался с места. Человека вот-вот убьют, с
ним жестоко расправятся - но в этой напряженной атмосфере что-то непонятное
заставляло людей отказаться от любого протеста, от любой попытки прервать
экзекуцию, от кого бы она ни исходила. И все же эту сцену внезапно прервали, словно
обрушился камень, разбивший эту атмосферу, как хрупкое стекло. Этот удар, этот шок
пришел снаружи.
Все головы повернулись к двери, когда раздался пронзительный вопль японца.
Сразу после вопля послышался звук короткого резкого удара, крик, шум, глухой треск,
словно гигантским ножом разрезали арбуз, и все моментально сменилось зловещей
тишиной, сразу пропавшей за ревом, вспышкой огня и дымом, когда дверной проем и
большую часть стены охватило пламя.
Капитан Ямата сделал всего два шага к двери, открыл рот, чтобы выкрикнуть
команду, и умер, не успев его закрыть, умер от пуль из карабина ван Оффена,
разнесших еще и половину груди Яматы. Звук автоматной очереди внутри помещения
показался оглушительным, не стало слышно даже рева пламени. Следующим стал
сержант на возвышении, за ним упал стоявший рядом солдат. Потом огромный
красный цветок распустился в середине лица Сирана. Ван Оффен все еще стоял,
пригнувшись к земле, со слегка подергивавшимся стволом карабина в руках. Палец его
словно слился со спусковым крючком, а лицо оставалось неподвижным, будто
вырезанное из камня. Он зашатался, когда первая пуля из японской винтовки попала
ему в плечо, припал на одно колено, когда вторая пуля пробила ему бок с силой биты.
Но по-прежнему на лице его не промелькнуло никакого выражения, а побелевший от
напряжения палец на спусковом крючке еще прочнее слился с ним. Все это Николсон
успел увидеть до того, как, подброшенный словно из катапульты, рухнул в ноги
солдата, наводившего автомат на человека у дальней стены. Они упали вместе в
бешеной схватке. Николсон в припадке ярости вновь и вновь бил прикладом автомата
по темному лицу японца, потом вскочил на ноги и злобно воткнул штык в
незащищенный живот.
Даже в пылу схватки, смыкая пальцы на горле противника, он успел заметить, что
Уолтерс, Эванс и Уиллоуби вскочили на ноги и бросились на японцев в зловещем
полумраке, освещенные языками пламени, в удушающем ядовитом дыму,
наполнившем помещение. Он услышал и то, что карабин ван Оффена замолк, но
сквозь вспышки пламени, заслонившие собой дверной проем, бил другой автомат, в
другом ритме. А потом он забыл обо всем, потому что кто-то сзади сделал захват
рукой, сдавил ему горло и начал душить, молча и беспощадно. Перед глазами у
Николсона поплыл красный туман, сквозь который еще пробивались искры и языки
пламени - это пульсировала кровь в голове. Силы оставляли его, ноги подкосились, и
он ухе погружался во тьму беспамятства, когда почувствовал, что хватка ослабла.
Человек позади него вскрикнул и захрипел в агонии, и тогда Маккиннон подхватил
его и стал выводить сквозь горящий дверной проем. Но они немного опоздали, по
крайней мере, Николсон. Пылающая балка рухнула с крыши и нанесла ему
скользящий удар по голове и плечам. Этого оказалось более чем достаточно для его
ослабленного тела, и он погрузился во тьму.
Придя в себя почти через минуту, он увидел, что лежит у стены соседней с домом
старейшин хижины. Как в тумане видел он стоящих и двигающихся людей. Видел
мисс Плендерлейт, которая вытирала кровь и сажу с его лица. Видел во тьме огромные
языки пламени, взвивающиеся прямо в темное звездное небо на десять-двенадцать
метров вверх. Стена и большая часть крыши дома старейшин уже рухнули.
