Жанр: Детектив
Агония
Николай Леонов
Агония
СКОВАННЫЕ ОДНОЙ ЦЕПЬЮ
Начался сентябрь, но солнце палило нещадно, и Москва походила на Ялту в июле.
На бульварном кольце деревья опустили пожухлые листья, пыль покрывала тротуары
и булыжные мостовые. Люди старались на улицу не выходить и, затаившись в
квартирах и учреждениях, бессильно обмахивались газетами и безрассудно пили
теплую воду. Редкие прохожие перебегали залитую солнцем мостовую, будто она
простреливалась, жались к стенам в поисках тени. Извозчики дремали в пролетках,
лошади, широко расставив ноги, спали, не в силах взмахнуть хвостами и прогнать
ленивых мух. Даже совбур, которому в эти годы нэпа надо было ловить счастливые
мгновения, откладывал дела на вечер и ночь, а днем отсыпался.
Около трех часов, когда асфальт начал пузыриться ожогами, а тени съежились, в
городе появился ветерок. Порой останавливаясь в нерешительности, он прошелся по
городу, шмыгнул в подворотни, затаился, выскочил, уже уверенный и нахальный,
бумажно зашелестел листвой деревьев, на круглых тумбах дернул заскорузлые афиши
и погнал по булыжной мостовой застоявшуюся пыль.
В это время по безлюдному переулку тяжело шагали трое мужчин. Двое,
прижимаясь плечами друг к другу, шли под ручку, третий, в промокшей от пота
гимнастерке, с раскаленной кобурой на боку, держался на шаг позади. Идущие под
руку выглядели странно. Один - в скромной пиджачной паре, в сапогах с
обрезанными голенищами. Второй - в смокинге и крахмальной манишке, в
лакированных штиблетах. Первый был смуглолиц, волосы короткие, черные и
блестящие, скулы широкие, глаза под густыми бровями чуть раскосые, и не было
ничего странного в том, что он носил кличку - Хан. Его спутник выглядел моложе,
хотя они были одногодки - ровесники века, - выше среднего роста, так же сух,
жилист и широкоплеч, но белобрыс и голубоглаз, с девичьим, даже сквозь пыль
проступающим румянцем. И кличку его - Сынок - придумал человек
неостроумный.
- Что решил? - спросил он, облизнув рассеченную губу.
- На мокрое не пойду, - выдохнул Хан, глядя под ноги.
- На своих двоих в академию, к дяде на поруки? - Сынок поднял голову,
взглянул на выцветшее небо, по которому на город наползала туча.
- У него же власть на боку, - имея в виду конвоира, ответил Хан. - Позови его.
Сынок остановился, достал из кармана папиросу и, добродушно улыбнувшись,
сказал:
- Начальник, дай огоньку.
- Почему не дать? - советуясь сам с собой, конвоир пожал плечами, похлопал
по карманам, достал коробок.
Сынок нагнулся, прикуривая, а Хан ударил конвойного кулаком по голове, будто
прихлопнул. Тот взглянул недоуменно, упал на колени, затем безвольно свалился на
бок.
Сынок и Хан, тесно прижимаясь друг к другу, бросились в проходной двор, и в
переулке стало пусто, лишь конвойный лежал на боку, будто пьяный, и ветер
припорашивал его пылью. Туча ползла, погромыхивая, несла с собой тьму, как бы
пытаясь скрыть происшедшее в переулке. Ветер притих. Одиночные капли ударили по
мостовой. Конвойный сел, держась за голову, потом с трудом поднялся, оглянулся.
Дождь упал отвесный, прямой, мгновенно вымыл дома, ручьями ринулся вдоль
тротуаров, все шире разливаясь по мостовой. Потоп, обрушившийся на
Трубную, начинался где-то на улице Воровского. Здесь, у аристократического
особняка, воды было еще немного, она медленно наплывала на Арбатскую площадь,
где соединялась с ручейками, спускавшимися с Гоголевского бульвара, и уже речкой
направлялась по трамвайной линии "А", которую москвичи звали "Аннушкой". У
Никитских ворот образовалось озеро, оно стекало по Тверскому бульвару, мимо
Горсуда, у памятника Пушкину раздваивалось, часть воды уходила направо по
Тверской, а основной поток продолжал бег по рельсам "Аннушки", пересекал
Петровку и выливался на Трубную площадь. Здесь путь ему преграждал вздыбившийся
горбом Рождественский бульвар, который сюда же сливал воду, накопленную на
Сретенке. Трубная оказалась на дне моря.
