Жанр: Детектив
Арестант. Мент. Мусорщик.
...ся за поездом
длинный белый шлейф.
- Вор должен сидеть в тюрьме!!!
Ты прав, читатель. И ты, Немезида, права. Конечно, должен...
Стучат колеса, лязгают сцепки, искрится снег, и все ближе горы Уральские,
все ближе. Самоцветные горы, каторжные. Стоит вдоль чугунки тайга.
Потрескивает от лютого мороза. Нет ей конца, нет края...
Обнорского перевели в "Кресты". Для того чтобы автозакам въезжать в СИЗО,
напротив тюремных ворот на Арсенальной набережной стоит светофор. Красный
свет на нем загорается только тогда, когда "Кресты" выпускают из своих стен
автозак или принимают его внутрь.
...Вспыхивает красный, останавливается движение двух транспортных потоков
на набережной, и откатываются в сторону ворота. Выезжает ЗИЛ или ГАЗ с
фургоном без окон. Раньше в народе их называли "Черный ворон". Теперь это
название подзабыли...
Итак, утром открываются тюремные ворота, и глухой, без окон, фургон
выруливает на Арсенальную набережную. Внутри, в тесных зарешеченных боксах,
люди. По-другому - подследственные. Или - спецконтингент. В узеньком
коридорчике между боксов - конвоир. Утром автозак развозит спецконтингент
по потребностям: кого в суд, кого на следственный эксперимент. На обратном
пути он собирает пополнение СИЗО из районных ИВС. Также вспыхивает,
перекрывая движение, светофор. Визжат тормоза машин, отъезжают в сторону
ворота, и "Черный ворон" вкатывается в кирпичный шлюз. Внутренние ворота не
откроют до тех пор, пока не закроют наружные.
Добро пожаловать в ДОПР [ДОПР - дом предварительного заключения. Название
старое, ныне не употребляется].
Первого октября девяносто четвертого года журналист Андрей Обнорский въехал
на территорию ИЗ 45/1 "Кресты" в стальном чреве "Черного ворона". Ворота
закрылись.
- Ну, здорово, дом родной! - заорал дурным голосом кто-то невидимый Андрею
из дальнего бокса.
- Ты поори у меня,- сказал безразлично и беззлобно конвоир. А чего,
действительно, особенного?
Обнорский сидел с закрытыми глазами, прислонившись затылком к холодной
стальной стенке фургона. Мыслей не было никаких.
Среди десяти с лишним тысяч обитателей "Крестов" около двухсот составляли
бывшие сотрудники правоохранительной системы. В основном - менты. Их личные
дела украшает аббревиатура - БС, что и означает - бывший сотрудник.
Хороший он или плохой, жертва обстоятельств или заматеревший преступник,
все же он "свой"... вроде бы "свой". Отношение к БС помягче, чем к прочему
спецконтингенту. Все под Богом ходим, все помним пословицу про суму да про
тюрьму. Жизнь разные курбеты делает: сегодня ты ходишь в операх тюремных,
при ксиве и власти. А завтра? Дашь ты гарантию, что завтра сам не окажешься
здесь?.. Вот то-то. Потому и относятся к БС мягче, лояльней. В тюрьме тоже
есть свои касты, свои аристократы и свои парии.
Обнорского поместили в "красную хату" - камеру, где содержатся вчерашние
сотрудники милиции, завтрашние осужденные. Ах, неправды сколько в этом
"вчерашние", "завтрашние"... Следствие в России идет неспешно. Между
"вчера" и "завтра", между арестом и судом проходят месяцы, иногда годы. Где
"вчера"? Где "завтра"?.. Что между ними?
Есть только миг между прошлым и будущим, поется в популярной песне, именно
он называется жизнь. Вот так, ребята.
Между прошлым и будущим подследственного - "Кресты": камера, бессонница,
допросы, коридоры и галереи. Бесконечные тюремные галереи с одинаковыми
дверями камер, с затянутыми сеткой лестничными маршами. Да прогулочный
дворик... серое небо... И снова бесконечные галереи, галереи, галереи.
Камера. И завтра. И послезавтра. И через месяц. И...
"Есть только миг между прошлым и будущим..."
