Жанр: Детектив
Тень
...ебимый пырей,
она приятно разнообразила монотонность будней, давала выход частице
авантюризма, которая заключена в каждом из нас. Время от времени
начальство выходило из терпения, тогда сестра-хозяйка отбирала спрятанную
под какой-нибудь тумбочкой веревку, но уже через час находилась другая —
и все продолжалось по-старому. Руководство отделения меняло время приема
передач, подстраиваясь под посетителей, но ничто не помогало. Посетители
родильного отделения никак не могли обойтись без дыры в дощатом заборе со
стороны тихого переулка, откуда до ворот почти километр кружного пути, им
просто было необходимо привязывать пакеты со снедью к веревочке,
спущенной из окна второго этажа, и напряженно следить, как они взмывают
вверх, раскачиваясь из стороны в сторону. И, воровато озираясь,
перекрикиваться отрывистыми фразами, пока не шуганет их кто-нибудь из
персонала. Переговоры через окно и фокусы с веревочкой престижу больницы
не вредили, так как корпус находился в глубине сада, вдали от людских
глаз, а вот лазание через дыру в заборе удивляло, конечно, прохожих, и
поэтому главврач, вызвав бригадира столяров, приказал ему заделать щель
наглухо. В сотый раз занимаясь этим делом, бригадир решил: чем попусту
переводить гвозди, лучше смастерить красивую калитку. Обе стороны были
удовлетворены, а главврач как-то раз даже прихвастнул: мол, калитка его
изобретение, и как это больница могла столько лет без нее существовать!
Среди посетителей были разные люди, со своими семейными проблемами,
из разговоров можно было понять, что ожидаемое пополнение семьи и
связанные с этим неизбежные хлопоты радуют далеко не всех. Но некоторые
изнывали от нетерпения — так им хотелось поскорее лицезреть своих
наследников.
Самым нетерпеливым был один морской офицер, лет ему было, пожалуй,
под пятьдесят. Весь седой, но стройный, подтянутый, с пружинистой
походкой, он появлялся с точностью Кремлевских курантов дважды на день,
всегда в парадной форме, с кортиком на бедре. На его суровом лице было
написано сознание огромной ответственности.
Всеобщий интерес к
адмиралу
— кличка прилипла к нему сразу —
вызвал интерес и к личности его супруги, и вскоре все уже знали что она
намного моложе своего мужа, любит его и ждет первенца.
Благодаря пунктуальности
адмирала
понапрасну дежурить у окон не
приходилось, и его встречала уйма любопытных взглядов.
Первой в щель обычно просовывалась голова его шофера — молоденького,
простодушного матросика с повадками деревенского хитреца.
— Деушки, а деушки, позовите, пожалуйста... — просил он, возводя
по-детски наивные глаза к заветному окну.
— Девушек сюда не кладут, Вася, — отвечали ему со сдержанным
смешком.
— Знаю, — кивал он, краснея. — Спустите веревочку.
Зорко поглядывая вокруг, он привязывал к веревке один увесистый
пакет, потом второй и, пока драгоценный груз втаскивали в окно,
докладывал о содержимом:
— Ананасовый компот. Из Мексики. Очень вкусный.
— Ты-то сам пробовал? — спрашивали сверху, но он пропускал насмешку
мимо ушей.
— Мы с Геннадием Павловичем одну банку открыли. Вкусно.
Доставленной за все это время снеди хватило бы, пожалуй, чтобы без
малого два месяца кормить экипаж небольшого крейсера. Ни роженицы, ни
санитарки — никто уже воду не пил, жена моряка одаривала всех банками с
соком и компотом. Но все равно еще оставалось, и она слезно умоляла
санитарок забирать гостинцы домой.
— Скажи, Вася, своему Геннадию Павловичу, что его Ирочка не верблюд.
Не надо столько приносить.
— Соки пить треба. Это ж витамины, — степенно отвечал Вася.
Ирочка по состоянию здоровья в операции
Витамин
не участвовала, но
когда появлялся
адмирал
, удержать ее в постели было невозможно. Более
десяти лет совместной жизни не притушили ее восторженного, романтического
чувства — любви школьницы.
