Жанр: Детектив
Детектив
...е знаю в котором часу, пришла Ирина. Пришла и
подвинула меня к стенке. Я сначала не мог понять, что со мной происходит,
принимая все за сон, но ей удалось разбудить меня. И я снова был счастлив,
впитывая кожей ее тепло, целуя и почти облизывая ее лицо, гладя ее волосы,
шепча ей десятки нежных пушистых слов.
Утром она снова ускользнула и я проснулся уже один, проснулся оттого,
что сну моему кого-то недоставало, недоставало тепла, недоставало дыхания
Ирины.
Я проснулся, сходил позавтракать и зашел в ее кафе.
Мы пили кофе и она спросила: "Как дела с гимном?"
Я ответил: "Пока никак".
"Ничего, - сказала она. - Это трудно... но когда ты его напишешь, о
тебе все узнают!"
И в голосе ее прозвучала будущая гордость за меня.
Я вздохнул. Может, Господь не оставит меня без помощи в этом трудном
и ответственном деле. Я надеялся.
И вот уже я снова на набережной, один на один со своими мыслями, один
на один с желанием создать гимн, которым смогу гордиться.
Легкие облака плывут по небу, притупляя острые солнечные лучи. Кричат
чайки, кружа над яхточками и прогулочными лодками. С трех пирсов
отдыхающие герои удят рыбу.
Город тих и спокоен. Он дремлет в счастливом неведении, он
блаженствует, не зная, какая судьба ему готовится его же гостями. Он стар,
даже более, чем стар - древен и все эти мимолетные странички его же
истории его не волнуют.
Может, начать гимн со слов о древности города и о его истории?!
Нет, не годится! Из его истории нечего брать. Вся история - лишь
сооружение из камней храмов и их последующее разрушение. Какой храм
разрушит грядущая революция?! Что о ней скажут потомки? Или так же, как в
России будут проклинать создателей нового, строителей куполов, увенчанных
рубиновыми звездами?!
Но разве в гимне главное - материализованное государство? Нет,
главным должен стать народ... Но опять и это слово мне не нравится, и
звучит оно как-то деревянно. Человечество, массы, люди, человек...
Вот я, кажется, и нащупал верное слово. Главным в гимне должен стать
каждый человек государства, каждый житель города...
ЧЕЛОВЕК... Как написать о тебе хорошую песнь?! Как оставить от тебя в
будущем гимне только хорошее и куда деть все порочное, которого намного
больше?! А, человек?
Но глядя на идущих мне навстречу гуляющих героев и девушек,
приехавших вслед за этими героями, я вижу счастливые открытые лица,
добрые, желающие всему миру процветания, улыбки. Вот оно, хорошее, то, что
сверху и видимо. Вот об этом и надо писать. Вглубь не смотреть, в душу не
заглядывать...
("Животных не кормить!" - вспомнилось мне почему-то).
За всю свою жизнь я написал только одну песню, и, как назло, эта
песня была пропитана воинственностью, гордостью и патриотизмом жителя
великой империи. В нашем полку во Вьетнаме она настолько прижилась, что
приходилось мне ее слышать почти каждый день и помню, как меня тошнило от
ее слов, особенно перед тем, как принял я окончательное решение
дезертировать.
Не знаю, сколько раз я прошел туда и обратно по набережной, сколько
мыслей и идей побывало в моей голове, которая уже начинала гудеть, как
гудят провода на линиях высоковольтных передач. Но тут меня окликнул
Вацлав и я охотно отвлекся от своих размышлений.
Последнее время он как-то глуповато по-английски начинал свои
разговоры. Обращал внимание собеседника на чудесную или же наоборот,
отвратительную погоду, хотя последней, по большому счету, не случалось, и
только затем из его рта вылетали нормальные человеческие слова. В этот раз
о погоде он забыл.
- Сегодня праздник! - сообщил он весело. - День арабской культуры!
