Жанр: Детектив
Детектив
...оправдывался.
- А когда вы видели убитых? - поинтересовался я, несколько
озадаченный последними словами Айвена.
- Часа два назад... - медленно ответил он. - Мы только вернулись,
приняли душ и сели поесть. Со вчерашнего дня не ели...
- А кого вы видели?
- Всех, - устало выдохнул генерал. - Всех, кроме тебя и Тиберия.
Я замолчал. Генерал, подумав, что мои вопросы окончились, снова
принялся за яичницу.
- Может, ты есть хочешь? - спросил Айвен, отпив молока из глиняной
кружки.
- Нет. Спасибо.
- Как хочешь, - небрежно бросил мой бывший сосед по номеру.
- Лучше поешь! - посоветовал генерал, прожевывая яичницу.
Я еще раз вежливо отказался.
Ножи и вилки звякали о фарфор. Глиняные кружки тяжело опускались на
дерево стола.
А меня беспокоило мое неведение. И, нарушая "благородные" столовые
звуки, я спросил:
- А что будет дальше?
Генерал посмотрел на меня удивленно.
- Все будет хорошо, - сказал он. - Да, инспектор? - и он обернулся к
Айвену.
- Какой инспектор?! - я тоже уставился на Айвена, ожидая объяснений.
- С сегодняшнего дня, - заговорил генерал. - Айвен - инспектор по
правилам поведения в городе.
У меня отнялся язык. И они, кажется, это почувствовали.
- Ты тоже без дела не останешься! - генерал улыбнулся, но улыбка его
была натянутой и неохотной.
- Радуйся! - покончив с яичницей, чуть ли не приказал мне Айвен. -
Мечта исполнилась!
- Мечта?! - переспросил я.
- Ты мечтал остаться здесь навсегда? Мечтал! И я мечтал. И теперь мы
останемся здесь... - говорил он. - Ты машину водишь?
- И машину, и танк... - ответил я.
- Мой курьер вчера погиб... - грустно покачал головой генерал, -
хороший был парень. Будешь вместо него... Согласен?!
- А что... все будет по-старому... и мне ничего не будет... за
вчерашний... - в моей голове никак не соединялись воедино день вчерашний с
днем сегодняшним и то, о чем говорили генерал и Айвен казалось бредом
сумасшедшего.
- Забудь о том, что было вчера! - настоятельно посоветовал генерал. -
Раз тебя не убили, значит, ты не виноват ни в чем! Сегодня - новый день.
Представь, что ты только что приехал в город и тебе предложили в нем
остаться. Представил?
Я представил себе эту картину и кивнул генералу.
- Теперь я тебя спрашиваю: ты согласен остаться? - продолжил он.
- Да, - сказал я.
- Вот и хорошо, - облегченно выдохнул генерал.
- А где я буду жить?
- Пока там же, в гостинице, но без меня, - ответил Айвен. - Чаю
выпьешь?
- Да.
- А о ребятах мы не забудем! - задумчиво склонив голову на бок,
сказал Казмо. - Это были настоящие герои и они умерли за правое дело...
Это судьба...
- А в городе все будет так, как и прежде? - снова спросил я, все еще
не веря, что это возможно.
- Да. Сам увидишь, - генерал допил молоко и встал из-за стола.
- А где Феликс?! - спросил я, внезапно обратив внимание на его
отсутствие. Все-таки было необычно видеть генерала, который сам себя
обслуживает за едой.
- Спит, - сказал Казмо. - Он до трех часов ночи на яхте катался.
Теперь отдыхает. Да садись ты за стол, тебе же не приказывали стоять!
Я нашел глазами табуретку в правом углу кухни и, поставив ее к столу,
присел.
Чай пили молча. Из таких же глиняных кружек. Грязный фарфор грудился
в центре столика.
Каждый смотрел в свою кружку, не поднимая глаз. Может и генерал, и
Айвен только сейчас понимали свою вину?! Я-то все время ее чувствовал, но
после этого разговора казалось мне, что их вина больше моей.