- И настал конец света, - сказал Сынок философски, глядя на затопленный до
подножки трамвай и накренившуюся набок и готовую вот-вот упасть афишную тумбу.
Беглецы сидели в небольшой закусочной, двери которой распахнул нэп. Обычно
полупустая, сейчас она была набита мокрой и шумной публикой. Люди, ничего не
евшие в жару, жадно уничтожали сосиски и пиво. Хан и Сынок, попавшие сюда
одними из первых, оказались зажатыми в самый дальний угол, у окна. Было душно и
сыро, как в предбаннике, никто не обращал внимания на смокинг Сынка и
обтрепанный пиджачок его соседа. Правая рука одного была пристегнута к левой руке
другого стальными наручниками. Скованные руки беглецы, естественно, держали под
столом. Хан смотрел на окружающих угрюмо и настороженно. Сынок же, улыбаясь,
зыркал голубыми глазами и по-детски шмыгал носом.
- Простудился, вот незадача, - сказал он весело, ткнул своей кружкой в кружку
соседа. - Тебя как звать-то? Мы ведь теперь братья, даже ближе, - он дернул под
столом рукой, натянул цепь.
- Хан.
- Батый? - Сынок подмигнул. - Видать, что ты косоглазому татарину
родственничек. Не иначе, твоя какая-то бабка приглянулась татарчонку, - он говорил
быстро, блестел белыми зубами, глаза его, только что наивные и дурашливые, изучали
соседа внимательно, чуть ли не царапали, пытаясь заглянуть человеку внутрь.
Сынок неожиданно отставил кружку, распахнул Хану ворот рубашки, потянул за
цепочку, вытащил крестик.
- Хан, Хан, - повторил он, - а крестили как?
- Степаном, - Хан медленно улыбнулся, и лицо его просветлело, на щеке
образовалась ямочка. - Один я в роду такой чернявый, батя и брательники - вроде
тебя.
- А меня Николаем окрестили, среди своих Сынком кличут, - радостно сообщил
Сынок, однако взгляда цепкого не опускал, разглядывал Степана внимательно и был
осмотром явно недоволен. - Значится, Степан и Николай. Два брата акробата. Тебя
что же, Степа, взяли от сохи на время?
- Что? - спросил Хан.
- По-свойски не кумекаешь? Я спрашиваю, мол, случайно погорел, не деловой?
- Сынок выпил пиво, отставил пустую кружку.
Хан не ответил, лишь плечами пожал, разгрыз сушку, тоже допил пиво и спросил:
- Как расплачиваться будем? У меня в участке последний целковый отобрали.
- Это беда так беда, - Сынок взял со стола вилку. - Придержи полу клифта, -
подпарывая полу, говорил: - Последнее только ты. Хан, от широты души отдать
можешь, - он справился с подкладкой и положил на стол два червонца - деньги по
тем временам солидные. - А вот как мы браслетики сымем?
Хан осмотрел вилку и сказал:
- Придержи, деловой.
Сынок держал вилку, а Хан начал откручивать у нее зубец, именно откручивать,
будто тот и не был железным.
- Пальчики у тебя вроде стальные, - глядя на манипуляции Хана, восхищенно
сказал Сынок.
- Соху потаскаешь, обвыкнешься, - Хан отломал зубец и согнул об стол в
крючок, затем опустил руку под стол и вставил крючок в замок наручника.
Глядя в потолок и шевеля губами, будто читая там какие-то заклинания. Хан через
несколько минут вздохнул облегченно и положил на стол свободные руки. Потирая
натруженную кисть, он посмотрел в окно и сказал:
- А вот и распогодилось.
Дождь действительно кончился, просветлело. Публика потянулась к дверям,
некоторые разувались, подворачивали брюки. Хан поднялся, взял со стола червонец,
другой подвинул Сынку и сказал:
- Бывай, - и шагнул к выходу.
Сынок схватил его за рукав.