Геннадий Павлович о том только и думал, как отвезти будущего ребенка
домой, куда его уложить, чем укутать, но, увы, единственным его
советчиком в этих вопросах был Вася. И они тщательно готовились: покупали
пеленки, мишек, погремушки и еще всякую всячину из
Детского мира
.
Подобно всем энтузиастам, они жаждали общественного признания и не раз
являлись с покупками в больницу — продемонстрировать плоды своих усилий.
Ирочка лежала в постели пунцовая от смущения, но видно было, что усердие
мужа доставляет ей радость, да она это и не скрывала.
Как только у калитки показывалась ослепительная фигура Геннадия
Павловича, соседки помогали Ирочке подняться с постели.
— Я все время хочу увидеть тебя во сне, но у меня ничего не
получается, — повторяла она его слова.
— Это потому, что мы близко друг от друга живем... Но скоро ты
увидишь меня во сне.
— Ты куда-нибудь уезжаешь?
— В Мурманск. На четыре дня. Я дам телеграмму, пусть мама прилетит.
— Не надо. За четыре дня ничего не случится.
— А вдруг?
— Ты мне ничем не сможешь помочь, ты же не акушерка.
— Буду писать длинные письма.
— Но я их получу только после твоего возвращения.
— А телеграммы?
— Пожалуйста, не надо! Терпеть не могу телеграмм.
— Ложись в постель, тебе нельзя долго стоять на ногах.
— Еще немножко.
— А если я вернусь, а тебя в этой палате уже не будет?
— Тогда я буду чуть-чуть подальше. Следующее окно. Но лучше сперва
позвони в ординаторскую.
— Если я опоздаю, ты не волнуйся. Знаешь, самолет... Нелетная
погода, и торчи в каком-нибудь аэропорту. Я все-таки дам знать маме.
— Не надо. Я не буду волноваться. До встречи, целую!
— Два раза!
— Ладно. Два раза.
Трогательные разговоры.
Однажды, когда Вася в очередной раз приволок
адмиральские
свертки
с провизией, соседка по палате пошутила: мол, может, Вася и ребенка
Ирочке вместо начальника сделал? Долго потом никто с этой женщиной не
разговаривал, да и сама она ходила сконфуженная.
Через три дня в Мурманск полетела телеграмма с известием, что у
Ирочки родился сын. Ответ был такой длины, что его подклеивали на
нескольких бланках. Если бы Геннадий Павлович одержал победу в большом
морском сражении, вряд ли бы он радовался больше. Сын был его Гангутом.
Под утро ветер с радостным воем отодрал от крыши кусок черепицы. Всю
ночь напролет бесновался, пытаясь зацепиться за что-нибудь своими
когтями, но крыша благодаря почти что отвесному скату не поддавалась, и
вот наконец-то ему посчастливилось, и он с громыханьем погнал свой трофей
по черепичным ребрам, чтобы шмякнуть его о бетонную плиту тротуара.
Зайга встала, не включая свет. В одной ночной рубашке она стояла у
окна, вглядываясь в слабеющую тьму. На фоне неба скорее угадывались, чем
виднелись раскачиваемые ветром верхушки сосен. Ночь прошла, она ни на миг
не сомкнула глаз.
Ей привиделся рассвет у моря, накатывающие на берег громадные
белопенные валы.
И снова — он. Сгинь, Райво Камбернаус, проклятый! Хочешь, на колени
перед тобой стану, только оставь меня! Сгинь! Я давно все забыла! Ты мне
ничего не должен! Прошу тебя, уйди! Прочь, прочь!
Она вдруг что-то вспомнила и спустилась в гостиную. Странно, в
камине под пеплом еще тлели два уголька, как настороженные глаза
притаившегося зверя.
Ощупью Зайга добралась до выключателя, и люстра вспыхнула белым
ослепительным светом.
