Жанр: Детектив
Детектив
... вторая десятка во главе с Тиберием
помчалась к главному въезду в город.
- Георгий! - крикнул генерал и парень с татуировкой якоря на
предплечье вытянулся как струна. - Ты с третьей десяткой возьмешь на
прицел площадь святого Лаврентия!
Через минуту в этом южном, заросшем виноградом дворике, мы остались
втроем.
- Ты, - генерал посмотрел на меня в упор. - Выбери крышу повыше
где-нибудь в центре, и оттуда будешь уничтожать неприятеля! Исполняй!
- Слушаюсь! - выдохнул я и, держа винтовку в руке, выбежал со двора.
На улице никого не было, и снова единственное, что я слышал - это
собственные шаги. Все еще ныла спина, но короткая передышка в южном
дворике пошла на пользу, и я шел все быстрее и быстрее в сторону своей
гостиницы, время от времени бросая взгляд на спокойное безоблачное небо.
Первым делом зашел к себе в номер, опустил винтовку с оптическим
прицелом на кровать Айвена, а сам присел на свою. И на минутку забылся,
заслушался тишиной. Захотелось закрыться изнутри и переждать весь этот
грядущий ужас, но двери в гостинице замков не имели. Захотелось хотя бы
что-нибудь сделать перед тем, как лезть на крышу и стрелять, хотя бы
что-нибудь, не имеющее смысла! И я, достав свой спортивный костюм,
переоделся в него, а брюки и футболку, подаренные Айвеном, положил себе
под подушку. Больше я ничего не мог сделать и, взяв винтовку и полученные
от генерала Казмо тридцать патронов, вышел из номера и поднялся на плоскую
крышу гостиницы.
На крыше аккуратными рядами стояли топчаны, а в центре возвышался
небольшой шахматный столик, на котором лежал ящичек с фигурами.
Я подошел к столику, вытащил из ящика несколько фигур и расставил их
на нарисованной шахматной доске.
Потом перевернул ящик, высыпав все фигуры на доску, расставил их и
обнаружил отсутствие двух черных офицеров и белого ферзя.
Оставив фигуры в ожидании игры, отошел на край крыши и заглянул вниз.
Привычная картина открылась моему взгляду: безлюдная улица,
украшенная тянущимися в небо стрелами кипарисов.
С другого края крыши можно было легко обозревать ту часть города,
которая примыкала к морю. И само море лежало как на ладони, украшенное
ползущими к берегу линиями волн.
Прозвучала автоматная очередь и эхо тут же повторило ее несколько
раз.
Я напряженно смотрел на город, но никакого движения там не видел, а
стрельба снова зазвучала, и снова эхо подхватило звуки выстрелов и понесло
их вверх, к вершинам гор.
Я крутил головой, не понимая, в какой части города идет бой.
И вдруг увидел в море, совсем недалеко от берега, небольшую яхту, под
надутым ветром парусом легко разрезающую волны.
Поднял винтовку. Не для того, чтобы выстрелить, а чтобы через
оптический прицел рассмотреть эту яхточку.
В узком окуляре прицела увидел спину мужчины, тянущего шкант на себя.
Парус переметнулся на другую сторону, яхта грациозно развернулась,
сделав правый галс, и на какое-то мгновение я увидел лицо яхтсмена.
Это был Феликс.
Закрыв глаза, я легко представил себе эту яхточку под обстрелом. И
это уже был не плод больного воображения: со всех сторон звучали выстрелы,
а солнце ласкалось лучами о море; звенели разбитые стекла, осыпаясь на
булыжниковые мостовые, а теплый ветер заставлял яхточку нестись вперед с
бешенной скоростью, сделав парус похожим на живот завсегдатая пивной.
Зажужжали моторы далеких машин.
Но горизонт был чист.
У набережной грохнули два взрыва и я безошибочно определил:
осколочные гранаты.
Я снова поднес окуляр прицела к правому глазу и посмотрел на
набережную.