Сознание вернулось. Пошатываясь, Николсон поднялся на ноги, торопливо
отстранил мисс Плендерлейт. Стрельба прекратилась, и в отдалении слышался лишь
гул автомобильного двигателя, то взвывающего, то затихающего, будто водитель
неумело переключал скорость. Это бежали в панике те японцы, которые уцелели.
- Маккиннон! - крикнул он, стараясь перекричать рев пламени. - Маккиннон,
где вы?
- Он где-то на другой стороне дома, - сказал Уиллоуби, указывая на горящий
дом старейшин. - У него все хорошо, Джонни.
- Все вышли оттуда? Кто-нибудь там остался? Ради бога, скажите мне.
- Думаю, там никого нет, сэр, - неуверенно сказал стоявший рядом с ним
Уолтерс. - Никого не осталось там, где мы сидели. Это я знаю.
- Слава богу, слава богу. - Он внезапно остановился. - А ван Оффен вышел?
Никто не произнес ни слова.
- Вы слышали, о чем я спрашиваю?! - закричал Николсон. - Ван Оффен
вышел?
Он поймал взгляд Гордона, подскочил к нему, схватил его за плечи, хлестнул по
щекам и снова схватил за грудки, чтобы тот не свалился.
- Отвечай, или я убью тебя, Гордон. Ты оставил ван Оффена там?
Гордон, трясясь от страха, кивнул. Белое как мел лицо пошло красными пятнами
от пощечин Николсона.
- Ты оставил его умирать в этом аду?
- Он собирался убить меня! - завизжал Гордон. - Он собирался убить меня!
- Ты, чертов дурак! Он спас твою жизнь! Он спас все наши жизни.
Николсон свирепо швырнул Гордона на землю, оттолкнул несколько
удерживавших его рук, в десять шагов покрыл расстояние до дома старейшин и
прыгнул в дверной проем через завесу огня прежде, чем осознал, что делает.
Страшный жар нанес ему физически ощутимый удар. Пекло охватило со всех
сторон, погружая в огромную волну обжигающей боли. Раскаленный воздух жег
легкие, как огонь. Николсон почувствовал, как вспыхнули волосы, как потекли из глаз
слезы, ослепляя его. И если бы внутри было темно, он, конечно же, ничего бы и не
увидел, но свирепое яростное сияние огня не уступало по яркости полуденному
солнцу.
Увидеть ван Оффена было нетрудно. Он скорчился у все еще целой дальней стены,
опираясь о земляной пол рукой. Рубашка и брюки цвета хаки были залиты кровью,
лицо пепельно-серое. Он тяжело дышал, задыхаясь в этом раскаленном воздухе.
Николсон проскочил к дальней стене дома старейшин. Надо спешить. Он знал, что
оставались считанные мгновения, больше чем полминуты он здесь не продержится.
Его одежда дымилась и тлела, измученные легкие не находили кислорода для
ослабевшего тела. Жар был словно в печи.
Ван Оффен посмотрел на него мутным, бессмысленным взглядом, вряд ли
понимая происходящее. "Он уже наполовину мертв, - подумал Николсон. - Бог
знает, как он еще жив остался..." Он замешкался, пытаясь отцепить пальцы ван
Оффена от спускового крючка автоматического карабина, но это было делом
безнадежным. Державшая карабин рука застыла, как железная. Времени не было.
Возможно, уже слишком поздно. Задыхаясь и напрягая остатки сил, Николсон взял
раненого на руки. Пот градом катился по лицу, заливая глаза.
