Жанр: Детектив
Агония
...ся на пистолет и, прикрыв трубку ладонью, сказал:
- Не бренчи нервами, одной мадаме скажу... - Видно, ему ответили, так как Хан
сказал в аппарат: - Люси? А тебе может звонить и другой? - он подмигнул Корнею.
- Я задержусь в "Астории", ночевать не приду...
Корней вырвал у Хана трубку, прижал к уху и услышал женский голос:
- Жоржик, ты обещал...
Хан сжал Корнею кисть руки, державшую пистолет, забрал оружие и, оставив
Корнея у телефона, вернулся в комнату.
- Что за девка? Зачем звонил? - преследуя его по пятам, спросил Корней.
Хан подбросил на ладони пистолет, опустил в карман, взглянул на Корнея с
интересом. Вдруг лицо молодого человека потеряло окаменелость, он улыбнулся,
показав великолепные зубы. Даша вспомнила, что раньше, до убийства Сынка,
улыбавшийся Хан нравился ей, и даже очень.
- Ас ней, - Корней кивнул на Дашу, - как поступим? С собой брать глупо,
оставлять еще глупее.
- Обычно, дедовским способом, - в руке Хана сверкнул нож.
Даша метнулась к окну, пытаясь открыть.
- Брось, Паненка, шутим, - Корней подмигнул Хану, обводя взглядом комнату,
мол, не здесь же кончать девчонку, шуму много. - Будем уходить, тебя с собой
заберем, а из Москвы выедем - шагай на все стороны.
Даша понимала, лжет Корней, живой не отпустит, но и сейчас, здесь кончить не
разрешит. Она открыла окно, села на подоконник, глянула с третьего этажа на
булыжную мостовую и сказала:
- На шаг подойдешь, выпрыгну.
- Не стоит, Даша, - Хан поигрывал ножом, улыбался, и глаза у него были
ласковые и усталые. - Все кончилось, а может, просто перерыв.
Хан, продолжая смотреть на Дашу, схватил Корнея за плечо, дернул к себе и
ударил ножом в грудь. Даша прикусила ладонь, смотрела, онемев. Корней издал
нечленораздельный звук, качнулся, но Хан держал его крепко за плечи, рукоятка ножа
торчала из груди Корнея, по пиджаку и манишке текла кровь, лицо стало бледнее
обычного, по щеке прокатилась слеза.
- Страшно? - Хан выдернув нож, вытер о пиджак жертвы, но с лезвия еще
капала кровь. Хан ударил Корнея по лицу, сказал: - Открой глаза, сука. Тебя
спрашиваю: страшно?
Корней приоткрыл глаза, увидел нож, свою грудь в крови, зажмурился. Хан вновь
залепил ему пощечину.
- Умрет от страха, сука, так я за него, как за человека, отвечу. Обидно? - он
продолжал держать перед лицом Корнея кровавый нож, подмигнул Даше. - Ишь как
переживает! Жизнь-то, оказывается, не так дешева?
Корней открыл глаза, вцепился взглядом, пытаясь сориентироваться в обстановке.
С ножом и кровью какой-то камуфляж, он не ранен... Что же это значит?
- Лизни, Корней, - Хан сунул ему нож в лицо. - Ударю, - и Корней покорно
лизнул лезвие. - Соленая? - полюбопытствовал Хан. - Не краска, кровь настоящая,
только что не человеческая...
- Сынок! Колька Сынок! - неожиданно закричала Даша.
- Какой еще Сынок! - защелкивая на Корнее наручники, рассмеялся Хан. -
Николай? В цирке, наверное, где же еще? - он толкнул так и не пришедшего в себя
Корнея в грудь, и тот упал в кресло. - Давно приметил, - вытирая руки платком,
философски изрек Хан, - у трагедии часто комический конец, - он, сотрудник
уголовного розыска Степан Сурмин, не знал, что Константин Николаевич Воронцов
умер. - Возьми на память, Даша, - Хан протянул девушке нож, лезвие которого
легко утапливалось в рукоятке, выпуская из нее кровь.