У бетонной лестницы, спускающейся на пляж, лежал убитый.
Промелькнул кто-то в военной форме и спрятался за бортиком причала
для прогулочных катеров.
Я смотрел на этот бортик, ощущая указательным пальцем неприятный
холод курка.
- Не высовывайся! - просил я мысленно этого солдата.
А по причалу медленно прошлась тень и я, опустив винтовку, увидел
военный вертолет, летевший над набережной.
- Сопротивление бессмысленно! - вещал с вертолета металлический
голос. - Вы воюете против собственных армий! Приказываю вам сложить оружие
и выйти на улицы с поднятыми руками!
И тут я заметил, как после нескольких раздавшихся выстрелов
разлетелось вдребезги стекло кабины вертолета и сама машина вздрогнула,
остановилась на мгновение и стала медленно и неуклюже разворачиваться.
Когда она повернулась другим боком, в глаза мне бросился человек в
штатском с такой же, как и у меня, винтовкой в руках. Ствол его винтовки
был направлен куда-то вниз и, не отрывая глаза от оптического прицела, он
медленно повел ладонью вниз, показывая пилоту, что надо еще немного
опуститься. И вертолет стал снижаться.
Будь этот человек в форме, я, может быть, не взбесился бы так. Но
своим видом и самоуверенными жестами напомнил он мне хладнокровного
наемного убийцу из одного фильма, который нам показывали во Вьетнаме, и я,
рывком подняв винтовку и почти не целясь (целиться было бесполезно, потому
что я чувствовал, как дрожат мои руки), нажал на курок.
Честно говоря, я не ожидал попасть, просто состояние мое было таково,
что если бы я не выстрелил, пришлось бы долго еще в себе носить эту
возбужденную злость. Но после выстрела мне мгновенно стало легче и уже
совсем другим, не ненавидящим взглядом, я увидел, как дернулся, вскинув
руки к голове, пилот вертолета, резко обернулся к нему стрелок в штатском.
А машина, завалившись на бок, летела вниз, к земле, и через мгновение
высекла искры из асфальта набережной все еще крутящимися лопастями винта,
перед тем, как взорваться, покрыв город грохотом. Куски железа, вырванные
взрывом из тела машины, долетели и до моей гостиницы - зазвенели разбитые
окна и посыпалось вниз стекло.
Потом восстановилась на минуту тишина - видимо и наши, и нападавшие
приходили в себя после гибели вертолета.
И в этой тишине я почти услышал, как дрожат мои руки, как стучит,
словно в истерике бьется, мое сердце. И я бросил винтовку перед собой, а
сам отошел к шахматному столику.
- Влип! - думал я, массируя пальцами надбровные дуги, чтобы сдержать
слезы. - Снова влип! Опять разделил этот мир на "наших" и "ненаших"!..
Нет, хватит! Пошли они все к черту! Это был самый последний раз и, пусть
хоть четвертуют меня, хоть акулам скормят, но никакого стреляющего железа
я в руки больше никогда не возьму!
А шахматные фигуры стояли на положенных квадратах и, глядя на них, я
чувствовал все более усиливающееся раздражение, теперь это раздражение
относилось к ним. И, подойдя вплотную к столику, я занес над ним правую
руку, готовый смести все эти молчаливые фигуры, но в этот момент замер,
подумав о том, что глупо злость на самого себя вымещать на ком угодно,
пусть даже на шахматах. Но все равно меня что-то не устраивало на доске и,
чуть-чуть успокоившись, я понял, в чем дело. И уже более спокойным, но
сильным жестом, я освободил доску от офицерского воинства, и белого, и
черного, оставив на доске только пешки. Теперь пешки противостояли пешкам
и было это более жизнеподобно.
А внизу снова стреляли. И по улицам ехали какие-то машины, рыча
моторами, и что-то они везли в своих, закрытых маскировочным камуфляжем
кузовах, но я уже не играл в эту игру.