- Арабской культуры?! - переспросил я и он, заметив недоумение на
моем лице, пояснил:
- Инспектор по правилам поведения разрешил им...
- И что там будет?!
- Посмотрим! Наверно, что-то вроде арабского народного гуляния.
- А где?
- На площади святого Лаврентия.
- И такая есть?! - я удивился еще больше.
- Да, это единственная площадь в городе. Вверх по лестнице от твоей
гостиницы, - объяснил Вацлав. - Знаешь, там есть пьедестал от какого-то
памятника и надпись на нем сбита молотком... так вот сразу за ним и вверх.
Минут пять идти...
Насколько надо быть ленивым человеком, чтобы не изучить этот в
общем-то крохотный город!
Предупредив, что праздник арабской культуры начнется через час,
Вацлав захотел пригласить туда еще кого-то из своих друзей. Он ушел и я
опять остался в полном одиночестве на набережной. Но больше в этот день о
гимне я не думал. Я смотрел на горизонт и ждал обещанного праздника.
Площадь святого Лаврентия я нашел быстро. В ее центре были сложены
какие-то картонные коробки. Я подумал, что это декорации для будущего
праздника.
Возле коробок дежурили несколько парней из восточных армий. Они
весело переговаривались, улыбались и, время от времени, озирались по
сторонам, проверяя: собирается ли народ на праздник их культуры.
Прошло еще минут двадцать, прежде, чем площадь начала заполняться
зрителями и участниками. Подошел и Вацлав в компании с будущим
правительством - теми самыми ребятами, остававшимися на вершине предгорья
обсуждать светлое будущее. Потом кто-то положил мне руку на плечо. Я
обернулся.
- Привет! - Айвен улыбнулся. - Тоже праздника захотелось?!
- А кому не хочется?! - дружелюбно заметил я.
- У нас скоро свой праздник будет! - твердо заявил Айвен. - И запомни
- главная песня праздника - твоя!
Я кивнул.
- А с этими ребятами, - Айвен кивнул на арабов, - может быть,
придется трудновато. Я уже говорил с ними, но их устраивает только
исламская революция с присоединением города к Ирану. Нам с ними явно не по
пути.
- Да, - согласился я. - Мы пойдем другим путем.
- О! - усмехнулся Айвен. - И ты историю любишь?!
В центр площади в этот момент вышел статный герой и что-то громко
сказал, после чего все арабы воздели взгляды к небу и сотворили молитву.
Когда молитва завершилась, они стали в некое подобие хоровода вокруг
картонных коробок и, запев что-то небыстрое, стали медленно ходить по
кругу.
- Очень похоже на русский танец! - сказал Айвен.
Танцующие остановились и стали двигаться в другую сторону.
А в это время трое других представителей арабской культуры оказались
в середине круга и принялись доставать из коробок какие-то толстые книги,
которые тут же опускали себе под ноги.
В конце концов на булыжнике площади возвысилась на метра полтора гора
книжек, обложенная по бокам пустыми картонными коробками. Кто-то из парней
вылил на книги что-то из канистры и бросил горящую спичку. Тут же в небо
рванулось пламя, охватившее книги. А мужской хоровод стал двигаться
быстрее и ритмичнее, и даже послышалось пение.
Айвен сожалеюще причмокнул языком.
Я обернулся к нему.
- У меня на родине за такое количество макулатуры можно получить три
загранпаспорта! - сказал он, негромко возмущаясь.
- Три загранпаспорта?! - Я посмотрел на соседа как на немножко
больного человека.
- Да, - он пожал плечами, не понимая, что меня собственно удивляет в
его словах. - У нас не хватает бумаги на паспорта и поэтому, если ты
хочешь ехать за границу - надо сдать 60 килограммов хорошей бумаги. А
после этого тебе за день выписывают загранпаспорт и ты себе спокойно
едешь!
Танец продолжался, но песня теперь звучала другая. И книги, сгорая,
почему-то распространяли по площади запах горящих автопокрышек.