- А я? Кореша бросаешь, подлюга? - он брякнул цепью наручника, который
охватывал его руку.
- Сунь в карман и топай себе, дружки тебе бранзулетку снимут, - равнодушно
ответил Хан. - Ты деловой, а я от сохи - нам не по дороге.
- Тебе лучше остаться, - медленно, растягивая слова, сказал Сынок.
- Не пугай, - Хан улыбнулся, лицо его вновь просветлело, но глаза были
нехорошие, смотрели равнодушно.
Сынок его отпустил, взял со стола крючок, сделанный из вилки, и сказал:
- Я к тебе предложение имею. Сядь, - он ударил кружкой по столу и, когда
мальчишка-половой подбежал, сказал: - Подотри и принеси, что там из отравы
имеется.
Мальчишка фартуком вытер осклизлый стол, забрал пустые кружки и исчез. Хан
взял крючок, опустил руки под стол, звякнул металлом и положил наручники Сынку
на колени.
- Прибереги на память, деловой.
- Ты памятливый, - Сынок спрятал наручники в карман. - Не простой ты,
мальчонка, совсем не простой, - он рассмеялся.
Хан тоже улыбнулся.
- Простых либо схоронили, либо посадили... - он замолчал, так как подошел
хозяин заведения, который, поклонившись, спросил:
- Желаете покушать, господа хорошие? - он протер и без того чистый стол. - У
нас не ресторация, но по-домашнему накормим отлично-с.
Закусочная опустела, лишь за столиком у двери пил пиво какой-то оборванец.
Смокинг Сынка внушал хозяйчику уважение, и он смотрел на молодого человека
подобострастно.
- Колбаса изготовлена по специальному рецепту, можно с лучком пожарить,
грибочки, огурчики из подпола достанем-с...
- "Смирновская" имеется? - перебил Сынок и, поняв, что имеется, продолжал:
- Корми, недорезанный, - он рассмеялся собственной остроте. - Да не обижайся,
мы с тобой элемент чуждый, на свободе временно. Вот кучера собственного встретил,
- Сынок указал на Хана. - Раньше-то он дальше кухни шагнуть не смел, теперь за
одним столом сидим. Мы сейчас все у общего корыта, все равны.
Хозяин склонился еще ниже и доверительно зашептал:
- Этого, простите, никогда не будет. Можно у одного отнять, другому отдать. Так
все равно-с, простите, один будет бедный, другой богатый.
Николай-Сынок взглянул на хозяйчика лукаво и спросил:
- А если поделить?
- На всех не хватит, - убежденно ответил хозяин. - Больно человек жаден, ему
очень много надобно, - и развел руками, показывая, как много надо жадному
человеку.
Хан, сидевший все это время неподвижно, глянул на хозяина недобро, покосился
на Сынка:
- Так что, барин, есть будем или разговаривать?
- Ишь, - Сынок покачал головой, - пролетариат свой кусок требует. Неси,
любезный, и... - он кивнул в сторону двери, у которой сидел оборванец, - не сочти
за труд.
- Сей минут, в лучшем виде, - хозяйчик поклонился, подбежал к оборванцу,
забрал пустую кружку, что-то зашептал сердито. Оборванец поддернул штаны, смачно
сплюнул и, насвистывая, вышел на улицу. Остановился у стоявшего неподалеку от
закусочной извозчика.
- Эй, ямщик, гони-ка к "Яру"! Извозчик взглянул на рваную тельняшку, чумазое
лицо и нечесанные волосы и отвернулся.
- "Я ушел, и мои плечики скрылися в какой-то тьме". Счастье свое не проспи,
ямщик, - оборванец вновь поддернул штаны и направился в сторону Тверской,
свернул в Гнездниковский, вошел в здание Московского уголовного розыска, который
большая часть москвичей называла МУРом, а меньшая - "конторой". Здесь
оборванец зашел в один из кабинетов, где за огромным столом сидел солидный, уже
пожилой мужчина в пенсне.
- Разрешите войти, товарищ субинспектор? - оборванец щелкнул каблуками.
- Вы уже вошли, Пигалев, - Мелентьев снял пенсне и начал протирать его
белоснежным платком.