Чай не был очень горячим, но мы так долго пили его, и такими
маленькими глоточками, словно боялись обжечь горло.
Прошло, наверно, полчаса перед тем, как мы встали из-за стола.
- В одиннадцать тебе надо быть в гараже, - твердо, по-командирски
сказал мне Казмо. - Примешь джип, посмотришь: все ли в порядке с мотором.
Знаешь, где гараж?
Я отрицательно мотнул головой.
- Как теперь эта улица называется? - генерал обернулся к Айвену.
- Вацлава Вишневского, - ответил новый инспектор по правилам
поведения.
- Улица Вацлава?! - переспросил я.
- Да, - подтвердил Айвен. - Ночью, когда заседал штаб победителей,
они хотели переименовать все улицы города только в память о своих
погибших... Мы с генералом заявили, что Вацлав погиб, пытаясь остановить
революцию, и одну улицу отвоевали.
- Правда, паршивая улица... - недовольно буркнул генерал. -
Короткая...
- Да, - вздохнул Айвен. - Там только три дома и гараж. Но зато ее
очень легко найти - как раз напротив кафе, где мы завтракаем...
- Разрешите идти?! - спросил я у генерала, понимая, что отныне я -
его подчиненный.
- Иди! - сказал генерал.
Я развернулся и пошел к двери.
- Стой! - скомандовал за моей спиной Казмо.
Я остановился.
- Если увидишь в городе военных - не пугайся! Они подчиняются
инспектору, - говорил мне в спину генерал. - Теперь в городе будет
постоянно находится патрульная рота... Сейчас это американцы. Хорошие
ребята. Теперь можешь идти.
Я спустился по деревянной лестнице. Вышел из дома. Перешел через
мостик.
И, не оглядываясь, шел дальше, в город, который еще вчера утром я так
любил.
Тропинка вливалась в "неаккуратную" аллею. Аллея впадала в
низкорослую улицу. А улица стремилась к морю.
Было еще довольно рано. Что-то около восьми утра.
Я без труда нашел улицу Вацлава, прошел ее за полторы минуты.
Вернулся и заглянул в кафе.
Морально я уже был полностью готов к овсянке и жидкому чаю, но, к
моему удивлению, мне подали "дореволюционный" завтрак.
Рыбные палочки с французской горчицей, апельсиновый сок, тост с
красным чеддером и хороший крепкий кофе.
За соседним столиком кушали два парня, одетые в спортивные костюмы.
Их лица были мне не знакомы. Оба ели жадно, не пользуясь ножом. Они
разламывали рыбные палочки вилками и, окунув в горчицу, отправляли их в
рот. И глотали, даже как следует не прожевав.
Это был их первый завтрак в городе мира.
Я это очень легко определил: по апельсиновому соку. Они выпили его за
минуту и теперь давились рыбными палочками, стесняясь, или не зная, что
они имеют право попросить еще сока. А официантка, пребывавшая в лирической
задумчивости, не замечала, что их стаканы пусты.
У одного из парней на правой руке было только два пальца:
указательный и большой.
Поев, я вышел на улицу.
Город уже нагревался лучами утреннего солнца.
Город был чист и опрятен, и свеж, как только что испеченный торт.
Даже деревья казались тщательно причесанными и подстриженными.
Город оставался таким же, каким он был позавчера, и, наверно, десять
и двадцать лет назад.
Это моя жизнь снова изменилась. Снова полетел я под откос, неполные
двадцать дней побыв свободным человеком. Утешало меня лишь то, что мои
новые обязанности исключали участие в боевых действиях.
Но все равно, был я кажется еще не готов, если не сказать - совсем не
готов, к исполнению новых обязанностей. И мое безропотное "да", сказанное
генералу, являлось всего лишь обратным отражением моего внутреннего "нет".