Я спустился в свой номер, бросил прощальный взгляд на удобную кровать
и побежал вниз по лестнице.
Выйдя из гостиницы, я сразу повернул за угол, избегая открытых
пространств, и пошел по тропинке, петлявшей между кустов и деревьев и
ведущей к набережной.
На пересечении тропинки с улицей пришлось остановиться, чтобы
пропустить три грузовика, два из которых не были военными. Это меня
удивило - на открытых кузовах машины везли кирпичи, металлические
строительные леса и, кажется, мешки с цементом.
Оглядевшись по сторонам, я перебежал улицу и нырнул в продолжение
этой тропинки.
Перестрелка еще продолжалась, но очевидно дело шло к концу. Вместо
автоматных очередей звучали одиночные выстрелы, да и они тонули в шуме
моторов въезжавших в город машин.
И вдруг совсем рядом раздался знакомый голос:
- Стоять! - по-командирски рычал на кого-то генерал Казмо. - Смирно!
Я осторожно пробирался на голос и внезапно остановился, пораженный.
На улочке перед генералом выстроились в шеренгу семь или восемь
солдат. Все они были в военной форме, которую я сам однажды носил во
Вьетнаме.
- Сержант! - рявкнул генерал. - Ваше отделение должно прочесать все
постройки в конце набережной! Пленных не брать!
- Слушаюсь! - в свою очередь рявкнул сержант и побежал со своими
подчиненными выполнять приказ.
Мне захотелось убить генерала, но тут же я вспомнил о данном себе
пять минут назад обещании.
А в это время снова зазвучал его голос.
- Ко мне! Быстро! - кричал он, но я не видел, к кому он обращался,
пока перед ним не остановился Тиберий и еще один парень из его десятки.
- Где остальные? - строго спросил генерал.
- Там! - Тиберий показал рукой на небо.
- Патроны остались? - спросил Казмо.
- Нет, - сказал Тиберий.
- Хорошо! - генерал выглядел очень самоуверенно. - Быстро на виллу,
передайте Феликсу приказ: выдать еще боеприпасов. Уйдете в горы! В плен не
сдаваться! Исполняйте!
Тиберий и второй парень побежали за угол двухэтажного домика, стены
которого радовали взгляд ласковым розовым цветом. Бежали они медленно и
видно было, как Тиберий припадает на правую ногу, а второй парень пытается
поддержать его, не дать ему упасть.
Генерал тем временем посмотрел по сторонам и пошел себе спокойной
походкой прямо по середине улицы в сторону моего любимого кафе.
Я, наплевав на осторожность, пересек дорогу прямо за его спиной, но
он не обернулся.
Тропинка вывела меня в задний дворик какого-то домика и там, увидев
сарай и вход в погреб, я решил спрятаться.
Двери в сарай оказались наглухо забитыми, но зато погреб был открыт и
я спустился по мокрым бетонным ступенькам вниз, аккуратно прикрыв за собой
крышку. Все сразу погрузилось в полную темноту и я застыл на предпоследней
ступеньке, боясь сделать следующий шаг. Но очень быстро глаза мои стали
привыкать к темноте и уже через минуту или две я смог отличить самое
светлое место в погребе - рядом с винными бочками из потолка торчало
отверстие вентиляционной трубы, выходящей наружу, но, по-видимому, из-за
того, что там, сверху, эта труба была прикрыта зонтиком-колпачком против
дождя, яркий свет в погреб не проникал. Но все равно под этим отверстием
темнота была более разряженной и я подошел туда, еще раз осмотрел
небольшой погреб, пытаясь найти табуретку или хотя бы что-нибудь, на чем
можно было сидеть, но ничего не увидел, и прислонился к бочкам,
прислушиваясь к жизни наверху, в городе. Но там было тихо, или, что вполне
возможно, никакие звуки просто не проникали в погреб.
Я стоял в этой тишине и сырости, и ощущал своей кожей, как холод
обволакивает меня, как зябнут пальцы на ногах.