Женщина-контролер подвела Андрея к двери камеры ‘ 293:
- Лицом к стене.
Он повернулся лицом к неровной, покрашенной в темно-коричневый цвет
стене... И вдруг услышал гортанный голос, напевающий по-арабски! Знакомый
мотив, знакомые слова... Он и сам когда-то напевал эту песню. "Значит,
все-таки прав Никита: я сошел с ума".
Контролерша зазвенела ключами. Скрипнула дверь. Голос стал громче. Андрей
Обнорский стоял на галерее второго этажа старинной питерской тюрьмы и
слушал песню на арабском языке. Конечно же, это бред... Этого просто не
может быть. Он стоял, прижимая к себе казенные манатки: матрац, тощую
подушку, одеяло с пододеяльником и две серые простыни. На застиранной,
остро пахнущей дезинфекцией ткани слабо проглядывали фиолетовые штампы... А
голос все звучал, и жаркий ветер гнал песок над барханами, обжигал сухую
обветренную кожу, забрасывал песчинки в карманы непривычной палестинской
формы.
- Что встал? Заходи!
Ладонь контролерши несильно подтолкнула Обнорского в бок. Он очнулся,
сделал шаг влево и остановился на пороге камеры ‘293. Контролерша еще раз
подтолкнула Андрея кулаком в спину. Он сделал еще два шага и вошел внутрь.
Дверь за спиной захлопнулась. Шесть пар глаз с интересом смотрели на
новенького. Резко оборвалась арабская песня.
- Никак к нам еще одного басурманина прислали? - сказал чей-то голос.
Обнорский стоял у входа в камеру. С обеих сторон, с трехъярусных коек,
уходящих под сводчатый потолок, на него смотрели незнакомые глаза. В первый
момент ему показалось, что их очень много... По тюремным понятиям камера
была полупустой - всего-то шесть человек. Ему казалось - двадцать...
- Прислали еще одного продажного русского полицейского,- негромко сказал
чей-то голос по-арабски.- Дурака и пьяницу.
...Все-таки - бред. Все-таки - галлюцинации... Обнорский молчал.
- А у нас в деревне здороваются, когда в хату входят.
Андрей понял, что обращаются к нему. Неужели галлюцинации бывают такими
достоверными?
- Похоже, новый мусульманин немой, ребята.
- Он такой же мусульманин,- негромко прозвучало по-арабски откуда-то
сверху,- как я еврей, ник уммак [Ругательство по-арабски (аналогично
русскому "...твою мать")].
Андрей поднял глаза кверху... на третьей койке сидел араб. Черные блестящие
глаза на смуглом лице смотрели на него с презрением.
- Здравствуйте,- сказал Обнорский глухо и растерянно.
- О-о, да он говорить умеет.
- Ага... даже по-русски.
- Ну, мусульманин, не стой столбом-то... Присядь, представься народу.
Эту фразу сказал крепкий мужик лет тридцати. Он сидел на нижней койке,
держал в руках какую-то книжонку. Под майкой-тельняшкой бугрились мышцы.
Его лицо показалось Андрею знакомым, но он больше не верил своим ощущениям.
- Присядь... в ногах-то правды нет.
- А... куда садиться? - спросил Обнорский. Сесть действительно было некуда.
- На пол и садись. Бросай шмотки - и на них сверху.
Обнорский положил матрац на чистый пол, сел. Он не был уверен, что
поступает правильно: возможно, это какая-то подколка.
- Ну,- сказал мужик с книжкой.- Ты кто?
- Харит-уль-хаммар [Ослиное дерьмо],- произнес араб из своего поднебесья.
- Я журналист,- сказал Андрей.
- Ну! Значит, ты попал к своим, мы тоже здесь все журналисты. Здесь такой
порядок: журналиста-к журналистам, мента - к ментам.
Обнорский снова промолчал. Он-то еще не знал, что попал в красную хату. А
сюда случайно не попадают, в ментовских камерах сидят только сотрудники
милиции, прокуратуры, суда да иностранцы. Его фраза "я журналист" для
сокамерников казалась откровенной ложью.
- А как тебя зовут-то, коллега? - спросил кто-то.
- Андрей.