Агент третьего класса Семен Пигалев работал в уголовном розыске уже пятый
месяц и мог быть самым счастливым человеком на свете, если бы не фамилия, к
которой редкий человек мог остаться равнодушным.
Субинспектор Мелентьев никогда не позволял себе шуток по этому поводу,
произносил фамилию Семена уважительно, без ухмылочек и многозначительного
подмигивания. Семен взглянул на него с благодарностью и доложил:
- Объекты, - Пигалева хлебом не корми, дай ввернуть ученое слово, - ушли от
конвоя, дождь переждали в закусочной на Трубной, заказали обед. Я оставил там
Серегу Ткачева, велел глаз не спускать.
Мелентьев и бровью не повел, хотя знал, что кучером в пролетке сидел агент
первого класса, работающий в угро шестой год и, не в пример Пигалеву, человек
опытный.
- Благодарю вас, Пигалев. Приведите себя в порядок и доложитесь Воронцову.
- Слушаюсь, - Пигалев распахнул дверь и чуть не столкнулся с входящим в
кабинет сотрудником, который в форме рядового милиционера час назад конвоировал
Сынка и Хана.
- Как здоровье, Василий? - с издевкой шепнул Пигалев. - Головушка бобо?
Василий Черняк, среднего роста, с выправкой кадрового военного, перетянутый
ремнями, с влажными после мытья волосами, взглянул на Пигалева недоуменно и
развел руками, как бы говоря: совсем обнаглел, братец. Семен понял товарища и
поспешил убраться, а Черняк вошел в кабинет, плотно прикрыв за собой дверь, сказал
возмущенно:
- Мы так не договаривались, Иван Иванович! Я боевой командир Красной Армии,
орденоносец!
Мелентьев надел сверкающее пенсне, оттянул пальцем крахмальный воротничок и
вздохнул.
- У меня сын недавно родился, - Черняк осторожно дотронулся ладонями до
головы. Казалось, он сейчас ее снимет и поставит перед субинспектором как
вещественное доказательство творящихся безобразий. - Сын, Иван Иванович! Он
маленький, ему отец нужен, даже необходим.
- И чем же это вас? - поинтересовался Мелентьев, пенсне надежно скрывало его
смеющиеся глаза, а тон был участлив безукоризненно.
- Чем, чем, - смутился Черняк, - кулаком! Меня в девятнадцатом один беляк
рукояткой нагана шарахнул - я качнулся, и только. А тут...
- Возраст, батенька, - Мелентьев указал на стул. - Как я понимаю, вас
ударили. Кто именно?
- Чернявый - как молотком...
- Так-с, - Мелентьев смотрел испытующе. - Значит, Хан сбил вас с ног и
преступники скрылись?
- Вы сказали: в случае побега стрелять только в воздух, что бить будут -
разговора не было, - Черняк хотел покачать головой, но не решился: в виске
тихонечко покалывало.
- Упустили, значит, - Мелентьев покачал головой. - Случается. На первый раз
оставим без последствий. Надеюсь, в дальнейшем, Василий Петрович...
Черняк медленно поднялся, дважды открыл и закрыл рот, наконец, поборов
возмущение, сказал:
- Что же это? Как же такое получается? Нет, - он прижал руки к груди, - вы не
говорили, что побег будет точно, но я так понял.
- И совершенно напрасно, уважаемый Василий Петрович, - Мелентьев встал и
вышел из-за стола, давая понять, что разговор окончен. - Мы не для того
задерживаем преступников, чтобы вы их отпускали.
- Бросьте, - Черняк махнул рукой и сел на стуле удобнее. - А чего это меня в
конвойные определили? И Сенька Пигалев, что вышел от вас, вчера мне калякал...
который из беглецов наш-то?
- Товарищ Черняк... - прервал его Мелентьев, выглянул в коридор и громко
сказал: - Пигалева к Старику! Срочно! - он отлично знал, что его за глаза называют
в розыске Стариком.
Мелентьев прошелся по кабинету, остановился около Черняка и молча на него
смотрел до тех пор, пока молодой сотрудник не догадался встать. "Который из
беглецов наш-то?" - вспомнил Мелентьев, и ворот крахмальной рубашки стал ему
тесен. Раньше, в сыскном, не то что такой вопрос задать, даже намекнуть начальству,
мол, догадываюсь кое о чем, никто не посмел бы. Мелентьев взглянул на молча
стоявшего Черняка безразлично, позвонил заместителю начальника отдела по борьбе с
бандитизмом МУРа.