Она выдвинула средний ящик буфета, где хранилось столовое серебро
старой Кугуры и тупоконечные нержавеющие английские ножи с черенками из
слоновой кости, нашарила в глубине и достала крупноформатный конверт.
Она выкладывала из конверта записки, фотографии, газетные вырезки,
рассматривала их, комкала и бросала на тлеющие уголья. Год любви с Райво.
Нацарапанные наспех записки, которые он оставлял у дежурной по общежитию,
когда переносилось свидание; несколько писем Зайге, адресованных в
колхоз, куда ее посылали на уборку урожая, или в родной городишко, откуда
она под любым предлогом мчалась назад, в Ригу; газетные вырезки разного
формата — она собирала все, что писали о Райво и его команде;
любительские и профессиональные фотографии, сделанные во время
соревнований и после.
Бумага не хотела загораться, и ее пришлось поджечь спичкой.
Все растаяло в дыму быстро и бесследно.
Зайга поднялась к себе в спальню и мгновенно уснула.
Глава седьмая
После полудня Виктора Вазова-Войского в закрытом фургоне доставили в
следственный изолятор. Успели отвезти и в баню, где он встретил
Хулиганчика, который с видимым удовольствием тер себе живот горстью
мелкой древесной стружки. Его вместе с остальными сокамерниками привели
сюда заблаговременно, а Виктора и еще двоих поторапливали — всех
надлежало помыть и остричь до того, как послезавтра их определят на
жительство более продолжительное.
Хулиганчика жалели все, потому что никто, в том числе и он сам, не
понимал, как ему удается снова и снова попадать за решетку. Тюремные
стены видели и просто хулиганов, и настоящих башибузуков, но среди них,
пожалуй, не было ни одного, кто сидел бы за хулиганство шестой раз
подряд. К тому же этот несчастный по натуре своей был самым что ни на
есть сонным флегматиком.
— В последний раз, когда выходил на волю, решил поставить
окончательную точку, — едва не плача, рассказывал он Виктору. — А вишь,
опять я тут. Как бы не пришили мне особо опасного, еще сошлют туда, где
сам полярный медведь ежится. Что я отсиживал по малолетству, то не в
счет, когда по амнистии выпустили, вроде бы тоже не должны засчитывать, а
если засчитают? Тут из меня сделают рецидивиста. Доктор предупреждал,
помнишь, который за взятку сидел: не смей ни капли. И я что, сухой ходил,
покамест у дядьки на юбилее не уговорили лизнуть шампанского. Уважение
сделать. И готов! Наклюкался под завязку, кто-то что-то не так мне
сказанул, против нутра, ну я и мазнул ему по фасаду. Это был как бы
запев. А дальше пошло-поехало. Родня-то ничего, так ведь я в соседней
хате выставил окошко, а хозяина спустил, значит, с лестницы. У того
перелом ноги. Теперь в обвинительном заключении будут фигурять телесные
повреждения. И вот опять сижу, сам не знаю за что!
— Не пищи ты!
— Проверяли на психа, думал, найдут, ан нет — здоровый!
— Тебя тут знают, приставят к художнику стенгазету оформлять. —
Виктор пытался успокоить Хулиганчика, но дружок был чрезмерно озабочен
статьей о рецидивизме и, о чем бы ни заходила речь, все возвращался к
ней.
— Может, попросить, чтоб адвокат достал характеристику с отсидки? За
все годы у меня ни одного нарушения режима. А драк или чего такого и в
помине не было. Как думаешь, суд учтет? К примеру, ты и счет потерял,
сколько просидел в карцере за то, что одеколон пользовал, ну, там в
картишки, или Юрка Зуб... У Юрки сплошь нарушения, а у меня ни одного.
Даже замечаний — ни-ни. А за тобой опять хаты?
— Фармазон.
— Ну ты и тип! Такие, как ты, никогда не наживут особо опасного. В
один заход тыщу хат заделаешь и в придачу тыщу старух облапошишь, а
рецидивиста тебе не пришьют. А я поставил кому-то банку — не иначе он сам
меня и завел, не может быть, чтоб я с крючка сорвался — двинул, значит,
ему по вывеске, и теперь мне особо опасного запросто пришить могут! Не
думай, я не завидую, только разве это справедливо?