А там на город сейчас опускается вечер, и покрасневшее солнце
готовится покинуть небосвод.
Я смотрел на стоявшие на полках бутыли с вином и, отвлекая свои мысли
от холода, удивлялся, что даже в такой темноте стекло может порождать
блеск, матовый, но заметный для глаз блеск.
Как раз, наверное, в это время на площади святого Лаврентия должен
был бы звучать выбранный мною гимн города, который так и не стал вольным.
Странно думать, что именно сегодня должен быть отпразднован первый День
Независимости...
Все-таки это была прекрасная мечта! И вот только там, в погребе, я
смог по-настоящему ее оценить. Даже обидно стало, что, наслаждаясь
собственной свободой и мечтая о том, чтобы она продлилась до конца моей
жизни, я практически ничего не сделал для этого. Даже проблема создания
или поиска гимна была для меня довольно обременительной, а о чем-то еще я
и думать не хотел: каждому свое - мне был поручен гимн, Тиберию - герб,
остальным - бескровная или "кровная" революция и последующее построение
свободного города-государства. Еще одна утопия окончилась приказом
"Пленных не брать!"
Это была прекрасная мечта. Наверно, единственная в своем роде.
И именно за ее неудавшееся осуществление отдали свои жизни ребята,
получившие из рук генерала Казмо боеприпасы, а из уст его - весь набор
призывающих к подвигу слов. "До последнего патрона... святая
обязанность... свобода или смерть..." Ферзи никогда не погибают. В крайнем
случае, они сдаются. Погибают пешки...
Но все-таки это была прекрасная мечта.
Я провел рукой по торцевому кругляшу бочки - гладко обтесанный дуб -
потом опустил ладонь на деревянный краник, находившийся почти на уровне
днища. "Интересно, - подумал я, - неужели вино в бочках не дает осадка?!"
А холод уже огрубил кожу моих рук, лишив ее гладкости.
Но ведь никто не отменял сегодняшний праздник. Никто не объявлял о
том, что он не состоится. Просто те, кто знал о нем, или погибли, или
убежали, или, как я, где-то прячутся... И никто не может мне помешать
отпраздновать этот день здесь, в чьем-то погребе... Никто?! Это я опять
преувеличиваю. Могут, очень даже могут помешать, обнаружив меня здесь и
помня о приказе: "пленных не брать".
Но я не собираюсь лишать себя этого, может быть последнего для меня
праздника!
И я открыл краник и услышал, как зажурчал ручеек вина, проливаясь на
пол погреба. Я подставил сложенные лодочкой ладони, подождал, пока они
наполнились почти "до краев". Потом поднес ко рту...
- За свободу! - произнес я и окунул губы в прохладное, чуть-чуть
терпкое вино.
После двух жадных глотков мой "ручной бокал" опустел и я снова
подставил его под журчащую струю.
Кажется, вино помогало от холода. Во всяком случае я больше не думал
о сырости.
Я пил, пока не почувствовал, как отяжелел мой язык. А когда
почувствовал это, то решил, что пришла пора петь гимн. И, выровнявшись,
вытерев мокрые от вина ладони о спортивные брюки, я запел, безбожно
фальшивя, но совершенно искренне:
Пусть всегда будет солнце,
Пусть всегда будет небо,
Пусть всегда будет мама,
Пусть всегда буду Я...
Ну вот, думал я допев гимн, торжественная часть праздника окончена и
теперь можно расслабиться. А как можно расслабиться, если ты сидишь в
темном погребе, сидишь ночью, и только в одном тебе повезло - это винный
погреб.
И я снова подставляю ладони под струю и, набрав в них вина, "умываю"
лицо. Потом снова набираю и пью, пью. Потом облизываю ладони ленивым
языком и снова подношу их под краник.
Жаль, что не на чем сидеть. Но ничего, еще немножко вина, и я смогу
комфортабельно устроиться прямо на полу, но, конечно, не в винной луже.