Он прошел половину дороги к двери, когда трещавшая крыша стала с грохотом
обваливаться. Он резко остановился, как раз вовремя, чтобы не попасть под несколько
горящих и дымящихся бревен, упавших с крыши. Поднялся сноп искр, к двери пройти
стало невозможно. Николсон повернул голову назад, взглянул вверх сквозь
заливающий глаза пот и скорее почувствовал, чем смутно увидел, как падает на него
рухнувшая крыша. Он отпрянул в сторону и прыгнул через преграждавший двери
завал. В четыре прыжка он оказался у двери. Новые брюки хаки из
легковоспламеняющейся ткани сразу вспыхнули на нем. По ногам стремительно
побежали вверх проворные языки пламени, обжигая голые руки, державшие безумно
тяжелого ван Оффена. В ноздри ударил одуряющий сладковатый запах
поджариваемой плоти. Он уже ничего не соображал, сил не осталось, ощущения
времени, пространства, цели исчезли - и вдруг он почувствовал, как его схватили
сразу несколько рук и вытащили в холодный, упругий, полный жизни ночной воздух.
Было бы самым легким делом в мире передать ван Оффена в протянутые руки,
рухнуть самому на прохладную землю и забыться в благостном неведении. Это
желание было почти непреодолимо. Но он не сделал ни того, ни другого. Он просто
стоял, широко расставив ноги, и хватал большими глотками воздух, постепенно
приходя в себя. Постепенно дрожь в ногах прекратилась, глаза прояснились. Он
увидел Уолтерса, Эванса и Уиллоуби, стоящих вокруг него, но он, не обращая на них
внимания, растолкал всех и понес ван Оффена к убежищу, к ближайшей подветренной
хижине в деревне.
Медленно, очень бережно он опустил раненого на землю и стал расстегивать
пробитую пулями и залитую кровью рубаху. Ван Оффен поймал его ладонь своими
слабыми руками.
- Вы понапрасну тратите время, мистер Николсон, - слабо прошептал он сквозь
кровавое бульканье в горле. Его едва можно было услышать в треске и реве пожара.
Не обращая внимания на его слова, Николсон разорвал рубаху и невольно
поморщился, увидев раны. Чтобы ван Оффен остался в живых, его необходимо было
перебинтовать, и немедленно. Николсон разорвал свою излохмаченную и
обуглившуюся рубаху и забинтовал раны, глядя на искаженное болью лицо немца.
Губы ван Оффена изогнулись в подобии улыбки, неизвестно по какому поводу. Его
глаза уже затуманились от наступающей потери сознания.
- Я сказал вам, не тратьте времени... - пробормотал он. - Катер... катер
Кисеки... захватите его... На нем есть рация. Может быть, большой передатчик. Вы
слышали, что сказал Ямата... Уолтерс может передать радиограмму, - настойчивым
шепотом говорил ван Оффен. - Давайте же, мистер Николсон. Поспешите. - Он
безвольно отпустил руку Николсона и уронил раскрытые ладони на утрамбованную
землю.
- Почему вы сделали это, ван Оффен? - Николсон посмотрел на раненого и
медленно покачал головой. - Почему, скажите ради бога, вы сделали это?
- Только Бог знает. А может быть, я тоже знаю. - Он тяжело дышал, часто и
мелко хватая воздух. И каждый раз изо рта вырывались прерывистые слова. -
Тотальная война есть тотальная война, мистер Николсон. Но это работа для варваров.
- Он сделал слабый жест в сторону пылающей хижины. - Любой из моих земляков,
если бы был здесь со мной сегодня вечером, сделал бы то же, что и я. Мы люди,
мистер Николсон, мы просто люди. - Он поднял слабеющую руку, дотронулся до
своей обнаженной груди и улыбнулся. - Если вы разрежете нас, разве не потечет
кровь?
Его стал душить приступ кашля, он извивался, содрогаясь всем телом. Когда
приступ прошел, он стал вдруг таким спокойным и неподвижным, что Николсон
быстро нагнулся, убежденный, что раненый умер. Но ван Оффен вновь поднял веки,
медленным, мучительным усилием, и улыбнулся Николсону, глядя подернутыми
дымкой глазами.
- Мы, немцы, легко не умираем. Это еще не конец фон Оффена... - Он долго
молчал, потом опять зашептал: - Победа в войне обходится очень дорого. Она всегда
обходится очень дорого. Но порой цена ее бывает слишком высока. Тогда победа не
стоит цены. Сегодняшним вечером запросили слишком высокую цену. Я не мог
заплатить такую...