- Корней, как же ты голос жены собственной по телефону не узнал? -
накопленное за последние дни напряжение прорвалось у Сурмина безудержным
весельем. - Это же я Анне звонил, она подтвердила, что ты Дмитрия Степановича,
сука, убил. Ты в ресторации сказал - я не верю, думаю, рисуешься. Даша тут
подтвердила, а я сомневаюсь. Думаю, возьму тебя, а ты снова чистенький перед
законом. Я и позвонил, как было оговорено, ты первую фразу Анны не слышал:
"Твоего друга митрополит ждет". Ты сам-то, Корней, не забыл, что на вашем
обезьяньем языке митрополитом председателя суда зовут? - веселился Хан.
В прихожей раздались шум, голоса и визгливый возглас хозяина квартиры:
- Я и шел вас предупредить, Иван Иванович. Позвонить-то нельзя, слышно в
комнате. Осторожнее!
Мелентьев быстро вошел в комнату, окинул всех цепким взглядом, кивнул
Сурмину, будто виделись недавно, подошел к Даше, обнял за плечи, прижал к себе и
вздохнул.
- Вы что? - Даша отстранилась.
Сурмин вновь преобразился, смотрел испуганно, С надеждой, сомнением и
обидой. Мол, как же так, все должно быть отлично.
- Да, Степан, - Мелентьев постучал пальцем по сердцу, - лучшие всегда
погибают первыми.
Сурмин съежился, отошел в сторону, только сейчас почувствовал, как устал и что
теперь все ему безразлично, никакой радости нет. Даже безучастно сидевший в кресле
Корней не вызывал никаких эмоций. Ну, взяли наконец Корнея - еще одним
преступником меньше. Ну и что?
Мелентьев рывком поставил Корнея на ноги, взглянул равнодушно. Сбылась мечта
его жизни: Корней взят на деле, стоит в наручниках... И неожиданно Ивану Ивановичу
Мелентьеву, человеку достаточно образованному, всегда гордившемуся своей
выдержкой, захотелось ругаться, матерно и вычурно ругаться, кричать и вообще
безобразничать. Разве стоило ради этого жить? Он отвернулся и тихо сказал:
- Уберите... в машину.
Два молоденьких милиционера, скрывавшие свое любопытство, прошли нарочито
спокойно, взяли Корнея под руки излишне крепко, и вывели.
Круглая чаша цирка была пуста, лишь в проходе у арены да на первых рядах
виднелись одинокие фигуры.
Жонглер, наблюдая за репетицией, автоматически вертел трость, которая, словно
живая змея, обвивала его талию, переползала на шею, падала к ногам и вновь
пропеллером появлялась между пальцами.
Пожилой человек с усталым добродушным лицом, одетый в залатанное трико,
сидел на мягком барьере арены, подогнув под себя ноги.
На свободно висевшем над ареной канате работал Коля Сынок. Под канатом стоял,
сверкая полированной головой, некогда знаменитый клоун Эль-Бью. Он был и
режиссер-постановщик, и тренер, а сейчас страховал Колю, который работал на
четырехметровой высоте без лонжи.
Даша и Сурмин сидели в креслах второго ряда. Сурмин смотрел на Сынка с легкой
улыбкой: так взрослый наблюдает за любимым ребенком, - была в этой улыбке и
гордость, и снисхождение.
- Даша, - Сурмин легко дотронулся до плеча девушки, - и такой талант могли
залить водкой, марафетом оглушить и сгноить на тюремных нарах.
Даша не ответила, она смотрела на руки Сурмина - некогда страшные руки
убийцы Хана, сейчас просто сильные и усталые руки рабочего человека. Даша
осторожно провела пальцами по его твердой ладони.
- И металл не беру, а не проходит, - отвечая на мысли девушки, сказал Сурмин.
"Боже мой, - думала Даша, - как же я раньше не обращала внимания. У него же
вековые мозоли. А я хотела его убить... У курносого начальника были шрамы на
сердце, и он умер".
С каждым часом, который отделял Дашу от дня смерти Воронцова, девушка острее
чувствовала несправедливость происшедшего. Тоска и вина накатывали на нее,
казалось, что она под водой и светлый мир там, наверху, все удалялся. И уже не
вынырнуть, не хватит дыхания и сил и, главное, жажды жизни. "В угол загнанные, и в
каждом хорошее есть", - вспомнила Даша. И знал, что на краешке стоит... Даша так
прикусила губу, что во рту стало солоно.
- Звезданется Колька, - Сурмин обнял Дашу за плечи, легко, чуть коснулся и тут
же убрал руку. - И этого костлявого шутника пришибет.