А праздничное настроение уже при мне и я даже внутренностями своими
чувствую эту долгожданную независимость...
Эту полную независимость сегодняшних событий от меня...
И мою полнейшую зависимость от них...
И еще немного вина в мои ладони... Я выпью это вино в другом углу
погреба. Я совсем забыл, что спустился сюда по ступенькам.
Присаживаюсь на холодный бетон и думаю о том, что напоследок
необходимо произнести хотя бы один значительный тост.
А глаза слипаются и мысли мои скорее напоминают кроссворд, чем
связную идею.
Но все-таки я разглядываю этот мысленный кроссворд и шепчу -
произносить громко мне уже не под силу - тост, кажущийся мне удачным:
- За День Зависимости!..
А глаза слипаются; отяжелевшие руки устали держать в сложенных
лодочкой ладонях вино, но вылить его на пол жалко, да и стыдно не выпить
после такого тоста.
Еще один глоток и я снова вытираю мокрые ладони о свои спортивные
брюки, а глаза уже закрываются и я сдаюсь. Не осталось во мне больше
бодрости, чтобы сопротивляться наступающему сну. И, опустив голову на
поджатые под себя колени, я ухожу в завтра.
Моя ночь длилась недолго. Холод оказался в конце концов сильнее сна.
Еще находясь в состоянии полудремы, чувствуя винную тяжесть в голове,
я попытался вырваться из этого холода и, превозмогая дрожь в коленях,
поднялся по бетонным ступенькам погреба к выходу и распахнул дверцу.
Низко свисавшие звезды заглядывали мне в лицо. Теплый, ласковый, как
женские пальцы, ветерок дотронулся до щек, до подбородка.
Густое черно-синее небо начиналось сразу над головой и я мог
дотянуться до него руками.
Выбравшись из погреба, я присел на скамеечку, вкопанную в землю около
сарая и, наслаждаясь южным ночным теплом, снова закрыл глаза.
Я не спал и даже не дремал. Я слушал ночь и слышал в ней что-то
чужое, но не очень громкое. Может быть, это был шум вчерашнего боя, все
еще звеневший в моих ушах и моей памяти.
Невесомое тепло воздушными потоками кружилось вокруг меня, укачивало,
как ребенка, но в то же время пробуждало во мне бодрость.
И отчетливее издалека звучали, отдаваясь эхом, чьи-то разговоры и
какой-то шум.
Я сидел с закрытыми глазами, пока не услышал пробуждающуюся жизнь.
Сначала это была маленькая птичка, спрятавшаяся в винограде, потом -
чайки.
А черно-синюю густоту неба уже растворяли первые солнечные лучи, и
звезды гасли на моих глазах, сначала поднимаясь высоко-высоко над землей,
а потом исчезая, будто кто-то вытягивал их на ниточках вверх, на другую
сторону неба. Может быть, просто так, а может быть, для того, чтобы
начистить их до блеска для следующей ночи.
Город не спал. Он и ночью кажется не спал, а сейчас те самые шумы и
голоса звучали еще громче.
Но ни выстрелов, ни взрывов слышно не было, и мне вдруг показалось,
что не было никакого боя. Ведь вся вчерашняя боязнь ушла из моей головы
вместе с хмелем.
Я поднялся и выглянул на улицу.
Несколько человек в синих рабочих комбинезонах копошились у
двухэтажного домика всего в нескольких шагах от меня.
- Поторапливайтесь! - говорил один из них, держа на ладони карманные
часы. - Мы должны все закончить к приезду отдыхающих...
Я вышел на улицу, перешел на другую сторону и оттуда посмотрел на
рабочих.
Один из них, стоя на деревянной лестнице, вставлял новые стекла в
окна второго этажа. Двое других замазывали цементом выбоины от пуль на
стене. Рядом на тротуаре стояла банка с краской.