- Оч-чень приятно. Всегда рады видеть коллегу-журналиста. Дело же не в
профессии, правда. Главное, чтобы не мент... А то, понимаешь, нам недавно
одного мента по ошибке подсадили
- И что?
- Да ничего. Упал он ночью с верхней шконки. Помер.
Раздался смех. Смеялись все обитатели камеры кроме араба.
Здоровяк в тельняшке вдруг сказал:
- Слушай, Андрей, что-то мне твое лицо знакомо. Где-то я тебя видел.
- Мне тоже кажется, что тебя видел,- ответил Обнорский.
- Никак не вспомню - где...
- Может быть, в...- начал Обнорский, но здоровяк хлопнул себя по лбу и
перебил его:
- Е-о-о! Вспомнил! Я же тебя в ментовке видел...
- Мент? - взорвалась камера.- Мент! Красный!
- Братва, опять красного подсадили! Обнорский почувствовал фальшь в
разноголосице возмущенных реплик. Это напоминало любительский спектакль:
актеры старались, но получалось слабовато. Он почувствовал, что вся камера
внимательно наблюдает за ним, ожидает реакции... Он спокойно сидел на тощем
тюремном матраце, смотрел в "возмущенные" лица.
- Порвать сучару ментовскую!
- Не, сперва попользовать в жопу! Пустить по кругу.
- Я первый. У красных, говорят, попка сладенькая. Ух, разговеюсь...
- Молод ты еще, дядя Гриша, первым. Обнорский сидел, молчал. Постепенно
голоса стали стихать. Реакция "мента" на возмущенный рев "блатных"
определенно не соответствовала ситуации. Сверху на Андрея насмешливо
посматривал араб.
- А чего У вас тут хачик делает? - спросил Обнорский.
- Я попрошу нашу птичку не обижать,- ответил "тельник".- Саид у нас не
хачик, а самый настоящий арабский шейх.
"Тельник" задрал голову к потолку и сказал с какой-то очень знакомой
интонацией:
- Что ты здесь делаешь. Саид?
- Стреляли,- с очень знакомой интонацией ответил араб из-под потолка.
Обнорский неожиданно узнал и эти реплики, и эти интонации. Он весело
рассмеялся.
- Эй, Саид, а почему у тебя седло мокрое? - спросил кто-то.
- Стреляли,- ответил араб. И с невозмутимым выражением на смуглом лице
произнес по-арабски: - Смейтесь, продажные русские полицейские. Смейтесь,
грязные свиньи.
Обнорский ухмыльнулся и негромко сказал по-арабски:
- Зря ты обижаешься на нас, брат. Все мы в руке Аллаха.
В камере мгновенно стало тихо. Араб смотрел на Обнорского сверху темными
расширившимися глазами.
- Кто ты? - спросил он через несколько секунд на родном языке.
- Человек,- ответил Обнорский.
Тюремные стены отсекают человека от свободы, отсекают от жизни. Но вне
тюремных стен жизнь продолжается, и внешний мир может даже и не заметить
исчезновение одного из своих обитателей. В лучшем случае это волнует его
родных... или не волнует никого вовсе.
Арест Обнорского не мог остаться незамеченным хoтя бы по роду его
деятельности. Арест журналиста, тем более известного журналиста... Тем
более пишущего на острые темы... Тем более в политизированной стране... И
пишущая братия, и обыватели раскололись на два лагеря: одни считали, что
Серегин стал жертвой мафиозно-ментовского альянса, другие были убеждены,
что криминальный журналист доигрался в своих контактах с бандитами.
Существовала и третья точка зрения, увязывающая Серегина с деятельностью
КГБ-ФСК. И четвертая, согласно которой именно Серегин организовал покушение
на руоповского подполковника Кудасова. И пятая. И шестая...
Журналисты, пораженные, как и все население страны, вирусом политических
разногласий, уже утратили былую корпоративность. Но на очередном брифинге в
ГУВД, посвященном делу Кудасова, все равно посыпались вопросы о Серегине.
