Жанр: Детектив
Смерть в облаках
...ы без гарантии! Осведомленность-вот мои гарантии, Элиза!
Осведомленность- это власть!" Примерно так она и говорила.
— А вы видели когда-нибудь клиентов мадам?
— Нет, мсье, очень-очень редко. Понимаете, они приходили только на
первый этаж, и чаще всего после наступления сумерек.
— Была ли мадам в Париже перед поездкой в Англию?
— Она возвратилась в Париж только накануне, в полдень.
— А куда же она ездила?
— В течение двух недель она была в Довиле, в Ле Пине, на Пари-Пляж и в
Вимере-ее обычное сентябрьское турне.
— Теперь подумайте, мадмуазель, не говорила ли она вам чего-нибудь
такого, что могло бы оказаться для нас полезным?
Элиза немного подумала. Затем покачала головой.
— Нет, не припоминаю, мсье,-- сказала она.-- Ничего такого не могу
припомнить. Мадам была в настроении. Сказала, что дела идут хорошо. Ее турне
было доходным. Затем велела мне позвонить в "Юниверсал эйрлайнз компани" и
заказать билет на завтра на самолет в Англию. Билетов на утро уже не было,
но она получила билет на двенадцатичасовой рейс.
— Она не сказала, зачем летит в Англию? Какие-то срочнее дела?
— О, нет, мсье. Мадам довольно часто отлучалась в Англию. О поездке
обычно сообщала мне накануне.
— В тот вечер у мадам были клиенты?
— Кажется, кто-то был. Но я не уверена, мсье. Жорж, возможно, знает
лучше. Мне мадам ничего не сказала.
Фурнье вытащил из кармана фотографии — в большинстве моментальные
снимки свидетелей, выходивших от следователя.
— Узнаете ли вы кого-нибудь из них, мадмуазель?
Элиза взяла снимки, просмотрела все по очереди, покачала головой:
— Нет, мсье.
— Тогда придется спросить у Жоржа.
— Да, мсье. Но, к несчастью, у Жоржа неважное зрение. А жаль...
Фурнье поднялся.
— Ладно, мадмуазель, мы уходим. Но вы совершенно уверены, что ни о
чем, абсолютно ни о чем не позабыли упомянуть?
— Я? Но... Но что же это может быть? — встревожилась Элиза.
— Все понятно, пойдемте, мсье Пуаро? Прошу прощения, вы что-то ищете?
Пуаро действительно бродил по комнате, рассеянно ища что-то.
— Да,-- сказал Пуаро.-- Я ищу то, чего здесь нет. Я не вижу здесь ни
одной фотографии! Где фото родных мадам Жизели? Членов ее семьи?
Элиза вздохнула:
— У мадам не было семьи. Она была совсем одна на свете.
— У нее была дочь,-- мягко напомнил Пуаро.
— Да, это так. У нее была дочь...-- Элиза скорбно вздохнула.
— Но здесь нет портрета ее дочери,--настаивал Пуаро.
— О, мсье не понимает. Это правда, что у мадам была дочь, но, видите
ли, то было очень давно. Я думаю, мадам не видела своей дочери с тех пор,
как та была еще совсем ребенком.
— Как так? — заинтересовался Фурнье. Элиза развела руками:
— Не знаю. Тогда мадам была совсем молоденькой. Я слышала, она была
красивой, говорят, очень красивой и несчастной. Возможно, вышла замуж, а
может, и нет. Я думаю, что нет. Безусловно, ребенка она как-то пристроила.
Мадам потом болела оспой и едва не умерла. А когда выздоровела, красота ее
исчезла. Не было больше романов, ни по ком она не сходила с ума. Мадам стала
деловой женщиной.
— Но она же оставила деньги своей дочери?
— Что верно, то верно,-- сказала Элиза.-- Кому же можно оставить
деньги, как не собственной плоти и крови? Кровь гуще воды, а друзей мадам не
имела. Она всегда жила одиноко. Деньги были ее страстью — она стремилась
делать больше и больше денег. А тратила мало, не привыкла к роскоши.
— Она кое-что завещала и вам в наследство. Вы знаете об этом?