Да, похоже в городе начиналась новая жизнь, которая ничем не
отличалась от старой. Здесь снова ждали отдыхающих.
Еще раз посмотрев по сторонам и убедившись в полном отсутствии людей
в военной форме, я не спеша пошел по улице.
Минут пять спустя я прошел мимо еще одной бригады в синих
комбинезонах, старательно занимавшейся уничтожением следов вчерашних
событий.
На меня никто не обращал внимания и это придало мне смелости. Дальше
я шел уже твердым шагом, так, как ходил по этим улицам до вчерашнего дня.
- Эй, парень! - неожиданно окликнули меня.
Я вздрогнул, но обернувшись, увидел на другой стороне улицы еще
одного работягу. Это он меня звал.
- Что? - спросил я его.
- Помоги пожалуйста! - попросил он, показывая рукой на деревянную
лестницу, приставленную к стене.
Я подошел. Стал у основания лестницы, чтобы она не съезжала, а
работяга, повесив на плечо ящик с инструментом и взяв в одну руку квадрат
стекла, полез наверх.
Глядя, как быстро и умело он работает, я даже позавидовал. Мне самому
еще никогда не приходилось брать в руки молоток и гвозди.
- А ты, парень, кто? - спросил, спустившись, работяга. - Отдыхающий?
- Ага, - я кивнул.
- Рановато приехал... - по-простецки сказал он. - Вот если б не
спешил так, а приехал бы часика через три - это был бы не город, а
конфетка! Или уже так устал, что не мог больше ждать?
- Да, - сказал я. - Устал.
- Ну ничего, - улыбнулся рабочий. - Здесь отдохнешь! Здесь прекрасное
место. Только вот каждый год приходится приводить все в порядок, стекла
вставлять, дома ремонтировать. Бывают люди как люди - приедут, отдохнут и
уедут. А бывают, один на сотню, приедут и только и думают о том, как бы
здесь навсегда остаться! Одного не понимают, что отдых не может быть
постоянным! Но в семье не без урода... В прошлом сентябре один чех
восстание поднял. Целую неделю стреляли. Два дома пришлось наново
отстраивать. И вот вчера тоже... Но вчера хоть быстро справились - хорошо
Америка и Советы помогли, а то б тоже без пожаров не обошлось... А ты хоть
город знаешь?
- Нет, - соврал я. (Откуда вновь прибывший может знать город?!).
- Ну тогда тебе надо до гостиницы добраться. Это здесь рядом.
Пройдешь еще один квартал по этой улице, а потом свернешь вверх на... Эй,
Жора! - закричал вдруг работяга появившемуся недалеко человеку в таком же
синем комбинезоне. - Как ту улицу переименовали сегодня?
- Какую? - переспросил Жора.
- Ну в честь того, что на вертолете разбился!
- А-а, - кивнул Жора и на мгновение задумался, а потом прокричал: -
Муталибекова!
- Ну вот, - снова обернулся ко мне работяга. - Значит, свернешь на
улицу Муталибекова и пройдешь еще два квартала, а потом там же на углу
слева увидишь гостиницу. Часа через два она откроется, ты уж подожди
там...
- Спасибо! - сказал я.
- Давай, отдыхай! - добродушно произнес работяга и по-дружески
хлопнул меня по плечу.
И я пошел дальше, в сторону улицы Муталибекова.
Свернул на нее, но пройдя один квартал, снова повернул направо.
Зачем мне гостиница? Кто меня там ждет? Свое я уже отдохнул, а что
делать теперь - не знал.
И поэтому шел дальше по узенькой улочке, обе стороны которой были
уставлены низенькими одноэтажными домиками. И окна в этих домах были целы,
и следов от пуль на стенах не было видно. И хозяев у этих домов, наверно,
не было. А куда они делись? Или куда их дели, перед тем, как превратить
этот город в курорт для отдыхающих героев? Кто знает?!
Солнце уже поднялось достаточно высоко, а я думал о том, что уже
много лет не слышал детских голосов.