- Ап! - крикнул Эль и поднял длинные тонкие руки.
Сынок отделился от каната, ласточкой завис в воздухе, казалось, он сейчас
грохнется на опилки, но старый клоун перехватил его в полете, тронул кончиками
пальцев, и акробат опустился на ноги, спружинил, сделал сальто и застыл с гордо
поднятой головой.
Жонглер одобрительно присвистнул и, поигрывая тростью, отправился за кулисы.
Клоун, сидевшин на барьере, перевернулся через голову и кубарем выкатился к ногам
Эля и Сынка.
- Нормальная работа, - сказал он, похлопывая Николая по мокрому плечу.
Сынок тяжело дышал и вопросительно смотрел на Эля, который пожимал
плечами, беззвучно разговаривал сам с собой, словно советовался, жестикулировал и
возмущался. Длинными пальцами он брезгливо отряхнул с лица Николая пот и
наконец произнес:
- Жиру и водки в тебе еще килограмма три. Работа? Да-да, работа неплохая,
люди сюда, - он широким жестом обвел зал, - приходят не на работу смотреть. Ты
артист? Ты шпана, ловко лазающая по канату.
Даше и Сурмину было отлично слышно каждое слово. Степан прикрыл улыбку
широкой ладонью, Даша порывалась выйти на манеж, шептала возмущенно:
- Этот скелет забыли похоронить. Замучил Кольку, тот худющий стал, тень не
отбрасывает.
- Ты так надрываешься, Сынок, - слезу выжимаешь, публика рыдать станет от
жалости, - Эль размахивал руками, призывая пустые стулья в свидетели. - На нас
будут писать жалобы, что мы замучили трудовой пролетариат. Это тебя! - он
наклонился и повел длинным носом: - Пиво?
Николай, слушавший до этого спокойно, взмолился:
- Маэстро! Один стакан, чтобы не скрипели кости.
- Бутылку на двоих, - подтвердил маленький клоун. - Я боялся, он не дойдет
до манежа.
- Боги! - Эль воздел руки к куполу. - С кем приходится работать? Это канат,
веревка? Да, но символ, паренек. Символ! Для кого-то петля, для иного - путь из
пропасти. За три минуты они, - Я вновь указал широким жестом на зал, - должны
прожить с тобой жизнь: бороться, отчаяться и умирать, найти силы и победить. Да, ты
выжмешь из них слезы, но не сочувствия к твоей тяжелой работе, а слезы радости за
Человека, которому трудно, порой безысходно, но Человек... - Эль подпрыгнул и
повис на канате.
Даша увидела старика, хватающегося за последнюю надежду, сейчас он сорвется,
сил уже нет, и жизнь кончится. И вдруг ярость родилась в умирающем теле, он
бросился вверх, казалось, не касаясь каната, взлетел, парил. Неожиданно канат ожил,
захлестнул артиста петлей, второй, третьей... Даша поверила, что случилось
непредвиденное и толстенная веревка действительно удавит старого артиста. Он
боролся, разрывая упругие кольца, вытянулся "свечой" вверх, упал обессиленный,
рванулся в сторону и вытянулся параллельно земле.
Только Сынок, оценивая талант маэстро, почувствовал мгновение, когда силы его
были действительно на исходе, и крикнул:
- Ап! - и смягчил падение старого клоуна.
Деликатно отводя взгляд от задыхающегося артиста, Сынок сказал:
- Меня не приглашают в Вену и Париж, маэстро. Я пытаюсь сделать номер,
который без стыда можно работать в провинции, - он понизил голос и еле слышно
прошептал: - Напоминаю, маэстро, мне необходима партнерша.
- Готовить номер для провинции? - Эль взмахнул руками и шагнул к кулисам,
но Сынок и второй клоун повисли на нем.
- Маэстро!
- Эль, я умоляю!
- Хорошо, - Эль вернулся, заломил руки и торжественно произнес: - Ты не
бездарен, со временем, возможно... Но показывать тебя людям в таком виде?.. Зачем
ты ползешь на эту веревку? Ради чего? Кто поверит в твою борьбу? - он начал
длиннющим пальцем сверлить свой полированный лоб и вдруг закричал: - Эврика!