— Да, мне уже сообщили. Мадам всегда была щедрой. Каждый год она
давала мне еще небольшую сумму, сверх положенного жалованья. Я так
благодарна мадам.
— Ну что ж,-- вздохнул Фурнье.-- Мы уходим. По пути я поговорю со
старым Жоржем.
— Позвольте мне последовать за вами минутой позже, мой друг,-- сказал
Пуаро.
— Как хотите...-- Фурнье удалился. Пуаро еще раз прошелся по комнате,
затем опустился на стул и посмотрел на Элизу. Под его испытующим взглядом
француженка забеспокоилась.
— Мсье хочет узнать еще о чем-нибудь?
— Мадмуазель Грандье,--без обиняков начал Пуаро,--вы знате, кто убил
вашу хозяйку?
— Нет, мсье. Клянусь богом!
Она говорила искренне. Пуаро пристально взглянул на нее и опустил
голову.
— Bien,-- сказал он.-- Я верю. Но знать — это одно, а подозревать --
совсем другое. Нет ли у вас подозрения, только подозрения — о том, кто бы
мог это сделать?
— У меня нет подозрений, мсье. Я уже сказала об этом агенту полиции.
— Вы можете ему говорить одно, а мне — другое.
— Почему так, мсье? Зачем так поступать?
— Потому что одно дело давать информацию полиции и совсем другое --
давать ее частному лицу.
В глазах Элизы появилось выражение нерешительности. Казалось, она
раздумывала. Пуаро наклонился к ней и дружески просто заговорил:
— Сказать вам что-то, мадмуазель Грандье? Часть моего занятия состоит
в том, чтобы ничему не верить, ничему из того, что мне говорят, ничему, что
не доказано. Я не подозреваю сперва одного, а потом другого. Я подозреваю
всех. Каждого, кто имеет отношение к преступлению, я рассматриваю как
преступника до тех пор, пока его невиновность не будет доказана.
Элиза Грандье бросила на Пуаро сердитый взгляд.
— Вы подозреваете меня? Меня? В убийстве мадам?! Ну, это уж
слишком!--Она возбужденно поднялась со стула и в изнеможении упала обратно.
— Нет, Элиза,-- успокаивающе сказал Пуаро.-- Я не подозреваю вас в
убийстве мадам. Убийца был пассажиром самолета. Убийство совершено не вашей
рукой. Но вы вольно или невольно могли оказаться соучастницей убийцы. Вы
могли заранее сообщить кому-нибудь о предстоящем путешествии мадам.
— Но я не делала этого! Клянусь вам! Пуаро молча посмотрел на нее,
затем кивнул.
— Верю, сказал он.--Тем не менее вы что-то скрываете. Да-да!
Послушайте, что я вам скажу. В каждом деле криминального характера при
допросе свидетелей сталкиваешься с поразительным явлением: каждый что-то
утаивает. Иногда (все же довольно часто) это "что-то" — совершенно
безобидное, не имеющее никакого отношения к преступлению. Но я говорю вам:
такое "что-то" есть всегда. Вот так и с вами. О, не отрицайте! Я — Эркюль
Пуаро, и я знаю. Когда мой друг мсье Фурнье спросил, не забыли ли вы сказать
о чем-либо, вы забеспокоились. И постарались уклониться от ответа. А сейчас
снова, когда я предположил, что вы можете сказать мне кое-что, чего не сочли
нужным сообщить полиции, вы обдумывали мое предположение. Значит, что-то
такое есть! И я должен знать, что именно!
— Оно не имеет никакого значения,-- вырвалось у Элизы.
— Возможно, не имеет. Но все равно, разве вы мне не скажете, что это?
Помните,-- продолжал он настаивать,-- я не из полиции.
— Да, правда,-- сказала, колеблясь, Элиза Грандье.-- Мсье, я в
затруднении. Не знаю, какого поступка потребовала бы сейчас от меня мадам!
— Есть пословица: один ум хорошо, а два — лучше. Вы не хотите
посоветоваться со мной? Давайте исследуем этот вопрос вместе.