Со стороны моря привычные слуху доносились крики чаек.
А я, стараясь не слышать их, пытался представить себе голоса моих
собственных детей. Которых не было.
Нет, не получалось.
А если уж даже вообразить трудно эти голоса, то стоит ли надеяться,
что в этой жизни меня кто-то маленький назовет "папой"?!
И опять замельтешили, забегали в моей голове беспокойные мысли. И,
повинуясь их импульсам, я опасливо огляделся по сторонам, но никого не
увидел. А ноги, словно были сами по себе, вдруг свернули за угол, на
другую улицу, и в конце этой короткой улицы я увидел начало той самой
"неаккуратной аллеи". Ноги помнили эту аллею, они знали, что мне эта аллея
нравится.
Расстояние между последними домиками города и моей спиной
увеличивалось с каждым шагом. И дышалось мне легче среди кипарисов и
магнолий, а беспокойные мысли таяли, но вместо них ничего не возникало, а
оставалась какая-то пустота. И нельзя было назвать эту пустоту гнетущей,
но и радости она не приносила. Может быть потому, что для радостных мыслей
просто не было причин. А то, что я остался жив?! Неужели это не причина?
Неужели это не счастье?! Странно, я даже понять не мог, почему меня самого
не радует то, что я остался жив. Ведь я страшно люблю жизнь и умирать,
пусть даже за самые светлые идеалы, никогда бы не согласился.
Мои ноги остановились вдруг перед узеньким проходом между двумя
магнолиями, перед началом тропинки, ведущей к вилле генерала Казмо.
Не раздумывая, я ступил на эту тропу и повела она меня по краю
обрыва, с которого, полное глубокой синевы, виднелось море, спокойное и
словно очищенное от волн. На его отутюженной глади белели треугольные
паруса двух яхточек, застывших у маленького причала островка, на котором
игрушечным замком стояла вилла генерала. И черный мостик, соединявший
берег с островком, тоже казался игрушечным. И столик на террасе.
Опускаясь по вырезанным в камне ступенькам, я не сводил глаз с этого
сказочного островка. Трудно было поверить, что в нем кто-то живет.
Но вот я подошел к черному мостику и вся сказочность исчезла, оставив
меня в тревожном состоянии. Я не знал, что меня ждет здесь.
Но я все-таки пошел через мостик.
Парадные двери легко открылись. Внутри было прохладно и тихо.
Лестница из красного дерева звала меня подняться наверх.
Хрустнули ступеньки под моими ногами.
Остановившись на втором этаже, я услышал звяканье посуды.
Оно доносилось из-за узковатой украшенной лаком двери.
Я прислушался, надеясь услышать чей-нибудь голос, но там завтракали
молча.
Сделав глубокий вдох и собрав все свое мужество, я постучал в дверь и
открыл ее.
На меня сразу уставились две пары глаз.
Это была кухня. На стенах висели начищенные до блеска бронзовые
сковородки - они висели "по росту", от малюсенькой - для яичницы из одного
яйца, до огромной, сантиметров восемьдесят в диаметре. Дальше висели ножи.
Тоже "по росту". Полки с посудой, блюда, соусницы, супницы, дуршлаги... И
среди этого кухонного развала, за маленьким квадратным столиком на
табуретках сидели Айвен и генерал. Оба были в трусах. Оба ели яичницу и
запивали ее молоком. И лица у обоих были опухшие. То ли от бессонной ночи,
то ли от вина.
- О! - первым заговорил Айвен. - А мы думали: куда ты пропал!
Я молча смотрел ему в глаза. Не верилось, что он действительно обо
мне думал.
- Да, - кивнул генерал. - Мы думали, ты сбежал...
- А почему вы думали, что я сбежал?!
- Среди убитых тебя не было, значит, ты был среди живых... - произнес
Айвен.
И все-таки его интонация была странной. Он словно
...Закладка в соц.сетях