- Дорогое издание, - пояснил кто-то из европейцев, - корешки на
каучуковой основе...
- А ты что, издателем был?! - переспросили этого умника.
- Нет, переплетчиком, - ответил он и на этом разговор прекратился.
- А хоть что там сжигают?! - не утерпел и спросил я у ребят, стоявших
рядом.
- Какую-то неправильную книжку про Аллаха, - ответил мне низенький
парень с вытатуированным якорем на предплечье.
- А что будет потом?
Что будет потом, парень не знал.
- Пионерский костер! - мечтательно, словно вспоминая что-то дорогое
сердцу, произнес Айвен. - Взвейтесь кострами синие ночи, мы пионеры, дети
рабочих...
Последние слова он уже пел.
А я спросил его: что такое пионеры? Это какое-то особое название
детей рабочих?!
- Нет, - он махнул рукой, - это детская политическая партия на моей
родине. И тут же продолжил эту, судя по всему, детскую песенку: - Близится
эра светлых годов. Быть пионером всегда будь готов...
- Забавные слова, - заметил я, - если "мы уже пионеры", то зачем надо
быть готовым еще раз быть пионером?!
- Ты этого не поймешь! - сказал Айвен мягко, стараясь не обидеть
меня.
Книги догорали, но теперь зрители тащили и бросали в огонь сухие
ветки кипарисов. Темнело. Хоровод разошелся, но теперь возле костра
включили магнитофон и подыскивали мелодию повеселее. Наконец нашли и
врубили ее на полную мощь двух колонок. Тут же и арабы, и многие из
европейцев ударились в танец.
Я отошел на край площадки, освобождая пространство для танцующих. Ко
мне приблизился Вацлав. По его лицу было видно, что настроение у него
скверное.
- Во всем этом меня радует только одно, - сказал он упавшим голосом.
- На этот шабаш не пришел генерал Казмо!
- Да, - подумал я. - А ведь генерала действительно не было. Ну что ж,
будущий президент должен беречь свою репутацию и не посещать сомнительных
праздников...
На следующее утро в городе здорово пахло гарью.
Этот запах просто ворвался в наш номер, как только я распахнул окно.
Удивительно, что Айвен не проснулся. Будь я на его месте, я бы мигом
вскочил, подумав, что в гостинице пожар.
Но сосед мой негромко сопел, уткнувшись в подушку.
- В принципе, ему это не страшно, - подумал я, вспомнив про новенький
противогаз.
Уже выходя из номера, я чуть было не упал, споткнувшись о два
посылочных ящика, оставленных почтальоном под нашей дверью.
Хорошо все-таки иметь родственников, которые заботятся о тебе, что-то
присылают, пишут письма...
Город еще спал - я даже не знаю, почему я проснулся так рано в то
утро.
Было так тихо, что я застыдился звука своих шагов, гулко
разносившегося по улице, и старался ступать мягче.
Уже изученной улочкой, ведущей вниз, я шел к набережной.
Солнце только-только стало опускать свои лучи с крыш домов на окна
вторых и третьих этажей - теперь там, наверно, начинали просыпаться люди.
А набережная была пустынна, и море, стараясь не шуметь, плескалось
рядом с песочным берегом.
Солнце тяжело и величественно поднималось над горизонтом и мне
показалось, что я вижу, как оно поднимается. Я даже чуть повел головой
вверх через какую-то минуту - словно провожал взглядом светило,
стремящееся занять свое царское место на небесном троне.
На горизонте виднелась малюсенькая точка какого-то рыбацкого баркаса.
Жаль, не было у меня ни подзорной трубы, ни бинокля. А так хотелось
приблизить к себе этот баркас и посмотреть на рыбаков, на их улов.
Баркас уходил вправо, вдоль линии горизонта, и точка его постепенно
растворялась в этой линии. Я повернулся спиной к морю и посмотрел на гору
- она вся была в солнечном свете и зелень деревьев своей яркостью
ослепляла меня.