Огромный язык пламени судорожно всплеснулся над домом старейшин, осветив
их лица красным свирепым светом. Лицо ван Оффена опять стало белым и
неподвижным. Он продолжал что-то бормотать о Кисеки.
- Что вы говорите? - Николсон склонился над ним так низко, что почти касался
лицом его губ. - Что вы сказали?
- Полковник Кисеки... - говорил ван Оффен словно издалека, пытаясь
улыбнуться, но лишь слегка скривив нижнюю губу. - Возможно, у нас есть что-то
общее. Думаю... - Голос пропал. Он собрался с силами и продолжал погромче: -
Думаю, у нас обоих есть одна слабость - любовь к очень маленьким детям.
Николсон пристально поглядел на него, но его внимание отвлек громкий треск, и
он обернулся. Стена пламени рванулась вверх, осветив все самые отдаленные уголки
маленькой деревни. Дом старейшин, у которого сгорели последние опоры, рухнул, и
пламя разгорелось сильнее прежнего. Однако буйство огня продолжалось лишь
несколько мгновений. На глазах у Николсона языки пламени опали, со всех сторон
надвинулись темные, мрачные тени. Николсон повернулся к ван Оффену, но тот уже
был без сознания.
Николсон с трудом выпрямился и, не вставая с колен, смотрел на этого
тяжелораненого человека. На него сразу навалилась вся опустошенность, все отчаяние,
вернулась резкая боль в обожженных ногах и руках. Появилось неодолимое желание
расслабиться, отдохнуть от пережитого в мягкой надвигающейся темноте. Глаза стали
слипаться, руки безвольно опустились, но какой-то крик заставил его встрепенуться.
Он услышал топот бегущих по деревне ног и почувствовал, как чьи-то пальцы больно
впились в его обожженное предплечье.
- Давайте, сэр, давайте! Ради бога, сэр, скорее вставайте на ноги! - закричал
Маккиннон свирепо и отчаянно, наверное, впервые в жизни. - Они захватили их, сэр!
Эти желтые дьяволы захватили их!
- Что-что? - Николсон замотал головой из стороны в сторону. - Что они
забрали? Планы? Алмазы? Да пусть они катятся...
- Надеюсь, что алмазы отправятся в ад и сгорят там вместе со всеми маленькими
желтыми ублюдками Востока. - Маккиннон полувсхлипывал, полукричал с глазами
полными слез. Он сжал кисти рук, громадные его кулаки побелели от напряжения. Он
почти ничего не соображал от бешенства и ярости. - Эти гады взяли не только
алмазы, сэр! Хотел бы я, чтобы было только так! Эти жестокие дьяволы захватили с
собой заложников. Я видел, как их швыряли в грузовик. Капитана, мисс Драчман и
бедного малыша.
Глава 15
За пределами гнева лежит ярость, безудержное, неуправляемое, сводящее с ума
неистовство. А за ним, далеко за границами безумия, находится область холодного и
полнейшего безразличия. Когда человек вступает в эту область (что случается с очень
немногими), он перестает быть самим собой, он выходит за пределы привычных
законов и нормальных чувств, мыслей и эмоций, для него слова "страх", "опасность",
"страдание", "усталость" относятся к другому миру и он больше не воспринимает их
значения. Это состояние характеризуется необычайной ясностью ума,
сверхъестественным ощущением опасности и абсолютным пренебрежением ею. Но
прежде всего это состояние характеризуется крайней беспощадностью. Именно в
таком состоянии пребывал Николсон в половине восьмого вечера того февральского
дня, через несколько секунд после сообщения Маккиннона о том, что увезли Гудрун и
Питера.