Элиза все еще глядела на него с сомнением. Пуаро сказал с улыбкой:
— Вы — как хороший сторожевой пес, Элиза. Понимаю, вы думаете о
верности вашей умершей хозяйке!
— Вот-вот, мсье. Мадам очень доверяла мне. С того времени, как я
начала служить у нее, я честно выполняла все ее наставления.
— Вы были признательны ей за какую-то большую услугу, которую она вам
оказала в свое время, не так ли?
— Мсье очень торопится. Да, это правда, этого я не отрицаю. Я была
обманута, мсье, мои сбережения украли, а у меня был ребенок. Мадам была так
добра ко мне. Она договорилась и устроила моего ребенка на ферму, к хорошим
людям,-- на хорошую ферму, мсье, к честным людям. Тогда-то она и упомянула
впервые, что тоже была матерью.
— Она рассказывала вам какие-нибудь подробности: возраст ее ребенка,
например, где он находится?
— Нет, мсье. Она говорила только, что с этим покончено. Так лучше,
сказала она, маленькая девочка хорошо и надежно устроена и обеспечена, ей
предоставят работу, а мадам оставит ей в наследство все свои деньги.
— И больше она ничего никогда не говорила вам о своем ребенке или об
его отце?
— Нет, мсье, просто у меня есть кое-какие соображения... Но,
понимаете, это только подозрение... Я думаю, что отцом ее ребенка был
англичанин.
— Почему же у вас сложилось такое впечатление?
— Не могу сказать ничего определенного. Только в голосе мадам всегда
слышалась горечь, когда она говорила об англичанах. Когда она заключала
сделки, она наслаждалась, если в ее власти оказывался англичанин. Но это
всего лишь мое впечатление...
— Да, но, быть может, очень ценное! Оно открывает нам возможность... А
ваш собственный ребенок; мадмуазель Элиза? Это мальчик или девочка?
— Девочка, мсье. Она умерла... Вот уже пять лет...
— О, примите мои соболезнования... Наступило молчание.
— А сейчас, мадмуазель Элиза,-- напомнил Пуаро,--что же это такое, о
чем вы до сих пор мне так и не сказали?
Элиза поднялась и вышла из комнаты. Через несколько минут она
вернулась, держа в руках потрепанную черную записную книжку.
— Эта книжечка принадлежала мадам. Мадам постоянно носила ее с собой.
Но когда она собиралась ехать в Англию, то не смогла ее найти. Когда мадам
уехала, я нашла книжку. Она завалилась за изголовье постели. Книжку я
спрятала у себя в комнате до возвращения мадам. А как только услыхала о
смерти мадам, я сожгла все ее бумаги, кроме этой книжечки. У меня на этот
счет не было никаких указаний мадам.
— Когда вы услыхали о смерти мадам? Впервые вы услыхали это от
полиции, не так ли? — спросил Пуаро.-- Полицейские пришли сюда и стали
искать бумаги мадам. Сейф они нашли пустым, и тогда вы сказали, что сожгли
бумаги, хотя на самом деле сожгли их значительно позже, не так ли?
— Это верно, мсье,--со вздохом призналась Элиза.-- Пока они
рассматривали сейф, я достала из сундука бумаги. И сказала, что сожгла их,
да.
Но, в конце концов, это было почти правдой. Я сожгла бумаги при первой
возможности. Я должна была выполнить приказание мадам. Видите, мсье, с
какими трудностями мне пришлось столкнуться? Вы не сообщили об этом в
полицию? Это очень важно для меня.
— Я верю, мадмуазель Элиза, что вы действовали с наилучшими
намерениями. Но все равно жаль... Очень жаль, что так получилось. Однако
сожалениями делу не поможешь. Я не вижу необходимости сообщать точное время
уничтожения бумаг нашему великолепному мсье Фурнье. А теперь позвольте мне
посмотреть, не может ли книжечка чем-нибудь нам помочь.
— Не думаю, мсье,--сказала Элиза, покачав головой.-- Здесь личные
заметки мадам, одни только цифры. Без документов записи не имеют никакого
значения.