И снова пришли мысли о гимне, а с ними - и мысли о человеке, для
которого и о котором этот гимн должен быть написан. И мысли эти не были
мне приятны. Но, терпеливо задумавшись, я снова искал слова, а слова
словно избегали меня. И было тихо вокруг, и в городе, и над городом. А
потом, буквально через несколько минут, странный звук перечеркнул тишину,
раздавшись у меня за спиной. И я, напуганный, резко обернувшись, увидел
мужчину лет сорока в черном рабочем комбинезоне с метлой в руках. Метла
ритмично шуршала по асфальту набережной, а мужчина на мгновение остановив
на мне свой, как мне показалось - грустный, взгляд, сам не остановился и
продолжал двигаться вдоль набережной.
Я еще долго смотрел ему вслед, а солнце тем временем поднималось и
проснувшийся город шумел обувью спешащих к завтраку героев. Горизонт был
чист. Мне тоже захотелось поесть и я покинул набережную.
В кафе мне повезло - я сел за один столик с Вацлавом. Собственно, мы
были одними из первых посетителей и поэтому могли рассчитывать на самую
свежую еду.
Кусок мяса, довольно большой, политый зеленоватым мятным соусом,
занимал больше половины широкой тарелки. Я уже не буду говорить подробно о
гарнире, чтобы не приняли меня за француза. Но я видел, как Вацлав
посмотрел на свою, точно такую же порцию. Клянусь, что и его глаза
блеснули.
Разворачиваясь, официантка сладко проговорила: "Слонятина..."
Потом она поднесла нам еще кусочки лимона и черничный напиток.
- Ты знаешь, Казмо, кажется, согласился! - сообщил радостным голосом
Вацлав, покончив со своим куском слонятины.
- Да?! - сыграл я удивление, не желая расстраивать друга тем, что
новость эта мне знакома.
- Ага! - подтвердил Вацлав.
Потом подвинул к себе чашечку кофе с медом и пригубил.
- И когда он вступит в должность?! - поинтересовался я.
- Ну, это не совсем просто... - Вацлав облизал губы. - Во всяком
случае сегодня или завтра Айвен сообщит всем нам дату...
Я добрался до своей чашечки кофе и воспользовался ею, как поводом
продержать недолгую паузу в разговоре, обдумывая свою ситуацию с
написанием гимна.
И тут совершенно некстати Вацлав спросил:
- А как там у тебя с гимном?!
Мне ничего не оставалось, кроме как сказать:
- Плохо...
- Почему? - искренне удивился Вацлав. - Ведь гимн - это просто песня!
Я, допив кофе, принялся объяснять ему природу всех трудностей,
которые усложняли работу над гимном, а вместе с этой работой усложняли мою
жизнь.
- Но послушай, - кивая, произнес Вацлав. - Если так трудно, то просто
поищи что-нибудь из уже написанного. Ведь полно случаев, когда гимном
становится какая-нибудь древняя песня...
Эта идея мне понравилась. Я сразу же попытался вспомнить что-нибудь
из песен, но в этот момент к нашему столику подошел парень, про которого я
знал лишь то, что он - венгр, и, нагнувшись к уху Вацлава, что-то
прошептал. Потом отошел.
- В три часа собираемся в кафе у Ирины, - сказал мне Вацлав, отвечая
на мой вопросительный взгляд. - Будет серьезный разговор.
Новость о серьезном разговоре меня поразила меньше, чем то, как он
назвал это кафе. "У Ирины"?! Я-то думал, что только мне известно ее имя,
но выходит, что... Хотя, может быть, я снова преувеличиваю. Ведь Вацлав
видел меня с нею, когда мы первый раз говорили о ее жизни... Не мы, она
говорила, конечно... И он, зайдя, прервал своим появлением наш разговор...
Ну ладно, у Ирины, так у Ирины.