Генерал Локтионов, в душе матеря подчиненных за ретивость, отвечал:
- Да, господа... Серегин? Не так давно мы с вами уже о господине Серегине
разговаривали. Я, если помните, еще тогда, в июне, предупреждал: ваш
коллега ходит по краю. Работа журналиста в столь деликатной области, как
криминал, требует высочайшей ответственности и моральных качеств... Ну,
моральные качества Андрея Викторовича я обсуждать не буду - неэтично. А
касательно ответственности скажу однозначно: не хватило господину Серегину
этого качества. Не хватило. Контакты с преступным миром даром не прошли.
Результат, к сожалению, налицо: ваш коллега арестован в полном соответствии
с законом за нелегальное хранение огнестрельного оружия. Ведется следствие.
Вы можете быть уверены, что в этой истории мы разберемся объективно и
беспристрастно.
- Скажите, пожалуйста,- спросил один из журналистов - тощий, длинный и
очкастый,- скажите, пожалуйста, была ли необходимость сажать Серегина?
"Не было! Конечно, не было. Хранил этот пацанчик пушку? Да и хрен-то с ним!
Пусть бы и дальше себе хранил... Чего шум-то поднимать? Эти журналисты
через одного - уроды. Как пойдут сейчас писать о ментовских провокациях -
только держись!"
- Такая мера пресечения, как взятие под стражу, была применена к Серегину
совершенно обоснованно,- ответил генерал уверенно.- В условиях общей
криминализации общества незаконное хранение оружия представляет особую
опасность. Помните, как там у Чехова? Если в первом акте висит ружье, то в
третьем оно обязательно выстрелит. В отношении Серегина ситуация
осложняется еще и бытовым пьянством. И, возможно, употреблением
наркотических средств... А стрельба, как вы знаете, идет по всему городу.
Последние события это подтвердили еще раз. Руководство ГУВД намерено
провести широкомасштабное наступление на преступность. Здесь наша позиция
обозначена четко... Компромиссов ни с преступниками, ни с их пособниками не
будет.
Генерал говорил долго. Сыпались штампы про разработанный комплекс
общегородских мероприятий, длительность и планомерность вместо
компанейщины, бескомпромиссность, бескомпромиссность, бескомп...
В общем, сделали вывод журналюги, дела у Андрюхи хреновые - посадят. При
таких раскладах обязательно посадят. Бескомпромиссно.
Были такие, кто позлорадствовал. Были, кто искреннее огорчился. Но активных
шагов в поддержку Серегина не сделал никто, кроме его товарищей по
агентству журналистских расследований. Они написали петиции в прокуратуру и
начальнику ГУВД. Они начали нажимать на все доступные им "рычаги"... Все
было бесполезно! Даже в редакции молодежки они не нашли поддержки. А когда
главный редактор, который не забыл финал своего последнего разговора с
Андреем, собственноручно написал на него разгромную отрицательную
характеристику... все стало ясно: официальной помощи от родного коллектива
не будет. Сашка Разгонов негодовал, бегал по кабинетам с петицией.
Рассказывал, что Андрея уже пытались подставить -подбросили ему пакетик с
анашой... Коллеги кивали, сочувствовали, но подписи под петицией ставить не
спешили. "Понимаешь, Сашка,- говорили они,- тут дело-то такое... тонкое.
Главный негласно дал команду не подписывать... Понимаешь, Сашка, я-то лично
"за", но..."
И еще был в Питере один человек, который негодовал по поводу действий
ментов - Говоров Виктор Палыч. Антибиотик. Несправедливость ментовская
привела Палыча в бешенство. Еще бы! Писарчука закрыли, но закрыли... в
красную хату!
- Мудаки! - орал Антибиотик.- Кто же лоха, мужика, к красноперым сажает?
Что ему в хате мусорной нужно?
В гневе Палыч даже хотел кое-кому позвонить... вовремя одумался. После
выстрела в Кудасова он все время ощущал некую "опеку". Нельзя было
исключить даже прослушивание телефонов.
Он не стал никому звонить. Подумал, что все равно достанет писарчука. Не в
"Крестах" - так на зоне...