Элиза неохотно вручила книжечку Пуаро. Он взял ее и полистал. Это были
карандашные записи сделанные наклонным почерком. Они все, казалось, были на
один лад — номер и несколько деталей.
"CX 265. Жена полковника. Останавливалась в Сирии. Фонд полка".
"GF 342. Французский депутат. Знакомый Ставинского".
Казалось, все записи были одинаковыми. Всего их было около двадцати. В
конце книжки находились пометки, также карандашные, с указанием места и
времени:
"Ле Пине, понедельник. Казино, 10,30. Отель "Савой", 5 часов. А. В. С.
Флит-стрит, 11 часов".
Ничего не было записано полностью, и записи воспринимались как заметки
в помощь памяти мадам Жизели.
Элиза с беспокойством следила за Пуаро.
— Это не имеет никакого значения, мсье, или мне только так кажется?
Все это было понятно мадам, но не постороннему читателю.
Пуаро закрыл книжку и сунул ее в карман.
— Книжка может оказаться весьма ценной, мадмуазель. Вы умно сделали,
что отдали ее мне. Можете быть абсолютно спокойны. Мадам ведь никогда не
просила вас сжечь книжечку?
— Да, верно,--согласилась Элиза, и ее лицо немного посветлело.
— А так как вы на этот счет не получили указаний, то ваш долг --
отдать книжку полиции. Я все устрою, вас никто не упрекнет в том, что вы не
сделали этого раньше.
— Мсье так добр.
Пуаро направился к выходу.
— Теперь я должен присоединиться к моему коллеге. Только еще один,
последний вопрос: когда вы заказывали билет на самолет для мадам Жизели, вы
звонили на аэродром Ле Бурже или в контору компании?
— Я звонила в контору, что на бульваре Капуцинов, 254.
Пуаро записал номер в свой блокнот и, дружески кивнув старой служанке,
вышел.
ГЛАВА XI. АМЕРИКАНЕЦ
Фурнье, между тем, был удручен беседой о привратником Жоржем.
— Ох, уж эта полиция! — ворчал старый привратник простодушно.--Тысячу
раз задают один и тот же вопрос! И на что только надеются?! Что рано или
поздно человек перестанет говорить правду и начнет привирать? И ложь,
разумеется, будет приятна а ces messieurs, потому что она их устраивает?!
— Я не хочу лжи, мсье, я хочу правды!
— Ну, хорошо, я же говорю вам правду! Да, да, вечером, как раз
накануне отъезда, к мадам приходила женщина. Вы показываете мне эти
фотографии и спрашиваете, нет ли среди них той женщины. Я говорю вам снова
то, что говорил и раньше: у меня никудышное зрение, а тогда уже стемнело, и
я ее не рассмотрел. Я не узнаю леди. Даже если я столкнусь с ней носом к
носу, и тогда не узнаю все равно! Вот так! Вы уже это слышали раза четыре
или пять! Как вам не надоест?!
— И вы даже не можете вспомнить, была ли она высокой или низенькой,
старой или молодой, светлые или темные были у нее волосы? Невозможно
поверить! — Фурнье говорил с сарказмом.
— Ну и не верьте! Да мне на это наплевать. Хорошенько дело --
связаться с полицией! Я опозорен! Если б мадам не была убита высоко в
облаках, вы бы еще чего доброго заявили, что это я, Жорж, отравил ее! Все
вы, полицейские, такие!
Пуаро предупредил сердитую реплику Фурнье, тактично зажав ему рот.
— Пойдем, mon vieux,-- сказал он.-- Желудок напоминает о себе.
Простая, но сытная еда — вот что я предписываю. Давайте-ка отведаем
omelette aux chamgignons, solй a la Normande, портсалютского сыру и красного
вина. Вот только какого именно?
Фурнье поглядел на часы.
— Пожалуй,--согласился он.--Уже час дня! Но чего стоит поговорить вот
с этим...--Он взглянул на Жоржа.
— Ясно,-- Пуаро одобряюще улыбнулся старику- Безымянная леди была ни
высокая, ни низкая, ни светловолосая, ни темноволосая, ни толстая, ни худая,
но вы ведь можете сказать нам: была ли она шикарной?