Помывшись, они встали в очередь к парикмахеру, который, щелкая
машинкой, стриг всех, как говорится, под одну гребенку. Вряд ли он знал
другую прическу, только наголо, да кое-где оставлял по клочку волос, —
машинка была тупая и стригла неровно.
Хулиганчику очень хотелось облегчить душу; кроме Виктора, знакомых у
него не было, ему единственному можно было довериться, в надежде что тебя
поймут и не будут потом над тобой издеваться.
— Мамаша мне даже невесту подыскала, ничего бабонька, вполне. У
дядьки дом, у тетки дом, наши все неподалеку там, когда строились, друг
другу помогали. Нет, это рыло чего-нибудь поперек нутра мне сказануло,
иначе стал бы я его с лестницы кидать?
— Если бы ты у меня в доме окна повыбивал, я бы тоже тебя хвалить не
стал.
— Ничего, маманя раздобудет хорошего адвоката, он-то отведет от меня
эту статью, про особо опасного. Как думаешь?
В другой ситуации Виктор не стал бы водиться с Хулиганчиком: его
ограниченность была под стать допущенным им нарушениям закона, однако
здесь, в карантине, не было выбора, к тому же вдвоем они представляли
определенную силу.
Вернувшись из бани, они скатали матрац на нарах, соседних с
Хулиганчиком, и кинули на длинный, через всю камеру, стол. Чтобы
освободить Виктору место.
Хозяин матраца хотел было возразить, но Хулиганчик посмотрел на него
белым оком и буркнул под нос:
— Ничё, там тебе лучше.
На этом инцидент был исчерпан, поскольку их было двое, а здесь
каждый стоял только за себя. Остальные двадцать девять обитателей камеры
при словах
там тебе лучше
разразились хохотом — единственное свободное
место было возле параши, в эпицентре отвратительной вони.
Вдвоем плотно поужинали и легли спать.
— Ты хоть бы кого из наших на воле видал? — уже засыпая, спросил
вечный хулиган. — Одного видал, и то через окно троллейбуса... Жуть!
Сходить некуда, покалякать не с кем. Старые кореши ощенились и усохли, те
воблы, с которыми я водился, повыходили замуж и слиняли куда-то. А новых
пока раздобудешь... Пофилонил бы месяц-другой, тогда может быть. Да и
то... Я вот что скажу: у непьющего шансов мало. Не любят непьющих. Никто
не любит.
— Да видел я кое-кого, встречал...
— Да уж... А я говорю, мало. Если и объявится кто, в сторонке
держится, боится, чтоб не втянули.
Хулиганчик уснул крепким здоровым сном, лишь изредка переворачивая с
боку на бок мощное туловище.
При хилом свете ночника время от времени то там то сям всхрапывали,
бормотали во сне слова, обрывки фраз.
Наверное, упекут. Наверняка посадят. Южане дружно указывают на меня,
сторож со стройплощадки тоже... Полный засыпон. Даука только не может
понять, куда девались деньги... Ничего, умрет в неведении. От этого
фрукта жалости не жди. Только на потерпевшего затмение нашло: может, тот,
а может, не тот, не ручается. Шофер такси тоже колебался, его, наверно,
сбил с панталыку тот похожий на меня тип, который маялся в коридоре. А
сторож чуть ему пальцем глаз не проткнул:
Он! Он! Етот!
Признаться? Все
равно ведь не поможет, четвертая судимость, все равно припаяют на все
деньги, без остатка. Хорошо еще, что часть первая сто сорок второй больше
чем на два года не тянет. Но уж два обеспечены с гарантией. Самое
удивительное: как они меня нашли? Белла? Со злобы за то барахло? Нет,
Белла вряд ли. Даже если бы захотела, не выдала бы. Об этом заходе она
ничего не знала. Никто ничего не знал, Дауке просто повезло, вслепую меня
нащупал. Как свинья рылом!