Я просто пребывал в том странном состоянии, когда смерть, по-дружески
пожав мне руку, вдруг исчезла, отложив наше с ней свидание на более
позднее время. Она словно испугалась кого-то, и теперь я чувствовал себя в
долгу перед этим инкогнито. Я хотел благодарить, но не знал кого. И хотя
здравый смысл подсказывал, что над всеми нами висит дамоклов меч случая, и
что жив я остался совершенно случайно, мне в это не очень-то верилось. С
одной стороны я сам сделал все, чтобы выжить: бросил винтовку, крадучись
пробирался городскими тропинками, прятался в погребе. Но это было вчера. А
сколько сотен дней я отстреливался, наступал и отступал, не зная, за что и
с кем воюют люди, поставившие меня в строй. И каждый раз пули не трогали
меня. Они проносились мимо и падали на землю наступавшие со мной, а я
оставался.
Раздался неожиданно гулкий хор шагов - знакомый звук, отбиваемый
сотней пар походных ботинок о булыжники мостовой.
Я занервничал. Не хотелось встречаться с теми, против кого мы вчера
воевали. Я быстро свернул на соседнюю улочку, бегущую к набережной, и
направился в сторону своего любимого кафе.
Первое, что меня поразило, это новая яркая вывеска над входом: "У
ИРИНЫ". Опешив, я замер на месте.
Неужели, не смотря ни на что, она стала хозяйкой этого кафе?! А ведь
и Вацлав пару дней назад говорил мне: "встретимся у Ирины"?! Странно,
революция подавлена, а ее цели достигнуты? Айвен заварил всю эту кашу,
чтобы остаться в городе навсегда, и остался. И я остался, правда, в другом
качестве. Ирина мечтала стать хозяйкой кафе, и, похоже, стала?! Я ничего
не понимал. Кажется, была разыграна какая-то удивительно сложная шахматная
комбинация, в результате которой, после принесения в жертву нескольких
десятков пешек, победителями были объявлены обе стороны. Какую-то роль в
этой игре, по-видимому, сыграл и я, но, будучи пешкой, я не знал заранее
своих ходов, а когда ходил, то думал, что хожу самостоятельно и только
туда, куда считаю нужным.
Я осмотрел кафе. Стеклянная стенка, всегда удивлявшая меня своей
прозрачностью, отсутствовала. Но внутри все было по-старому. И даже
столики стояли там же, где и раньше.
Я зашел через отсутствовавшую стенку и сел на свое обычное место
лицом к улице.
В этом кафе всегда была какая-то особенная, расслабляющая атмосфера.
Так уютно я больше нигде себя не чувствовал. Для меня это место значило то
же, что для верующего человека - храм. Здесь я всегда был открыт для
исповеди и готов был слушать исповеди других. Здесь обитала моя
"балерина", легкая, порхающая между столиков, не скупясь на улыбки.
Но в это утро в кафе было пусто и тихо.
Я сидел, локтями упершись в поверхность стола и опустив лицо на
ладони. Я вспоминал прошлые дни.
Скрипнули двери - кто-то зашел в кафе. Шаги затихли в другом углу,
там, где прежде очень любил сидеть предыдущий инспектор по правилам
поведения.
Не поднимая головы, я покосил глазом и увидел двух солдат. Они уже
сидели за столом, о чем-то негромко разговаривая.
Внутри кафе вдруг что-то звякнуло и по едва слышным щелчкам высоких
каблуков я узнал ее прежде, чем она появилась. Сначала она подошла к
солдатам. Потом ко мне.
- Кофе покрепче, - попросил я.
"Балерина" удивленно смотрела мне в лицо. Ее ротик был открыт, словно
она хотела спросить о чем-то.
- Ты здесь?! - наконец шепотом выдохнула она.
Я молча кивнул.
- Только что привезли свежие пирожные... Будешь? Очень хороший
"наполеон".
Я молча кивнул.
- Сейчас... - прошептала она и ушла.
Минуты через две она присела рядом.
- Поздравляю! - произнес я, поднося ко рту чашечку кофе.