— Шикарной? — пораженный вопросом, повторил Жорж.
— Я отвечу,-- сказал Пуаро.-- Она была шикарной. У меня есть мыслишка,
мой друг. Мне кажется, эта леди чрезвычайно хороша в купальном костюме!
Жорж уставился на него.
— В купальном костюме? А при чем здесь купальный костюм?
— Это и есть моя мыслишка. Очаровательная женщина выглядит еще
прелестнее в купальном костюме. Вы не согласны? Смотрите.
Он передал старику страницу, выдранную из "Sketch".
На минуту наступило молчание. Старик слегка, почти незаметно вздрогнул.
— А они неплохо выглядят, эти двое,-- сказал он, возвращая страницу
Пуаро.-- Если бы они даже вовсе ничего не надели, получилось бы то же самое.
— А,-- сказал Пуаро.-- Это все благотворное действие солнца на кожу.
Очень полезно.
Жорж издал какое-то лошадиное ржание и удалился, а Пуаро и Фурнье вышли
на залитую солнцем улицу.
Как и намеревался Пуаро, они завернули в ближайшее бистро, заказали
еду, и маленький бельгиец достал из кармана черную записную книжку. Фурнье
чрезвычайно разгневался на Элизу, хотя Пуаро и убеждал его не сердиться.
— Это естественно, вполне естественно. Полиция — всегда страшит людей
этого класса. Она впутывает их в неприятности. Так повсюду — в каждой
стране — полиция устрашает, отпугивает, ее боятся и избегают...
— И в таких случаях вы достигаете успеха!-- воскликнул Фурнье.--
Частный следователь получает от свидетелей куда больше информации, чем можно
получить официальным путем. Мы можем делать все только официально, под нашим
началом целая система крупных организаций, и все же зачастую мы бессильны...
— Давайте-ка дружно поработаем,-- примирительно улыбаясь, предложил
Пуаро.--Омлет превосходен.
В интервале между омлетом и языком по-нормандски Фурнье полистал черную
книжечку. Переписал кое-что в свой блокнот и взглянул на Пуаро.
— Вы уже прочли все это? Да?
— Нет, только просмотрел. Разрешите? — Он взял книжечку у Фурнье.
Когда перед ними поставили сыр, Пуаро отложил книжку в сторону, и глаза
детективов встретились.
— Там есть вполне определенные записи.
— Пять,-- сказал Пуаро.
— Согласен, пять.
Фурнье прочел из своего блокнота:
"CL 52. А н г л и й с к а я л е д и. Муж.
RT 362. Д о к т о р . Х э р л и — с т р и т.
MR 24. П о д д е л к а д р е в н о с т е й.
XYB 724. П о х и щ е н и е . А н г л.
GR 45. П о п ы т к а у б и й с т в а".
— Великолепно, мой друг,-- сказал Пуаро.-- Наш мозг дружно приближает
нас к чуду! Изо всех записей в книжке эти пять, мне кажется, имеют прямое
отношение к пассажирам самолета. Давайте рассмотрим их по очереди.
— Английская леди. Муж,--сказал Фурнье;- Это может относиться к леди
Хорбари. Она, насколько я понимаю, заядлый игрок. Могла занимать деньги у
Жизели. Слово "муж" может иметь одно из двух значений. Или Жизель надеялась,
что муж уплатит долги своей жены, или же она узнала что-то о леди Хорбари и
решила открыть этот секрет ее мужу.
— Совершенно верно,-- сказал Пуаро.-- Любой из двух вариантов может
подойти. Лично мне больше нравится второй, особенно потому, что я
думаю,--женщиной, посетившей Жизель вечером накануне отъезда, была леди
Хорбари. В характере консьержа, кажется мне, есть черта этакого рыцарства.
То, что он упорствует и настаивает на том, что якобы ничего не помнит о
посетительнице, уже само по себе примечательно. Леди Хорбари необычайно
красива. Больше того, я заметил, как он вздрогнул, когда увидел фото из
"Sketch"! Там она в купальном костюме. Леди Хорбари заходила к Жизели в тот
вечер. Бесспорно!