Он хотел заснуть, ворочался, пытался лечь поудобнее, но полудрема,
вначале притомившая его, улетучилась напрочь.
В ожидании сна он сосчитал до тысячи и обратно, начал гадать,
сколько времени пройдет до суда и куда отправят. Лучше бы туда, где сидел
в последний раз; впрочем, свои везде найдутся, устроят на теплое
местечко, чтоб не пришлось давать проценты плана и потеть, как фрайеру.
Он сосчитал на пальцах, через какое время ждать передачу от Марии, —
передачи тут принимали в определенные дни, — и опять мысленно вернулся к
тому человеку, в коридоре. Когда его, Виктора, выводили из кабинета
Дауки, он лишь взглянул на этого человека и будто в зеркало посмотрелся.
Сходство было поразительное. Будь они в одинаковой одежде, их, пожалуй,
никто бы не отличил. Странный каприз природы, ухмыльнулся он и вдруг
подскочил, будто его ударило током. Даже стукнулся лбом в поперечину,
державшую верхнюю койку. Черт! Он вспомнил нечаянно оброненную отцом
фразу, на которую когда-то не обратил внимания.
Виктор встал и, как был, в нижнем белье, заходил по камере вокруг
стола. Его шаги, видимо, мешали спать, кто-то вроде собирался что-то
сказать, но, узнав в нем приятеля Хули-бедолаги, счел за благо
притвориться спящим.
— Идиот! — возмущенно кричала Белла. — Только этого мне не хватало:
измазаться твоей кровью!
— Дай же мне в конце концов кусок ваты или марли!
— Стой на месте, не лапай! И без того весь пол замызган. Что я
теперь скажу Вадиму Петровичу? Я-то хлопотала, чтоб устроить тебя на
приличную работу... Стой на месте и придержи вату, пока разыщу, чем
завязать... Ты думаешь, это было легко?
— В постели все трудно. Я тебе верю. Клянусь, верю.
— Как тебе не стыдно!
— А ты думаешь, у меня глаз нет? Я не так глуп, как хотела бы ты и
твоя сестра.
— Не по вкусу, скатертью дорожка!
Кровь из раны текла за шиворот, налипала в волосах, просачивалась
через ткань спортивной куртки.
Наверно, когда падал, ударился о подножку грузовика, подумал Виктор
и попробовал припомнить, где стоял он, а где Свамст. Вначале оба они
сидели в кабине, Свамст завел мотор и, не отпуская сцепления, принялся
крутить баранку, чтоб легче было выехать со двора.
— Сколько? — спросил Свамст.
— Нисколько, — ответил Виктор.
Свамст не поверил, решил, что Виктор шутит, он-то видел, как старуха
мяла в руках трешку и как всунула ее в карман Викторовой куртки. Этот
жест, похоже, освободил старушку от нервного напряжения, она, казалось,
выполнила свой постыдный долг, ее сухая сгорбленная фигурка даже будто
распрямилась.
— Не трепись, давай сюда!
— Говорю, нету!
Странно, что Свамст все еще не верил, но тут щеки его побагровели и
стали одного цвета с
Жигулями
, на которых он ездил на работу, хотя
дровяной склад был в десяти минутах ходьбы от его дома. Такой ухоженной
машины Виктор в жизни не видывал. В автомагазине она наверняка выглядела
хуже — там вряд ли кто изо дня в день полировал ее польским и югославским
бальзамами. А для Свамста это было первым делом, и гори все синим
пламенем: сверхсрочная работа, грузовик возле склада, груженный дровами и
мешками с угольным брикетом, Свамст всегда найдет время обойти вокруг
своей машины и, поругивая цены на бензин, чистой мягкой тряпочкой
потереть забрызганные грязью места.
— Он наш лучший шофер, я поставлю тебя к нему, — сказал Вадим
Петрович, принимая Виктора на работу. — Силища у него что у быка, и
работать любит. Он не отсиживается в кабине, как другие, помогает
разгружать. Вдвоем вы сделаете большие деньги.