- Ты уже знаешь?! - Ирина опять была удивлена. - Откуда?
- "У Ирины", - сказал я, показывая рукой в сторону дверей. - Так что,
не трудно быть хозяйкой?
Она махнула рукой.
- Никакая я не хозяйка. Это только новая вывеска! Я думала, ты о
другом...
- О чем? - спросил я.
- Он был здесь... - сказала Ирина. - Оставил письмо.
- Он?! - переспросил я недоуменно. - Кристоф?!
- Да.
- Когда?
- Вчера.
- Он был среди... - я не договорил, заметив, что Ирина опустила
взгляд.
Было и так ясно, что сюда он мог попасть только в военной форме. По
крайней мере вчера.
- Что он пишет?
- Обещал скоро приехать. Его рота будет патрулировать город через три
месяца...
На улице напротив кафе затормозил грузовик. Я уловил запах выхлопных
газов. На мостовую спрыгнули трое рабочих в синих комбинезонах и стали
снимать с кузова широкую панель, упакованную в картон и перетянутую
несколько раз жестяными полосами. Я узнал одного из рабочих - это он мне
утром объяснял, как дойти до гостиницы.
- Что ты будешь делать? - спросила Ирина.
- Ездить на джипе, - ответил я машинально, наблюдая, как рабочие
распаковывали свой груз.
- Я не об этом... - грустно произнесла она.
- А о другом я ничего не знаю... - монотонно проговорил я. - Буду
жить, наверное...
Когда рабочие сняли весь картон, я увидел, что привезли они новую
стеклянную стенку. Они приставили ее к проему. Двое держали стенку
снаружи, третий, мой знакомый, зашел внутрь. Пользуясь ручками-присосками,
они установили ее в резиновые пазы, повозились еще минуты три, подравнивая
и укрепляя ее. Работяга, который трудился внутри кафе, вышел на улицу и,
бросив удовлетворенный взгляд на только что поставленную стенку, заметил
меня. Помахал мне рукой, широко улыбаясь. Что-то сказал.
Я замотал головой, показывая указательным пальцем на свое ухо. Стенка
была слишком толстой, она не пропускала звуки.
Он закивал и, еще раз махнув рукой на прощанье, залез в кузов
грузовика.
Машина уехала.
Я повернулся к Ирине, но ее уже не было рядом.
В дальнем углу все еще болтали солдаты.
Я подождал несколько минут, но Ирина больше не появлялась. Вместо
нее, конечно, могла бы прийти "балерина", спросить: "не желаю ли я
чего-нибудь?" и через минуту принести кофе и взбитых сливок. Но я уже
ничего не желал. Надо было уходить, и я встал из-за стола, громко
отодвинув стул.
Вернувшись на улицу Вацлава, я зашел в ворота гаража и посреди
небольшого тесноватого двора увидел Айвена. Он энергично беседовал с
мужчиной лет сорока, одетым в черный комбинезон.
Я подошел и стал чуть сбоку, не прерывая их разговора, а просто
ожидая, когда на меня обратят внимание.
Разговор касался запасных частей для двух грузовиков и Айвен твердо
обещал мужчине, который оказался главным механиком гаража, что требуемые
запчасти на следующий день прибудут в город.
Чего я не мог понять, так это одного: какое отношение инспектор по
правилам поведения может иметь к снабжению гаража запчастями.
- Ты вовремя! - бодро сообщил мне Айвен, глядя на свои часы. -
Познакомься, это Георгий, он здесь главный.
Меня Айвен представил этому мужчине в более простых выражениях:
- А это наш новый курьер! - сказал он и дружески похлопал меня по
плечу.
Через минут пять я уже держал в руке ключи зажигания от джипа и
слушал наставления главного механика.
- Скорость по городу - сорок миль в час, - инструктировал меня
Георгий. - За городом - сколько хочешь. По своим делам можешь ездить, если
нет других поручений. Дальше семидесяти миль от города не выезжать - там
военные посты и могут быть неприятности. Никаких документов с собой не
иметь. За пределами города попутчиков не брать и, тем более, в город
никого не подвозить. Заправляться будешь у военных на восточной трассе.