Договорившись о встрече, мы встали из-за стола. Вацлав вышел на
улицу, а я, подойдя к официантке, озадачил ее вопросом:
- Извините, - обратился я к ней, дружелюбно улыбаясь. - Не мог бы я
взять с собой один кусочек мяса... слонятины?!
Она бросила на меня любопытный взгляд.
- Вам понравилось?! Вы могли бы и здесь съесть еще одну порцию, хотя,
честно говоря, это не молодая слонятина...
Я терпеливо улыбался ей в лицо и это возымело действие: она зашла на
кухню кафе и вынесла мне кусок мяса, пожалуй, вдвое больше того, что съел
я за завтраком.
Я взял со стола салфетку и, завернув в нее мясо, вышел на улицу.
Выходя, я не оглядывался, хотя и ожидал ее вопрошающего взгляда
вослед мне.
Идея, которая пришла мне на ум, не была уж настолько странной, но
именно в тот момент я почему-то подумал, что она не совсем обычна.
Неся кусок слонятины в правой руке и ощущая его увесистость, я шагал
по уже знакомой мне "неаккуратной" аллее в сторону заброшенного
ботанического сада. Шел я, конечно, не к заморским цветкам и деревьям, а
немного дальше. Я шел в "сад выбеленных костей" - именно так поэтически
назвал я для себя то место, пребывание в котором так быстро перечеркнуло
мое тогдашнее настроение. Я шел в вымерший зоосад, чтобы покормить
единственных его обитателей - серебристых волков. Я шел и думал о гимне,
но теперь я уже не пытался жонглировать звонкими словами. Я думал о уже
написанных песнях и для начала перебирал в памяти песни о любви, ибо были
они, как мне казалось, ближе по смыслу к будущему гимну, чем военные марши
и прочие нервно-паралитические песнопения, обычно исполняемые мужским или
смешанным хором.
Осталось позади раскидистое фиговое дерево, под которым я пил вино из
одного стакана с будущим президентом. Хорошо бы, чтобы дерево это жило
подольше!
Песни о ревности и о несчастной любви я откинул сразу. Я даже не
предполагал, сколько подобного мусора хранится в моей памяти.
А вот и ржавые заборы, разбегающиеся направо и налево от меня,
прячущиеся в кустах и деревьях и умудряющиеся даже ржавчиной своей
маскироваться под цвет коры старых кипарисов.
Здравствуйте, Эуфорбии и Артензии! Я, ей богу, чуть не произнес
этого!
И снова, кружа по нижней тропинке ботанического сада, я думал о
любви, о песнях, ей посвященных. И опять мне не нравились их слова, я не
верил в искренность этих слов и постепенно приходил к мысли о ложности
моих поисков. Ведь искренность и чистоту нельзя встретить в таких песнях,
исполняемых накрашенными страдальчески кривляющимися певицами и
напудренными, выглаженными до блеска певцами.
Передо мной засияла уже знакомая надпись, запрещающая кормить
животных. Я, ведя себя совершенно по-детски, поднес поближе к этой надписи
завернутый в салфетку кусок мяса, словно хотел, чтобы надпись понюхала и
поняла, как я к ней отношусь. А потом зашагал вдоль вольеров.
Уже показалось впереди, в знакомом вольере, движение, и я прибавил
шагу.
И внезапно вспомнил одну песенку, которую частенько по утрам напевал
себе под нос Айвен. Вспомнил и остановился, пораженный. Ведь слова этой
песенки я знал и раньше. Наверно не все, но припев - точно! И эта песня
возникла в тот момент передо мной, как единственно верный путь к спасению,
как что-то совершенно живое. И, наверно, не только потому, что эта песня
была детской. Хотя, если и говорить о чистоте и искренности, то надо
говорить о детях.
И так я стоял, не дойдя нескольких шагов до волков, почуявших
приближение кого-то чужого и нервно разшагивавших вдоль ржавых решеток
вольера.
А я вдохнул побольше воздуха и негромко запел, прислушиваясь
одновременно и к своему голосу, совершенно не музыкальному, и к словам,
чтобы еще раз удостовериться в своей правоте.