Он необыкновенно ясно мыслил, быстро оценивал обстановку, исходя из того, что
ему известно, подсчитывал возможности и вероятности, вырабатывая тот
единственный план, который давал хоть какую-то надежду на успех. Вся его
усталость, полное физическое изнеможение было откинуто, как плащ, упавший с плеч
на землю. Ему было понятно, что это изменение психологического, а не
физиологического характера, что позднее придется за это расплачиваться, но сейчас
это не имело значения. Почему-то Николсон был уверен, что совсем не важно, каков
источник энергии, которая поможет ему выдержать до конца. Он продолжал смутно
чувствовать боль от сильных ожогов на руках и ногах, болела шея в том месте, где ее
поранил японский штык. Но все эти ощущения были не более чем напоминанием о
существовании ожогов и ран, так что он мог представлять их наличие не у себя, а у
совсем другого человека.
Его план был прост, самоубийственно прост. Шансы на неудачу были так высоки,
что она казалась неизбежной, но мысль о поражении даже не приходила ему в голову.
Полдюжины вопросов, с лихорадочной быстротой заданных Телаку, столько же
вопросов Маккиннону, и Николсон уже знал, как нужно действовать и что должен
делать каждый из них, поскольку появилась некоторая надежда: Маккиннон сообщил
ему нечто, что могло разрешить проблему.
Оказывается, дом старейшин запылал так сильно и огонь распространился с такой
невероятной скоростью лишь потому, что Маккиннон вылил на подветренную стену
пятнадцатилитровую канистру бензина. Он стащил ее из японского грузовика через
две минуты после того, как тот подъехал, - водитель не проявил бдительности и
теперь валялся на земле в трех метрах от грузовика, - и как раз собирался поджигать
дом, когда об него буквально споткнулся патрульный часовой. Но Маккиннон не
только стащил бензин, он еще и попытался вывести из строя грузовик. Стал искать
карбюратор, не нашел его в темноте, но нащупал систему подачи горючего в
карбюратор, и мягкая медь смялась в его руках, как замазка. Казалось маловероятным
и даже невозможным, чтобы грузовик проехал больше мили на том горючем, какое в
нем оставалось, а до Бантука было четыре мили.
Николсон попросил Телака о помощи и сразу ее получил. После того как его отец
и несколько жителей деревни погибли, нейтралитета для Телака больше не
существовало. Он говорил мало, но то немногое, что сказал, дышало жаждой мести.
Телак немедленно согласился на просьбу Николсона обеспечить проводником
основную группу - теперь всего из семи человек, с Вэнниером во главе. Их задачей
было пройти по главной дороге в Бантук и захватить катер, по возможности
абсолютно бесшумно. Телак быстро переговорил с одним из своих соплеменников,
назначая место встречи. Затем он приказал шестерым из своих людей обыскать
мертвых японских солдат, валяющихся по деревне, и снести их оружие и амуницию в
одно место. Годными к употреблению оказались автомат, две автоматические
винтовки и автоматический пистолет неизвестного производства. Сам Телак исчез в
ближайшей хижине и принес оттуда два суматранских меча с острыми как бритва
лезвиями и два диковинных кинжала с изысканной гравировкой, сделанных в форме
языка пламени длиной в двадцать пять сантиметров, которые он засунул себе за пояс.
Через пять минут после того, как рухнул дом старейшин, Николсон, Маккиннон и
Телак уже были в пути.
Дорога в Бантук, а скорее тропа менее двух метров шириной, вилась среди
плантаций пальм, табака и скверно пахнущих болот, глубиной по пояс и предательски
опасных в темноте. Однако путь, по которому Телак вел их той ночью, лишь однажды
совпал с этой дорогой и дважды пересек ее. Прямой как стрела, он шел через болота,
рисовые поля и плантации, ведя трех мужчин в самый центр Бантука. Все трое были
серьезно ранены, все трое потеряли много крови (Телак - больше всех), и любой
толковый врач, не колеблясь ни секунды, отправил бы всех троих в госпиталь. Но они
пробежали всю дорогу в Бантук по выматывающей силы пересеченной местности и ни
разу не перешли на шаг. Они бежали, и их сердца бешено стучали от нечеловеческого
напряжения; налитые свинцом ноги горели от боли в мышцах, давно перешедших
предел выносливости; груди вздымались и опускались, когда жаждущие легкие вновь
и вновь хватали ночной воздух; пот ручьями стекал по телу. Они бежали и
продолжали бежать: Телак - потому, что это его отец лежал мертвый в деревне с
раной от японского штыка в груди; Маккиннон - потому, что им владела ярость и он
готов был бежать до тех пор, пока не рухнет от изнеможения; Николсон - потому,
что перестал быть самим собой, а значит, вся эта боль, муки и страдания
принадлежали кому-то другому.