Там же будешь забирать почту для города. Остальное по ходу дела. А пока
можешь покататься, привыкнуть к машине. Вечером поставишь джип во дворе.
Ворота всегда открыты.
Я подошел к машине, завел мотор и выехал со двора.
Ехал сначала совсем медленно - все-таки года два за рулем не сидел.
На булыжнике трясло неимоверно, но чувствовал я себя за рулем уверенно и
уже через минут десять выжимал сорок миль по узким улочкам города.
Машина всегда хорошая игрушка для мужчины. Держась за руль, легко
забыть обо всем, даже о женщине. Хотя опять я преувеличивал. Об Ирине я
думал каждую минуту после нашего последнего разговора в кафе. Даже слушая
инструкции Георгия, я думал о ней. И, поворачивая с одной улочки на
другую, я смотрел по сторонам в надежде увидеть ее. Так хотелось увидеть
ее у дороги, остановить машину и предложить ей проехаться. Детские мысли,
конечно, но куда денешься от ребенка, постоянно в тебе живущего?! Если
машина - игрушка, то уж тот, кто ее ведет, просто должен иметь что-то
детское в своем характере. Иначе он не получит никакого удовольствия от
этой игрушки.
Но на улицах города я увидел всего лишь пару человек - из новых
отдыхающих. Заметив джип, они так резво прыгнули в сторону, чуть ли не
прижались к стене дома, вытянувшись, как по команде. Видно было, что они
прибыли из очень дисциплинированной армии.
Покатавшись в свое удовольствие почти по всем городским улочкам, я
поехал в верхнюю часть города.
Я мчал на авеню Цесаря, но все равно постоянно думал об Ирине.
Было ясно, что я ее потерял.
Было ясно и то, что ее любимый герой вчера сражался против меня,
Вацлава, Тиберия и остальных ребят. И, может быть, он даже убил кого-то из
наших. Но это не заставляло меня думать о нем с ненавистью. Вчера шла
война, и можно было считать эту войну честной. Никто никого не обманывал.
Но огорчала другая мысль меня: не начнись вчера революция - не
появился бы и Кристоф со своими однополчанами. А тогда бы и Ирина не
узнала о том, что он все еще жив. Но все уже произошло. Неудавшаяся
революция лишила меня друзей. Лишила она меня и Ирины. И надо было уже
забывать о ней. Сначала надо было забыть ее имя, оставив лишь то ласковое
прозвище, которым я наградил ее в первый день своего пребывания в городе.
Пускай останется "балериной", пускай спрашивает о моих желаниях, и я буду
рассказывать ей, что мои желания обычно состоят из хорошего кофе, взбитых
сливок с тертым шоколадом и изюмом и прочих сладких вещей. Пускай мы будем
улыбаться друг другу, но улыбки наши должны быть легкими, ничем не
обязывающими. И надо будет вернуть ей китайскую ширмочку - боюсь, она мне
уже не понадобится.
Я выехал на авеню Цесаря и дальше, вверх по ней, поехал помедленнее.
Я не хотел так быстро оказаться у ворот виллы "Ксения". Я хотел
остановиться первый раз на полпути к вилле, там, откуда хорошо виднеется
терраса. Я очень хотел увидеть Адель, загорающей среди своих четырех
пальм. И только насмотревшись на нее, я поехал бы дальше и остановился у
ворот. Может, ее собачка наконец нашлась, и если она там, она наверняка
учует меня и залает, обратив внимание своей хозяйки на неожиданного гостя.
Впереди из-за крыш домов вынырнула знакомая терраса.
Я остановил джип, стал на подножку машины, но ничего, кроме пальм, не
увидел.
И из-за этой неудачной попытки мое желание увидеть Адель еще больше
усилилось, и я, оставив машину, прошел между домами с левой стороны авеню
и вышел на тропинку, которая вела на мусульманское кладбище.