— Она последовала за ней в Париж из Ле Пине,-- медленно, раздумывая,
сказал Фурнье.-- Похоже, она отчаялась.
— Да, да, полагаю, и это верно.
Фурнье озадаченно посмотрел на Пуаро.
— Но ведь это не сходится с вашими мыслями?
— Мой друг, я же вам говорю,--это то, что я называю "верным ключом,
ведущим не к тому человеку"... Я, так сказать, пока в кромешной тьме. Мой
ключ не может быть ошибочным, а все же...
— Вы не хотели бы мне растолковать, в чем дело? — спросил Фурнье.
— Нет, Фурнье. Я ведь могу ошибиться и рассуждать совершенно
неправильно. А в таком случае невольно уведу от истины и вас. Нет, давайте
будем работать каждый согласно своим собственным предположениям. Однако
продолжим наш разговор... Что там было в черной книжечке?
— RT 362. Доктор. Херли-стрит,-- прочел Фурнье.
— Возможный ключ к доктору Брайанту. Больше ничего, но не надо
пренебрегать и этой малостью.
— MR 24. Подделка древностей,-- прочел Фурнье.-- Неестественно, но,
возможно, окажется ключом к Дюпонам. Сам я с трудом могу в такое поверить.
Мсье Дюпон- археолог с мировым именем. Репутация вне подозрений!
— Что очень облегчает дело для него,-- сказал Пуаро.-- Подумайте, мой
дорогой Фурнье, какой безупречной была репутация, какими возвышенными --
чувства, какой достойной восхищения была жизнь большинства
фальшивомонетчиков — пока они не были раскрыты! Высокая репутация --
первейшая необходимость для шайки жуликов. Интересная мысль. Но возвратимся
к нашему списку.
— XYB 724. Этот номер очень неопределенный. Что могут значить слова:
"Похищение. Англ."
— Да, не очень-то ясно,-- согласился Пуаро.-- Кто похитил? Поверенный?
Стряпчий? Банковский клерк? Кто-то, по всей вероятности имеющий отношение к
коммерческой фирме. Едва ли писатель, дантист или доктор. Мистер Джеймс
Райдер — единственный из пассажиров представитель коммерции. Он мог
похитить деньги, мог взять у Жизели взаймы, чтобы покрыть эту кражу и
избежать наказания. А вот последняя запись — "GF 45. П о п ы т к а у б и й
с т в а" — открывает нам широкое поле действия. Писатель, дантист, доктор,
бизнесмен, стюард, ассистентка парикмахера-любой из них может "GF 45"
Пуаро жестом подозвал официанта и попросил счет.
— Куда теперь, мой друг? — спросил он у Фурнье.
— В сыскную полицию. У них должны быть новости для меня.
— Хорошо. Я пойду с вами. Потом сделаю кое-что по своему плану, а вы,
надеюсь, поможете мне.
В сыскной полиции, пока Фурнье отсутствовал, Пуаро возобновил
знакомство с шефом детективного отдела, с которым встречался и ранее по
поводу одного из своих прежних дел. Мсье Жиль был чрезвычайно вежлив и
приветлив.
— Восхищен тем, что вы заинтересовались этим делом, мсье Пуаро.
— Честное слово, дорогой мсье Жиль, все случилось буквально у меня под
носом. Это же оскорбление, вы согласны? Представляете: Эркюль Пуаро спал в
то время, как совершалось убийство!
Мсье Жиль тактично покачал головой.
— Эти самолеты! В ненастную погоду они так ненадежны. Мне самому
раз-другой пришлось хлебнуть с ними неприятностей...
— Как говорится, будто армия марширует по желудку,-- признался
Пуаро.-- Но как пищеварительный аппарат влияет на мозговые извилины! Когда
на меня нападает mal de mer, я, Эркюль Пуаро, становлюсь существом без серых
клеток, с интеллектом ниже среднего! Прискорбно, но факт! О! А вот и наш
добрый Фурнье. У вас, я вижу, есть новости!
Обычно меланхоличный Фурнье выглядел теперь чрезвычайно возбужденным и
нетерпеливым.