Тебя может спасти Ева! И она должна быть Евой, а не балаганной подделкой. И Ева
встанет здесь! Тогда, о боги, твое жалкое фиглярство люди простят. Любовь! Человек
сражался с мельницами, преследовал стадо баранов... - Эль взглянул на хлопающего
глазами Сынка, махнул на него рукой. - Шпана. Где ты возьмешь Еву?
- Даша, - позвал Сынок и крикнул: - Даша! Ты здесь?
- Не ори, - Даша вышла на манеж.
- Здравствуйте, - саркастически произнес Эль, кланяясь.
- Привет, - умышленно грубо ответила Даша, кивнула, повернулась к Сынку. -
Чего тебе?
- Понимаешь, - Сынок замялся, он обещал Мелентьеву попытаться устроить
Дашу в номер, знал, что Сурмин приведет Дашу на репетицию, договорился в
основном с маэстро, но что говорить Даше и как вести себя дальше, не имел понятия.
- Ты здорово... там, - Даша указала наверх. - А вы, - девушка замялась,
решительно тряхнула бронзовыми кудрями, - маэстро. Раньше я злилась, когда
слышала это слово. Маэстро. - Даша прислушалась, взглянула на Эль-Бью и
рассмеялась. - Маэстро.
- Пройдитесь, пожалуйста, до кулис и обратно, - сказал Эль.
- Куда?
- Пожалуйста, дойдите вон до той пыльной занавески, - Эль указал на портьеры,
- и вернитесь обратно.
Даша гордо вскинула голову, решив, что над ней подшучивают, хотела ответить
резко, но Сынок обнял ее за плечи и шепнул:
- Тебе не трудно? Для меня. Я же живой! Ты говорила, что выполнишь любую
мою просьбу.
Даша не понимала, чего от нее хотят, она отстранила Сынка, взглянула на
клоунов, пожала плечами.
- Можете не ходить, спасибо, - сказал Эль.
- Белое платье, узкий лиф, шлейф, каблук. Корона, - сказал маленький клоун.
- Открытое трико, короткий плащ, каблук, волосы не трогать, - возразил Эль.
- Вы возьмете Дашу? - Сынок схватил Эля за руку.
Степан Сурмин взглянул последний раз на Дашу, Сынка и клоунов, которые,
жестикулируя, спорили, одернул гимнастерку и через служебный ход вышел на улицу.
Субинспектор Мелентьев был, как обычно, одет тщательно, свежевыбрит и лицом
бесстрастен. Он сидел в кабинете за огромным пустым столом и ждал своего нового
начальника - Степана Петровича Сурмина.
Костю Воронцова похоронили. Волохов, как и положено начальнику, сказал речь,
из которой субинспектору стало ясно, что Костя был душой светел, долг свой перед
людьми понимал правильно и молодые должны брать пример с безвременно ушедшего
товарища.
Якова Шуршикова, некогда грозного Корнея, ждал суд. Одессита и Ленечку взяли
на вокзале, не дали уйти из Москвы, арестовали несколько жуликов рангом пониже,
шестеро совсем никчемных (кражонки за ними числились - в руки взять нечего)
явились в милицию с повинной.
"Цена за жизнь Кости Воронцова", - рассуждал субинспектор и сегодня, как
никогда, понимал, что обманывает себя. "Лишить их знамени, - говорил Костя. - Не
свободные люди они, а в угол загнанные, вытащить их оттуда, вытащить, заставить
верить в доброту человеческую..."
И уже доходили до субинспектора слухи: треснул воровской мир в столице,
разваливается.
"Теперь у меня новый начальник!" - тоскливо думал Мелентьев, не признаваясь,
что не "новый" его волнует, а вина перед Костей, которого нет и уже не будет никогда.
Сурмин вошел стремительно, повел плечами, вздрогнул так, словно очень горькое
проглотил, и сказал:
- Вооруженное нападение на Пресне, есть тяжелораненые.
- А вы думали, уважаемый... - доставая из стола пистолет, спросил Мелентьев,
встретился взглядом с Сурминым, замолчал и подумал: "Три месяца назад я его с
ложки кормил..."
Они уже подъезжали к Пресне, когда Сурмин положил руку на плечо Мелентьева
и сказал:
- В главном Воронцов был прав: мы должны быть добрее и терпеливее.
Закладка в соц.сетях