Я карабкался по ней вверх с такой скоростью, словно с детства
занимался скалолазанием. И все это время я смотрел под ноги, не позволяя
себе даже глазом покосить на террасу. Я помнил то место, с которого я уже
однажды видел Адель и только там я собирался остановиться и оторвать свой
взгляд от тропинки.
А солнце уже поднялось на середину неба и разморенная под его лучами
земля слушала песни насекомых. Поднимаясь, я то и дело встречал
настороженно-любопытные взгляды ящериц, гревшихся на камнях. Из-под ног
выпрыгивали кузнечики. Ветер шевелил высохшими желтыми травами.
На душе снова было спокойно. Я наслаждался остатками своей свободы. Я
поднимался над городом, оставив внизу машину, патрульную роту, свои новые
обязанности. И было немного грустно, потому что пропало приятное ощущение
своей тесной связи с этим городом, пропала боязнь потерять его или
потеряться.
Но город был по-прежнему красив. Он лежал под солнцем барельефной
мозаикой, ласкающей взгляд удивительными южными красками. Он отражал лучи
своими окошками и морем, послушно и мирно лежащим у его берегов. Он звал к
себе, но было в этом манящем зове что-то странное, что-то от пустынного
миража. И, любуясь городом, я начинал понимать, что его теплота, его
доброе гостеприимство, его очарование - все это зиждется на моем
воображении. Все эти человеческие качества приписаны городу моей мечтой о
своей неизвестной, не выбранной до сих пор родине, родине, которая в
реальном мире просто не существует, если это только не какой-нибудь
необитаемый остров, ждущий меня. Но что мне может предложить остров?
Полную свободу? Покой? Полное одиночество?!
Тропинка нырнула налево, потом направо, забралась на каменную
площадку - маленькую, не больше квадратного метра. И здесь я остановился.
Разогнул спину и обернулся к лежавшему внизу особняку.
На его террасе за пластмассовым столиком спиной к городу сидел
мужчина в шортах, пил кофе и что-то писал.
Мне стало холодно. Холод пришел откуда-то изнутри.
Я смотрел на этого мужчину и старался ни о чем не думать.
А холод уже опускался в ноги, словно вместо крови по сосудам лился
вытащенный из холодильника апельсиновый сок.
И вместе с этим холодом ко мне приходила свежесть. Я почувствовал,
каким легким стало вдруг мое дыхание. И мысли мои зазвучали яснее и возник
в них незнакомый мне прежде порядок.
А чувства, они покинули меня. Вернее сказать: они ушли в память, став
частью прошлого. Я, конечно, помнил. Помнил и Ирину, и Адель. Помнил ту
радость, которую мне доставляли мысли и мечты, связанные с ними. Помнил
созданную мной самим таинственность Адели, эту игру в тайну, разгадку
которой я растягивал на как можно дольше. Впрочем, эта тайна осталась
неразгаданной и поныне. Если человек хочет наслаждаться тайной, он не
должен пытаться раскрыть ее. Разочарование неизбежно. Я избежал его и был
этому рад.
- Ну как машина?! - спросил меня Георгий, когда я вернулся в гараж.
- Хорошая, - ответил я.
- Сейчас можешь быть свободен, а утром в десять часов поедешь за
почтой. Я тебе завтра все объясню!
Выйдя из ворот гаража, я прошел мимо "обеденного" кафе, даже не
остановившись - не было аппетита.
Свернул на улицу, ведущую к гостинице и поплелся по ней вверх под
нещадно палящим солнцем. Охлаждающая свежесть, которую я ощущал полчаса
назад, сменилась на усталость. Хотелось закрыться в своей комнате и
лежать, глядя в потолок, но даже это желание невозможно было исполнить
полностью: двери в номерах замков не имели.