...Прошел месяц с того дня, как Андрей Обнорский перешагнул порог красной
хаты. Всего один месяц. Много это или мало? Абсурдный вопрос, изначально не
имеющий ответа... Время в тюрьме течет для каждого в своем режиме, но любой
зэк посидевший скажет вам: оно течет по-другому. Не так, как на воле. А для
натуры деятельной, кипучей ритм тюремной жизни, тягостный и однообразный,
вообще противопоказан... Нередко случается так, что именно энергичные люди
ломаются быстрее других. Становится сиделец задумчив не в меру, впадает в
депрессию. А в один из вечеров вдруг - о! - повеселел. Глаза прояснились,
тоска в них исчезла. Ну, думают сокамерники, вроде отошел. И находят его
утречком на пропитанном кровью матраце с намертво зажатым в руке стальным
супинатором или отточенной алюминиевой ложкой.
...Отмучился! Сам себе амнистию подписал. Теперь ни вертухаи, ни следак, ни
суд народный над ним не властны...
Андрей Обнорский сидел легко. Да-да! И вовсе не потому, что красные хаты
находятся на привилегированном положении... нет! Просто он находился как бы
в ином измерении. Он находился ВНЕ этой жизни. Рядом с ней, но ВНЕ ее...
Мудрено и невнятно? Пожалуй, но понятнее авторы объяснить не берутся.
Андрею уже стукнул тридцать один год. Или всего тридцать один. Но жизненный
опыт за плечами накопился немалый. Человек, который успел повоевать,
который встречался со смертью и чужой, и своей, опыта набирается быстро.
Вот ведь парадокс-то: ЖИЗНЕННЫЙ опыт приходит через знакомство со СМЕРТЬЮ.
Он многое уже повидал, он уже потерял многих друзей. Жестокость и
несправедливость мира научили его бороться. Он, в конце концов, занимался
спортом. И это тоже научило его выдержке, терпению, мужеству... Андрей умел
настраиваться на борьбу и давить в себе эмоции. Но здесь, в тюрьме, все
было по-другому. Здесь как бы менялась полярность многих понятий, наиболее
приспособленным к несвободе оказывался тот, кто примитивнее, кто
эмоционально тупее. Ну что ж... все верно: бык в хлеву не ропщет, ему
хорошо. Ему легко. Безвольному, покорному, тупому всегда легче.
А человеку с железной волей? Со страстной жаждой свободы?
- Э-э, парнишка! Ты не сюда забрел. Здесь вагон для некурящих. А свою жажду
свободы засунь себе в задницу. Говорят, помогает от геморроя.
Никакая воля не спасет от депрессии. И тогда появляется супинатор или
заточенная ложка.
Обнорский сидел легко. Жизнь как бы текла мимо. Он наблюдал ее со стороны.
Почти спокойно и безмятежно. События свистели мимо. Одиннадцатого октября
всю страну всколыхнул "черный вторник" - бешеный скачок курса доллара.
Часть сидельцев в "Крестах" на это никак не отреагировала - они не только
доллара в руках никогда не держали, а и рублей-то наскребали на бутылку
паленой водки едва-едва. Другие лихорадочно что-то подсчитывали на
бумаге... В камере ‘293 вместе с Обнорским сидел майор из ОБЭП.
Инкриминировали ему взятки. Майор упорно все отрицал. И перед следствием, и
в камере, а денег на обысках у него не изъяли. Когда по радио сообщили про
"черный вторник", обэповец схватил листок бумаги и стал быстро что-то
подсчитывать. Толстые губы шевелились, на лбу заблестел пот. Он закончил
свои подсчеты и растерянно уставился на столбик цифири. Видно, и сам себе
не поверил... Мотнул рыжей головой и повторил выкладки. Обэповские глазенки
горели.
- Эй, Чубайс, сходится? - спросил майора Обнорский.
- А? - рассеянно отозвался тот. Обычно на "Чубайса" он не откликался.-А?..
Да, сходится... Во, бля! Да за такие бабки можно и посидеть!
Камера грохнула смехом.
- Так ты же не берешь! - сквозь смех выдавил молодой литер-гаишник.- У тебя
даже матери на лекарства денег нет! Нищий ты наш.
Майор растерянно улыбнулся и мечтательно уставился в листок бумаги... На
следующий день курс доллара вернулся на прежний уровень, Чубайс потускнел.