Начальник Мелентьева Воронцов был из матросов, работал в уголовном розыске с
двадцатого года, Мелентьев же занимался сыском уже четверть века, и Воронцов этого
не забывал. Он учился у опытного сыщика азбуке розыскного дела, порой был ему
лучшим другом, а когда происходил очередной конфликт, бывший матрос старался с
Мелентьевым не встречаться и не разговаривал с ним неделями. Затем все
возвращалось на круги своя, и Воронцов прятался от подчиненных и начальников в
этом кабинете, слушал, как субинспектор ведет допросы или просто беседует по
душам с каким-нибудь старым уголовником. Мелентьев относился к Воронцову ровно,
в периоды дружбы чуть иронически, во время ссор подчеркнуто официально.
Вчера, когда уточнялись детали предстоящей операции, Воронцов с Мелентьевым
во мнениях не сошлись, бывший матрос кричал, а бывший царский сыщик, как
обычно, молча смотрел в окно. Из Петрограда в МУР поступили данные, что в Москве
в ближайшие дни готовится ограбление банка и проходит по сообщениям рецидивистмедвежатник
по кличке Корень.
- Где готовится ограбление? Когда? - выложив Мелентьеву суть дела, спросил
Воронцов. - Ты, субинспектор, главная наша мозга, думай.
- Ввести сотрудника в уголовную среду, - ответил Мелентьев. - Попросить
человека из Петрограда, чтобы его наша клиентура не знала, легендировать и ввести в
среду. Надо искать Корня. Я его знаю, серьезный гражданин.
- В Питер я даже обращаться не буду. Стыдно! - Воронцов погрозил пальцем,
потом загнул его - такова была его обычная манера счета. - Кто такой Корень? Где
его искать? - Он загнул еще два пальца, затем распрямил пятерню, хлопнул по ней
другой и начал потирать руки. Все это означало, что счет Воронцов окончил.
Константин Николаевич Воронцов был роста среднего, в плечах неширок, но
фигурой крепок, волосы стриг коротко, был широкоскул, сероглаз, нос у него торчал
бульбочкой. Одевался Воронцов просто: шевиотовый костюм неопределенного
фасона, рубашка маркизетовая, из-под которой даже в немыслимую жару торчала
тельняшка, брюки заправлял в сапоги, и походил заместитель начальника отдела
МУРа на уголовника средней руки. Воронцов за двадцать пять лет окончил семь
классов гимназии, получил контузию, один орден, три ранения. Он был от природы
упрям, стеснителен и влюбчив, а прожив четверть века, был безрассудно смел, в меру
умен и неприлично честен. О всех перечисленных качествах начальника Мелентьев
прекрасно знал. Если Воронцов от стеснительности хамил - терпел, а когда при
встречах с машинисткой отдела Зиночкой краснел, старый сыщик снимал пенсне,
протирал его тщательно.
Пять лет назад, потряхивая чубом и натягивая на груди тельняшку, Воронцов
пришел в уголовный розыск и обратился к субинспектору на "ты" с таким подтекстом:
не бойся, сразу не расстреляю, может, ты полезный. Мелентьев согласился:
"Возможно, я и полезный, вы со временем разберетесь, молодой человек". Отношения
их с тех пор изменились, а "ты" и "вы" остались на своих местах. Изредка, когда они
вдвоем пили чай или, ожидая важного донесения, играли в шашки, Воронцов тоскливо
говорил:
- Иван, давай на "ты"? А? Мелентьев молчал и улыбался либо пожимал плечами.
Воронцов тут же взрывался:
- Не желаешь? И черт с тобой! Выкай до гробовой доски, - остыв мгновенно,
заканчивал: - Вот убьют меня твои бандюги, пожалеешь, да поздно будет.
Почему-то Воронцов считал всех воров и бандитов чуть ли не друзьями
субинспектора. Возможно, оттого, что каждый задержанный если и не знал
Мелентьева лично, то обязательно слышал о нем или находился у них общий
знакомый.