- Пусть всегда будет солнце, - пел я, держа кусок мяса уже в обеих
ладонях. - Пусть всегда будет небо, пусть всегда будет мама, пусть всегда
буду я!!!
Я пропел этот припев еще несколько раз и наступило в моей душе
великое облегчение. Собственно других слов и не надо!
Не сходя с места, я бросил кусок слонятины за решетку вольера. К
моему удивлению волки не кинулись на еду. Один из них не спеша подошел,
понюхал и вернулся на свое прежнее место.
Я приблизился к решетке и заглянул внутрь вольера. Волки напряженно
смотрели на меня.
- Пусть всегда буду я! - прошептал я им и, развернувшись, направился
к выходу из "зоосада".
Без пяти три я остановился у кафе и, помедлив, вошел. К моему
удивлению там никого не было. Я сел за любимый столик, сел довольно
громко, так, чтобы меня услышали.
Но прошла минута, другая, а ко мне все еще никто не спешил. И тогда я
замурлыкал слова будущего гимна, раздумывая о том: понравится ли он
ребятам.
А минутная стрелка уже пробежала трехчасовую отметку и заспешила на
следующий круг.
Взволнованно поглядывал я на входные двери; уж не случилось ли что-то
с ребятами?! Хотя трудно было представить себе, что что-то может здесь
случиться. Так было тихо и солнечно на улице, так было прохладно и уютно в
кафе. Что могло произойти в этом райском месте?!
- Кофе?! - прощебетал знакомый голос за моей спиной.
- Конечно! - воскликнул я и обернулся, радостно улыбаясь.
- Секундочку! - сказала "балерина".
Я решил подождать, пока она вернется, а потом попросить ее послушать
слова гимна.
За стеклянной стенкой кафе показалась маленькая рыженькая собачка.
Она подбежала к чугунному фонарному столбу, понюхала его основание, потом
просеменила к открытой входной двери - я даже увидел в проеме ее мокрый
нос, постояла так минутку, тоже, должно быть, внюхиваясь, и вдруг резко
выскочила на улицу, покрутила мордой по сторонам, словно кого-то искала, и
побежала дальше. Я задумался: где-то я видел эту собачонку раньше.
А "балерина" принесла чашечку кофе и, поставив ее передо мной, ушла.
За стеклянной стенкой наконец появились ребята. Зайдя в кафе, они
направились ко мне. Для того, чтобы всем разместиться за одним столиком -
принесли еще стулья. Получилось тесновато, но сразу я почувствовал
сплоченность и решительность собравшихся.
- Не будем терять времени! - строго произнес Айвен и обвел всех
проницательным взглядом. - Начнем с герба!
Парень, тот самый венгр, который сообщал Вацлаву о нынешней встрече,
выложил на стол маленькую папочку, развязал тесемки и протянул Айвену
несколько листочков с различными вариантами будущего символа государства.
Айвен разложил их перед собой и, сощурившись, рассматривал.
Балерина расставляла кофе.
Все молча косились на эскизы.
Я сидел напротив нашего предводителя и поэтому терпеливо ждал, пока
Айвен насмотрится и пустит рисунки по кругу, чтобы все смогли определить
свое отношение.
Наконец все четыре варианта герба "поползли" по краю стола в мою
сторону.
Парень-венгр напряженно следил за выражениями лиц собравшихся, а я
никак не мог оторвать своего, словно разбитого параличем взгляда от его
"государственного творчества". Было бы непростительно с моей стороны не
описать хотя бы коротко эти четыре варианта. Итак:
ВАРИАНТ 1: Внутри яйцеобразного овала над пшеничным полем, по краям
которого стоят стройные пальмы, восходит пурпурное солнце.
ВАРИАНТ 2: В центре круга из синевы моря торчит вверх гора, на
вершине которой стоит кипарис.