Потом подрался с гаишником, который начал его подкалывать. Пришлось
разнимать -озлобленные многомесячным заточением люди заводятся мгновенно, и
результатом пустякового конфликта запросто становятся увечья и убийства...
А в камере, видно, кто-то постукивал - после того эпизода обэповца стали
интенсивно таскать на допросы. Он стал хмур и замкнут, но по-прежнему шел в
несознанку.
Обнорский наблюдал все это как будто со стороны. Он подолгу разговаривал с
Саидом. Иногда они вместе пели арабские песни. Студент влетел на
изнасиловании. Сам он уверял, что трахался с русской женщиной по согласию и
за деньги. Как уж там было на самом деле - кто разберет? Только народный
суд. По-русски араб говорил очень худо и Андрею обрадовался как родному...
Ему в тюрьме приходилось тяжелее многих. До этого он успел посидеть в
другой камере. Там его называли арабским скакуном и ездили верхом на
парашу. Особенно любил кататься на худеньком, как подросток, арабе
стокилограммовый омоновец Витя...
- Там, Андрей, было совсем плохо,- говорил негромко Саид Обнорскому.-Здесь
хорошо. Только иногда "дискотеку" устраивают - петь заставляют. И всегда
отвечать "Стреляли". Видит Аллах, ты мой брат, Андрей.
...Шли дни. Обнорскому было легко. Он находился в странном, несуществующем
мире. Он больше не ощущал себя под стеклянным колпаком. Парадокс, но именно
в тюрьме он вдруг почувствовал себя свободным. Хотя... и это тоже обман.
Очередная иллюзия.
Семнадцатого октября было ему как-то неуютно. Все вроде бы шло как всегда.
Те же разговоры, привычные уже звуки и запахи тюрьмы, игра в самодельные
нарды. Но что-то все-таки было не так. Он пытался понять - что?.. И не мог.
А беспокойство не проходило.
- Э-э, Андрей,- позвал Саид,- твой ход. Ты что сегодня такой вялый?
- Голова болит,- соврал Обнорский. Его не покидало ощущение, что он
находится где-то в другом месте, среди большого количества людей. Кажется,
на вокзале... Он бросил "кости", сделанные из хлеба. Ход оказался
неудачным... Да, точно на вокзале. В автоматической камере хранения.
- Эту партию ты проиграл, брат,- важно сказал Саид.
- Кажется, да. Кажется, я проиграл,- ответил Обнорский. Он набрал код
ячейки. Замок щелкнул Внутри лежал "дипломат".
- Не трогай его! - выкрикнул Крестовский сиделец кому-то... Возможно -себе.
Саид посмотрел на него непонимающими влажными восточными глазами. Остальные
тоже повернули головы... Человек в камере хранения не слышал Обнорского. Он
взял "дипломат"...
Вечером по радио сообщили о смерти корреспондента "Московского комсомольца"
Дмитрия Холодова.
Иллюзия. Все обман и иллюзия. Самодельные "кости" для игры в нарды выглядят
металлическими... они сделаны яз хлебного мякиша! ТЫ ПОНЯЛ? Они сделаны из
хлебного мякиша!
Прошел месяц, как Обнорский поселился в "Крестах". За все это время
следователь приходил к нему всего один раз. Андрея отвели в следственную
камеру.
- Ну, Обнорский, как сидится? - спросил следак.
- Спасибо, хорошо... Вот только вас с майором Чайковским сильно не хватает.
- Я, как видите, пришел. А майору здесь, собственно, и делать нечего.
- Как знать,- ответил Андрей.- Может быть, здесь ему самое место.
Следак посмотрел с прищуром, выпустил струйку дыма.
- Хорошо, передам Виктору Федоровичу,- сказал он, доставая бланк
протокола.- Давайте приступим к делу. Чтобы не тянуть резину, объясняю
ситуацию сразу. Это (следак положил на стол лист бумаги) протокол обыска.
Это (еще два листка) протоколы допросов ваших соседей - понятых. Они
категорически отрицают возможность того, что пистолет вам подбросили
оперативники. Понятно?
- Чего же не понять?