- Так кто такой Корень? - спросил Воронцов.
- Долго рассказывать, Константин Николаевич, - ответил Мелентьев. - Однако
если полученные данные верны и Корень в Москве, то нас ждут, мягко выражаясь,
неприятности.
Старый уголовник и рецидивист, о котором шла речь, имел несметное количество
фамилий, имен и кличек. Досье его еле умещалось в пяти папках и было уничтожено в
феврале семнадцатого. Он освободился вчистую, имея документы на имя Корнеева
Корнея Корнеевича, видимо, придумав себе фамилию, имя и отчество от последней
клички - Корень. В Москву не приехал, в Одессе, Киеве, Ростове, других больших
городах тоже не появился, и где находится в настоящее время Корнеев, никто не знал.
Мелентьев сам выбрал сотрудника, взял его из района, чтобы хоть центральный
аппарат не знал человека в лицо, сам проинструктировал и разработал легенду,
наконец вчера сообщил, что все готово.
- Ну давай посидим, уточним, обмозгуем, - сказал Воронцов. - Хочу взглянуть
на твоего протеже, - и, гордясь выученным словом, усмехнулся.
- Протеже произносится через "э", Константин Николаевич. Если вы настаиваете,
пожалуйста. Я вас сведу, но полагаю, это лишнее, - ответил Мелентьев.
Тут и разразился скандал. Воронцов и Мелентьев говорили на разных языках: что
было понятно одному, другому было непонятно совершенно.
Воронцов не сомневался, каждый участник предстоящей операции должен знать о
ней все, понимать ее важность и значение, конечную цель. Тогда человек не тупой
исполнитель чужой воли, а работник творческий, вдохновленный идеей, знающий
начало и конец операции, он способен внести в нее необходимые коррективы на ходу.
Ум хорошо, а два лучше. Коллегиальность в таких делах - главное. И доверие.
Человеку необходимо доверять, тогда он, гордый, за идею и на смерть пойдет.
Мелентьев полагал, что чем меньше знаешь, тем труднее проговориться или
наделать глупостей, и вообще лучше обойтись без смерти.
- Лишнее? - кипятился Воронцов. - Ты считаешь, что знать, кого ты
посылаешь к бандитам, для меня лишнее? Или ты, - он ткнул Мелентьева пальцем в
грудь, - мне, - он расправил плечи, - не доверяешь?
Мелентьев отличался завидным терпением, он выдержал паузу, когда Воронцов
начал нехорошо бледнеть, спросил:
- Константин Николаевич, вы мне доверяете?
- Доверяю! Вот я тебе - доверяю!
- Благодарю, у вас маузер барахлит, давайте починю.
- Чего выдумал, именное оружие увечить.
- Серьезно? - Мелентьев смотрел участливо. - Вы не боитесь, что я вам
динамит в ствол засуну, боитесь, поломаю от неумелости своей?
- Так-так, с подходцем, значит, - протянул Воронцов. - Ни шиша я, значит, в
работе не петрю. Ясненько. Договорились.
Не найдя нужных слов, он смешался, махнул рукой и вышел.
За последние годы Воронцов в работе поднаторел, и Мелентьев лучше, чем ктолибо,
знал это. Он перегнул умышленно: пусть Костя, так субинспектор про себя
называл Воронцова, разозлится, ввод сотрудника в среду уголовников - дело опасное.
Казалось, все предусмотрел Мелентьев, и вот Черняк и даже Пигалев о чем-то
догадываются. А может, знают?
...Воронцов и Пигалев вошли в кабинет одновременно.
- Вызывали? - неожиданно обращаясь на "вы", Воронцов молодцевато щелкнул
каблуками и вытянулся.
Пигалев и Черняк переглянулись: может, перестановка произошла и Старика
начальником назначили?
- Извините, что нарушаю субординацию, Константин Николаевич, и
побеспокоил вас, - сказал Мелентьев. - История произошла неприятная. Товарищ
Черняк конвоировал двух арестованных, которые его сбили с ног и скрылись.
- Так в чем дело? - Воронцов привычным жестом пригладил непокорный вихор.
- Они должны были бежать или нет?