ВАРИАНТ 3: Снова овал, внутри которого посреди пшеничного поля можно
увидеть лошадь и человека, идущего за ней.
ВАРИАНТ 4: Квадрат. Внизу угадывается кусочек земного шара, а над ним
восходит лучистое треугольное солнце.
"Минута молчания" длилась довольно долго.
- Ну-у-у... я не знаю... - пожал плечами Айвен. - Я не художник...
Решайте!
- Вот этот вроде ничего! - показал один из парней на герб с лошадью и
человеком.
Венгр освобожденно вздохнул.
- А что там лошадь делает?! - спросил еще один парень.
- Пашет, - ответил венгр.
- Но там же уже выросла пшеница?! - все еще чего-то не понимал тот
парень.
- А разве это важно?! - спросил венгр. - Это же символ... Свободный
труд...
Айвен, слушая этот разговор, хмыкнул нетерпеливо и предложил всем
проголосовать, чтобы выяснить, какой вариант герба соберет больше голосов.
Вацлав был против голосования.
- Лично мне нравится треугольное солнце! - сказал он.
- Почему?! - удивился Айвен.
- Это же имеет исторические аналогии. Здесь есть что-то и от древнего
Египта, и от масонов...
- А кто это - масоны?! - поинтересовался кто-то.
- Евреи, - коротко бросил Айвен.
Опять возникла пауза и я заметил, как было неуютно венгру в этой
напряженной, недружественной тишине. Он уже не смотрел на лица своих
соратников - взгляд его был потуплен и только дыхание, порывистое и
тяжелое, говорило о его нервозном состоянии.
- Я думаю, что Тиберию придется сделать еще пару вариантов! -
произнес наконец Айвен.
Венгр кивнул.
- Вот и хорошо, а теперь перейдем к следующим вопросам. - Айвен
расправил плечи и, допив кофе, предложил. - Завтра мы объявляем о нашей
независимости. Текст декларации уже отпечатан, осталось только завтра
расклеить его по городу и передать по радио. А что у нас с гимном?!
И Айвен уставился мне в глаза так, что я почувствовал себя прижатым к
стенке.
- Есть, - кратко ответил я. - Я решил взять за основу припев одной
русской песни...
- Какой?!
- "Пусть всегда будет солнце".
Айвен пожевал губы, подумал, потом снова глянул на меня.
- А какая мелодия?! - спросил он.
- Та же, только чуть медленнее.
Айвен попробовал напеть этот припев в замедленном ритме - остальные
внимательно слушали. На словах "пусть всегда буду Я", он непроизвольно,
чуточку по-детски улыбнулся и улыбка эта осталась на его лице.
- Интересно! - произнес он. - Я бы никогда не подумал, что это может
стать гимном, но припев действительно хорош!
- Да! - поддакнул Вацлав.
Остальные пока не решались высказать свое мнение.
- А ну-ка послушайте еще! - твердо предложил Айвен и снова запел.
Подошла Ирина, держа в руках поднос, заставленный чашечками с кофе. С
интересом прислушалась.
- Нравится?! - спросил у нее Айвен, закончив петь.
Ирина кивнула, улыбаясь немножко заискивающе. Нет, в этот момент она
не была собою, она была "балериной", очаровательной и почти бессловесной
официанткой.
- Через пару дней ты уже будешь здесь хозяйкой, и вывеску новую
повесим... - пообещал ободряющим голосом Айвен и я заметил, как при этих
словах изменилось выражение лица моей "балерины". Даже показалось, что ее
полненькие, словно налитые соком, губы стали тоньше, и взгляд как бы
заострился, словно сквозь некую плотность реальности видела она сейчас,
чуть сощурившись, свое уже близкое будущее. Интересно, называла ли она
сейчас в мыслях это будущее "нашим", как иногда, когда мы бывали наедине?!
Мой сосед по номеру так долго смотрел на Ирину, что мне стало как-то
не по себе. И почувствовал я себя раздр
...Закладка в соц.сетях