Когда они второй раз пересекали дорогу, то увидели в темноте японский грузовик,
на расстоянии не более пяти метров от себя. Они даже не прекратили бежать. Не было
никакого сомнения, что грузовик брошен, что японцы забрали с собой пленников и
поспешили к городу пешком. Грузовику, прежде чем он остановился, удалось
проехать гораздо дальше, чем они предполагали, по меньшей мере полпути до
Бантука. К тому же они не знали, как давно японцы бросили его. Николсон
отстраненно подумал, что шансов у них почти не осталось. Все трое понимали это, но
никто не сказал об этом вслух, не предложил уменьшить убийственный темп бега
даже на самую малость. Наоборот, они лишь удлинили шаг и еще отчаяннее
устремились в темноту.
После того как они увидели грузовик, в голове Николсона то и дело мелькали
видения того, как японские солдаты обращаются с пленниками, когда гонят их по
бесконечно длинной дороге через джунгли. Ему представлялось, как прикладами
ружей, а может быть, даже штыками безжалостно толкают больного старого капитана,
спотыкающегося от слабости и усталости, и Гудрун, которая, тоже спотыкаясь в
темноте, сгибается под тяжестью малыша, которого несет на руках, - двухлетний
ребенок и через полкилометра станет невыносимо тяжелым. А вдруг она уронит
Питера и в спешке они оставят малыша среди джунглей на верную гибель?.. Но
внутренняя собранность не позволяла Николсону долго об этом думать. Он
выкладывался еще больше, не давая слабости овладеть им. Весь этот бег в темноте не
задевал холодное и трезвое, отрешенное от происходившего мышление Николсона.
Уже похолодало, звезды скрылись за тучами и начался дождь, когда они наконец
достигли окраин Бантука. Бантук - типичный яванский прибрежный городок, не
слишком большой и не слишком маленький, удивительная смесь старого и нового,
сочетание Индонезии с ее многовековой древностью и Голландии, находившейся на
расстоянии многих тысяч километров отсюда. На берегу, повторяющем изгиб залива,
стояли шаткие обветшавшие хижины на длинных бамбуковых сваях, а под ними были
развешаны сети, чтобы в них попадала рыба во время прилива. Деля берег пополам,
изогнутый волнорез уходил далеко в залив. Возле волнореза стояли причаленные
катера, рыболовные суда, покрытые тентами лодки и каноэ, оказавшиеся слишком
громоздкими, чтобы их можно было затащить к рыбацким хижинам. Параллельно
берегу, за хижинами, тянулись два-три ряда деревянных домиков с соломенными
крышами, какие можно найти и в глубине острова. А дальше, за ними, находился
торговый и деловой центр общины, от которого можно было добраться к домам,
разбросанным в глубине уютной долины. Последние напоминали типичный
голландский пригород, конечно, не имевший широких распланированных бульваров
Батавии или Медана, но все же с изящными небольшими бунгало и отдельно
стоящими домами в колониальном стиле, возле каждого из которых имелся хорошо
ухоженный сад.