В холле гостиницы сидели несколько парней в спортивных костюмах,
таких же казенных, как и тот, что был на мне. Они сидели в креслах, а
рядом на полу лежали сумки с вещами и один чемодан, которому на вид было
лет сорок: он был полностью оклеен перебивными картинками - девичьими
мордашками, украшенными старомодными прическами. Новички ждали расселения.
Не дай бог, подумал я, чтобы ко мне кого-то из них подселили!
Поднялся в номер. Распахнул окно и лег на кровать.
Потолок был хорошо оштукатурен - ни одной трещинки, ни одной грязной
точки. Его стерильность начинала раздражать меня и я повернулся на бок.
Надо было успокоиться, представить себе что-нибудь хорошее из
недавней свободной жизни, но перед глазами - хоть закрывай их, хоть нет -
за красным пластмассовым столиком спиной ко мне сидел мужчина в шортах и
что-то писал.
Я пытался думать о чем-нибудь другом, но внезапно понял, что я не
думаю о нем, он просто застрял в моей зрительной памяти, как иногда на
киноэкране застывают какие-нибудь кадры и их дергает то вверх, то вниз,
пока не порвется пленка и хвостик ее не мелькнет, оставив экран белым. Я
мог думать о чем угодно, но этот мужчина все равно сидел ко мне спиной и
что-то писал. Хотя бы увидеть его лицо! Посмотреть, что он там пишет?!
Опять со мною было что-то не в порядке. Зародившееся внутри
возбуждение росло, будто я только что выпил пять чашек крепкого кофе. Я
крутился с одного бока на другой, пытался лежать на животе - думал, что,
уткнувшись в подушку, я смогу успокоиться, может быть даже задремать. Но
тут же новая волна раздражения подкатывала к горлу и уже на кончике языка
ощущал я реальную горечь, а вместе с ней охватывала меня и другая горечь,
близкая к отчаянию, горечь от потери друзей, от того, что и сам я уже был,
кажется, окончательно потерян, горечь от того, что и свобода моя, и
любовь, а если даже и не любовь, то уж точно - искренняя влюбленность,
оказались столь кратковременными и ненадежными. Все ушло, осталось за
календарной чертой вчерашнего дня. И только я, оставив все это в прошлом,
чудом перекочевал в день сегодняшний, избежав пули. Банальная мысль тут же
вопросила меня: а не лучше ли было геройски погибнуть, или даже не
геройски, а просто "по-человечески"? Стать невинной жертвой и лежать на
чьей-нибудь совести красным пятном до конца его дней?! И странно, что не
возмутился я этой мысли, не вымолвил внутренне: "чушь"! А снова
повернулся, лег на спину, покосил на окно в ожидании вечера. Но на улице
было светло и солнечно.
А он все сидел за этим красным столом и писал что-то. Я видел, как
рука его плавно передвигалась от начала строчки до ее конца, а потом к
началу новой строчки. Кто он такой? Писатель? Может быть... Сколько
писателей творили под южным солнцем, наслаждаясь горами, морским бризом,
загорелыми красавицами. Может и этот один из них? Новый Хемингуэй?
Чехов?..
Я уже чувствовал дрожь от накопившегося во мне раздражения. Сел на
кровати, снова лег, снова уставился в потолок. А вечер никак не наступал.
Я почему-то был твердо уверен, что низко опустившиеся звезды на
ночном небе подействуют на меня успокаивающе. Наверно потому, что имел
привычку легко засыпать в любой темноте, даже если это было в три часа дня
и просто окна были хорошо зашторены.
Но все еще было светло, и свет этот резал глаза.
Я опять уткнул лицо в подушку.
Я хотел спать, но мое тело было настолько наэлектризовано нервной
энергией, что возьми я в руку обычную лампочку, она бы наверняка зажглась.
Я уже жалел о своей поездке на авеню Цесаря и, конечно, о последующем
карабкании вверх по тропинке. В своем нынешнем состоянии я был сам
виноват.
А он потянул со стопки бумаги еще один листок, отложив исписанную
страниц
...Закладка в соц.сетях