- Я предполагал, что побег будет организован с воли, мне нужны были их связи,
- Мелентьев лгал так убедительно, что даже Воронцов ему начинал верить. -
Черняка подстраховали и уголовников не упустили. Но уж раз они на воле, с арестом
повременим, интересно, куда они направятся. Дело в другом, уважаемый Константин
Николаевич. Оказывается, один из бежавших - наш сотрудник. Что это получается?
Проводится такая серьезная операция, а субинспектор Мелентьев не в курсе дела? Как
мне вас понимать? Мне не доверяют?
- Какой сотрудник? Кто такое придумал? - спросил Воронцов.
- Товарищи утверждают, - Мелентьев кивнул на Черняка и Пигалева.
- Ничего я не утверждаю, Иван Иванович, - плаксиво заговорил Черняк,
болезненно морщась.
- Идите, - Воронцов отпустил сотрудников. Когда они вышли, резко сказал: -
Досекретничались, Иван Иванович. Пигалев и Черняк друзья, вам, товарищ
субинспектор, такое знать следует. Вы Черняка ставите конвоировать, а Пигалева - за
бежавшими наблюдать, и надеетесь, что они не поймут, в чем дело?
- У меня других сотрудников нет, - Мелентьев вздохнул.
- Из-за чего сыр-бор разгорелся? - перебил Воронцов. - Кто-то где-то сказал,
что какой-то Корень собрался банк взять... Он собрался, а мы все дрожим...
- Вы знаете, кто есть рецидивист, над которым вы изволите подшучивать?
УГОЛОВНИК-РЕЦИДИВИСТ ПО КЛИЧКЕ КОРЕНЬ
Субинспектор Иван Иванович Мелентьев встретился с Корнем четверть века назад.
Москва только отпраздновала начало двадцатого века, Мелентьева звали просто
Иваном, служил он в уголовной полиции в отделе по борьбе с ворами, орудующими на
улице, в магазинах, у театров. Московское мелкое жулье и многие деловые гастролеры
Мелентьева хорошо знали, однако все равно попадались. Арестованные на него зла не
держали, так как был он в работе справедлив и мзду не брал. Повязав с поличным, не
издевался, не бил; встретившись с деловыми случайно на улице либо, скажем, в
ресторации, на поклоны отвечал, мог и поговорить с человеком, и рюмочку выпить,
профессией не попрекал, в душу не лез. В общем, был сыщик Иван Мелентьев у своих
клиентов в авторитете, его по-своему уважали, однако встречи с ним, естественно,
никто не искал.
Новый век для московской уголовной полиции начался тяжело. Первым вспороли
сейф в ювелирном магазине на Тверской, против Брюсовского переулка. Затем, как
грецкие орехи, раскололись сейфы помельче: на механическом заводе в Садовниках, в
мебельном магазине Петрова на Большой Дмитровке, в конторе металлосиндиката на
Мясницкой. Стало ясно, что работают серьезные медвежатники, но у Ивана
Мелентьева голова от этих дел не болела, его подопечные сейфов не потрошили, в
худшем случае ширмач-техник карман взрежет у заезжего купца, ну капелла
мошенников-фармазонщиков продаст какой-нибудь мещаночке ограненное Стекло
каратов в десять...
Но вот вспороли знаменитый патентованный сейф Сан-Галли в Центральном
банке, убив при этом сторожа и двух чинов наружной службы. Сто пятьдесят тысяч
радужными "катеньками" вылетели из государственной казны на волю и скрылись в
неизвестном направлении.
"Найти! Разыскать немедля!" - разнеслась команда по департаменту полиции.
Сыщики уголовной полиции взялись за дело серьезно. Не потому, что, срывая голос,
кричал в кабинете с мягким ковром и всегда зашторенными окнами директор. И
потеря государевой казной ста пятидесяти тысяч не расстроила сыщиков, и зла они
против воров не имели: труд у них опасный и малодоходный. Вор - человек посвоему
полезный, так как на весах общества на другой стороне стоит, а чтобы
равновесие поддерживать, на этой стороне сыщиков надо держать, зарплату им
исправно платить, пусть и не большую, но и не маленькую.
Сыщики взялись за дело на совесть потому, что убил
...Закладка в соц.сетях