— Да, в самом деле. Грек Зеропулос, торговец древностями, кое-что
рассказал полиции о продаже трубки и дротиков. Это случилось тремя днями
раньше убийства. Я предлагаю, мсье Жиль,-- Фурнье почтительно поклонился
шефу,-- сейчас подробно расспросить этого человека.
— Конечно, пожалуйста,-- позволил Жиль.-- Мсье Пуаро будет
сопровождать вас?
— Если не возражаете,--тотчас вставая, сказал Пуаро.--Это интересно,
весьма интересно.
Салон мсье Зеропулоса, известного торговца-антиквара, находился на
улице Сент-Оноре.
В его магазине, напоминающем скорее музей, чем торговое предприятие,
было много сицилийской утвари из Рагуз, персидских гончарных изделий;
изделия из луристанской бронзы и большой выбор недорогих индусских
драгоценностей, свитки шелков и вышивок из многих стран, большое количество
ничего не стоящих бус и копеечных египетских безделушек теснились на полках.
Это было одно из тех заведений, где можно выложить миллион франков за вещь,
ценою в полмиллиона, или десяток франков за предмет, не стоящий и пяти
сантимов. Постоянную так называемую "финансовую поддержку" заведению
оказывали главным образом американские туристы да хорошо осведомленные
ценители.
Мсье Зеропулос, невысокий, плотного сложения человек с блестящими
черными глазками, изъяснялся живо, многословно, чрезвычайно подробно.
Джентльмены из полиции? О, весьма рад! Может, гости зайдут в его личный
кабинет? Да, он продал трубку и дротики — редкостные вещицы из Южной
Америки...
— Понимаете ли, джентльмены, я продаю всего понемногу! У меня есть и
специализация,-- это Персия. Мсье Дюпон, уважаемый мсье Дюпон может за меня
поручиться! Он всегда приходит взглянуть на мою коллекцию, на мои новые
приобретения, потолковать о подлинности некоторых сомнительных вещей. Что за
человек! Какой ученый! Какой у него глаз! Какое чутье! Но я уклонился от
сути. У меня есть коллекция — коллекция, известная всем знатокам! А еще у
меня есть... Ну, честно говоря, хлам. Заморский хлам, всего понемножку: из
Индии, Японии, с Борнео, с южных широт. Обычно я не называю устойчивой цены
на все это. Если кто-то интересуется, определяю цену, ее сбивают и в конце
концов я получаю чаще всего половину. Но это все равно выгодно. Вещицы я
обычно покупаю у матросов по очень низким ценам.
Мсье Зеропулос остановился, передохнул и продолжал, весьма довольный
вниманием к своей особе и своим обстоятельным рассказом.
— Трубка и дротики довольно долго пролежали у меня — года два,
наверное. Они находились вон на том подносе, вместе с ожерельем из каури,
головным убором краснокожих, парой деревянных идолов и плохонькими
нефритовыми бусами. Никто их не замечал, никто не обращал внимания, а потом
является этот американец и спрашивает, что это такое.
— Американец? — настороженно переспросил Фурнье.
— Ну да, американец, самый настоящий. Не лучший тип американца, просто
один из тех, которые ничего ни о чем толком не знают, а просто могут
позволить себе привезти домой экзотическую вещь. Он такого типа, как те, кто
находит свое счастье в приобретении бус в Египте или покупает нелепых
скарабеев, сделанных в Чехословакии. Ну... Я его очень скоро раскусил,
рассказал ему о древних обычаях некоторых племен, о смертельных ядах,
которые они употребляют. Объяснил, как редко подобные вещи случаются в
продаже. Он спросил цену, я назвал. Это была "американская" цена,
разумеется, не столь высокая, как прежде бывало (увы! у них там сейчас
депрессия...), но все же настоящая цена. Я полагал, он станет торговаться,
но он тут же и уплатил. Я остолбенел. Жаль: мог запросить вдвое больше! Я
отдал ему пакет с трубкой и стрелами, и он ушел. Вот и все. А потом, когда я
прочел в газете о подозрительном убийстве, я ужаснулся! И тотчас сообщил в
полицию! Это мой
...Закладка в соц.сетях