- Оч хорошо! А вот это (еще несколько бумаг легли на стол) заключения
экспертиз. На поставленный вопрос: является ли предъявленный предмет
огнестрельным оружием? - эксперт дает ответ: да является. На поставленный
вопрос: являются ли предметы, внешне похожие на патроны, боеприпасами? -
эксперт дает ответ: да, являются. На третий вопрос: имеются ли на
представленных предметах отпечатки папиллярных линий и, если имеются, кому
они принадлежат? -эксперт дает ответ: на стволе пистолета "люгер", он же
"парабеллум", имеются... так... тыр-пыр... методом сравнительного
исследования... тыр-пыр... ага! Вот... принадлежат Обнорскому Андрею
Викторовичу. Ну, гражданин Обнорский?
- Что - ну? - спросил Андрей.
- Болт гну,- бросил следак.- Неужели непонятно? Пушка твоя. Это даже самый
долбанутый судья примет. Дело твое я могу прямо сейчас оформлять. Здесь все
предельно ясно.
- Оформляй,- Андрей закурил, посмотрел на следака спокойным взглядом.
- Как два пальца. Но ты сам-то отдаешь себе отчет, что получишь по полной
программе? Верхний предел - пятерочка, но ты, Обнорский, получишь треху.
- Я давно все понял.
- Ни хера ты не понял.
- Это вы, гражданин следователь, не поняли ничего. И, наверно, не поймете.
Мою судьбу за меня решили. И если не этот пистолет, значит, будет
что-нибудь другое. Вплоть до убийства, изнасилования, вымогательства...
Следак затушил сигарету и негромко сказал:
- Слушай, ну чего ты выгребываешься? Ты же нормальный мужик. Я твою
биографию знаю: офицер. Воевал. Награжден. Ну, вляпался сейчас в дерьмо...
Так вылезай. Начнешь сотрудничать со следствием - получишь по минимуму. Тем
более что ствол чистый. И региональная пулегильзотека, и центральная дали
отрицательные ответы. Hу Андрей Викторыч, откуда "люгер"? Это в твоих же
интересах.
- Забыл.
Следователь помолчал, потом сказал:
- Как хочешь... Но учти: характеристика на тебя из редакции пришла
отрицательная. Есть информация о бытовом пьянстве, вспыльчивости. На
контакт со следствием ты не идешь... Статья предусматривает до пяти. Треху
ты получишь.
Протокол Андрей подписал не читая.
За месяц у Сергея Березова отросла бороденка. Впервые он заметил у себя
седые волосы. За этот месяц Серега вообще здорово изменился. И внешне, и
внутренне... Относительно того, кто стоял за выстрелами в него, он
нисколько не сомневался - Палыч. Палыч - это серьезно, серьезней некуда.
Как жить дальше, Береза не знал. Первые дни своего сидения на
конспиративной хате он об этом не думал - пил, заглушая страх. Потом водка
кончилась... А страх остался. Береза мучился от неизвестности, от
бессонницы. Несколько раз порывался позвонить Бабуину, чтобы попытаться
через него урегулировать вопрос с Палычем. На свое счастье так и не
позвонил - именно людям Бабуина было поручено найти Березу и "закрыть
вопрос". Окончательно закрыть. Они искали Серегу, но не нашли... Зато нашли
проститутку, у которой Береза снимал стресс, после того как подложил ствол
Обнорскому. Это было не трудно - о том, что Серега частенько бывает у
Ольги-Цацы, знали многие. С Цацей серьезно поговорили...
Березов совершенно не представлял, что он будет делать дальше. Всю жизнь в
съемной хате не просидишь. Высунешься - убьют. Уехать? Уехать... А куда?
Куда сунешься без денег и без связей. Все его корни были здесь. Точки,
которые Береза доил, тоже здесь. Кореша здесь, авторитет, честно
заработанный, опять же -здесь... На новом месте придется все начинать с
нуля... Нет, нереально!
Фактически он оказался в тупике, единственный выход из которого перекрывали
убийцы Антибиотика... Даже если свалить в другой город, прибиться к другой
группировке рядовым быком, придется объяснять, почему сорвался из Питера. А
братва захочет проверить. И снова все замкнется на Антибиотика.
Сорваться за границу? Загранпаспо
...Закладка в соц.сетях