Именно к этой, последней части города Телак вел своих двух товарищей. Они
пробежали по темным улицам центра города, даже не пытаясь таиться, ибо время
скрываться прошло. Их увидели несколько человек, попавшихся навстречу на омытых
дождем улицах. Сначала Николсон подумал, что японцы должны были бы объявить
осадное положение, но вскоре увидел, что это не так: несколько кофеен были все еще
открыты, и их владельцы, китайцы в халатах, молча стояли в дверях, бесстрастно
наблюдая за бегущими.
В полумиле от берега Телак замедлил бег, перешел на шаг и поманил Николсона и
Маккиннона в тень, отбрасываемую высокой изгородью. Впереди, метрах в
пятидесяти, мощеная дорога, на которой они теперь стояли, заканчивалась тупиком.
Дорогу преграждала высокая стена с аркой входа посередине, освещенного двумя
электрическими фонарями. В самой арке стояли двое, разговаривали и курили,
подпирая плечами стены арки. Даже на таком расстоянии в сильном свете ламп
можно было безошибочно узнать серо-зеленую форму и фуражки японской армии. За
аркой виднелся автомобильный въезд, тянущийся вверх по холму и освещенный
расставленными через каждые несколько метров фонарями. Въезд приводил к
высокому белостенному зданию. Через арку можно было разглядеть только лестницу с
колоннами и рядом с ней два больших, ярко освещенных окна. Николсон обернулся к
тяжело дышащему человеку, стоявшему рядом с ним:
- Это здесь, Телак? - Это были первые слова, произнесенные с тех пор, как
оставили деревню.
- Тот самый дом. - Слова Телака, как и Николсона, вырывались вместе с
прерывистым дыханием. - Самый большой в Бантуке.
- Естественно. - Николсон помолчал, вытирая пот с лица, груди и рук. Особенно
тщательно он осушил ладони. - Они придут по этой дороге?
- Другой нет. Они непременно придут по этой дороге. Если только уже не
пришли.
- Если только уже не пришли, - эхом отозвался Николсон. Впервые страх и
тревога мощной волной захлестнули его разум. Страх, который мог внести смятение в
мысли, и тревога, которая могла разрушить их планы. Но он безжалостно подавил эти
чувства. - Если они пришли, то уже слишком поздно. Если еще не появились, то у
нас есть время подготовиться. Мы вполне можем передохнуть минуту-другую. Нельзя
браться за дело, будучи более мертвыми, нежели живыми. Как вы себя чувствуете,
боцман?
- У меня руки чешутся, сэр, - тихо сказал Маккиннон. - Давайте зайдем прямо
сейчас.
- Мы здесь долго не задержимся, - пообещал Николсон и повернулся к Телаку:
- Это уж не пики ли там на стенах?
- Да, - мрачно сказал Телак. - Сами по себе пики еще ничего, но через них
пропущен ток.
- И это единственный вход? - осторожно спросил Николсон.
- А также единственный выход.
- Понятно. Все понятно.
Несколько минут они молчали. Слышался лишь звук дыхания, постепенно
становившегося все более ровным. Николсон с нечеловеческим терпением ждал, когда
они придут в норму, но пока на них еще сказывался результат бега. Наконец он
встряхнулся, выпрямился, еще раз обтер ладони о лохмотья, оставшиеся от его формы,
и снова повернулся к Телаку:
- Кажется, мы только что прошли мимо высокой стены?
- Да, - кивнул Телак.
- И прямо за ней растут деревья?
- Я тоже это заметил, - кивнул Телак.
- Давайте туда вернемся.
Николсон повернулся и осторожно пошел вдоль изгороди.
Все было закончено через две минуты, и никто из находившихся на расстоянии
более тридцати метров не услышал ни малейшего шепота или звука. Николсон лег на
землю у основания высокой стены и тихонько застонал, потом застонал погромче,
пожалобнее, так как его первые стоны не привлекли внимание охранников. Через
несколько секунд один из охранников вздрогнул, выпрямился и беспокойно посмотрел
вдоль дороги. За ним насторожился и другой, внимание которого привлек особенно
жалобный стон. Два солд
...Закладка в соц.сетях