О том, что из этих денег сотню в месяц надо отсчитывать Вадиму
Петровичу, сказал ему Свамст.
— Все платят, — добавил он. — Другие — меньше. С нас сдирают, но
зато у нас нет простоев и всегда самый лучший товар. Сам увидишь, это
окупается... И еще вот что: хоть я и не сидел, водить себя за нос никому
не позволю! — Свамст выключил мотор и зверски глянул на Виктора.
Нет, такому говорить правду бессмысленно: не поймет.
А правда была простая: старушка, видно, перебивалась на крохотную
пенсию, она прямо-таки дышала на ладан и это уже не поправишь. Бедностью
веяло от изношенной скатерки, недопитой бутылки пахты и комочка творога
за окном; о бедности кричало древнее пальто в прихожей и старые обои, под
которыми определенно наклеены еще довоенные газеты. Виктор сложил
несколько охапок на полу у плиты — остальные дрова вместе с брикетами они
со Свамстом перетаскали в подвал — и вспомнил, как однажды он равнодушно
прошел мимо такой вот старушки; она сидела на нижней ступеньке рядом с
вязанкой дров и плакала от бессилья. Может быть, сейчас он впервые в
жизни осознал, что и сам когда-нибудь будет старым, больным и немощным.
Виктор сунул руку в карман и вернул трешку, сказав:
— Нет, хозяйка, мы не берем...
Круто повернулся и выскочил наружу, чтобы не слышать, как она
рассыпается в благодарностях, ведь это только подчеркнуло бы тупость его
поступка. Ей-богу, тупость! Мы не берем! А если Вадиму Петровичу надо!
Свамст обежал вокруг кабины, рванул Виктора на себя.
— Ах ты, каторжник проклятый!
— Брось паясничать. — Виктор не успел еще сообразить, что
происходит, а Свамст уже лез к нему в карман за деньгами.
— Свои кровные, заработанные, зубами вырву, понял!
Виктор хотел ударить снизу, в подбородок, но промахнулся. Свамст в
ответ жахнул его как кувалдой. Еще он помнил: лежит плашмя на мостовой, а
Свамст, склонившись над ним, проверяет внутренние карманы куртки. Ничего
не нашел, плюнул с досады и уехал.
— Белла... Послушай, Белла... У меня в жизни сплошной перекос... Да
и у тебя ничего путного... Давай попробуем вместе, а? Но не здесь. Здесь
у нас толку не будет...
— Убирайся! Я ему такую работу достала!
— На дорогу дашь?
— Еще чего!
— Белла...
— Не пытайся выставлять мне счет, не то уже этой ночью будешь петь
Над головою небо голубое
...
Это было расставание, больше они не виделись.
Чтобы попасть в ресторан поезда дальнего следования, надо было
пробираться бочком через вагоны, где в проходах заспанные пассажиры в
пижамах и с полотенцами через плечо дожидались своей очереди в туалет,
открывать и закрывать двери тамбуров и балансировать на шатких
платформах, под которыми лязгали буфера сцепления.
В одном из купе, коротая время, играли в подкидного. Он постоял,
понаблюдал оценивающе за игроками, благо профессионалы никогда не
приглашают с ходу сыграть в
петушки
или преферанс. Старички выглядели
довольно серо, но это еще ни о чем не говорило. У него в кармане
завалялась сотня с лишком, остаток от продажи шмоток Беллы. Для начала
вполне хватило бы.
В ресторане сидел как на иголках, боясь опоздать, вдруг вместо него
пригласят другого. Он уже считал, что его место там, хотя никто его в
компанию не звал. Игрока по силе эмоций можно сравнить только с ревнивым
любовником. Войдя в азарт, уже не мог сидеть на месте и дожидаться
официанта, застрявшего на кухне: Виктор положил под блюдце пятерку, хотя
наел максимум на три рубля, встал и пошел прочь. Ноги сами вели его к
цели, сопротивляться было бессмысленно, даже если бы он упирался и
хватался руками за дверные косяки; точно так же многих каждую среду и
субботу тянет на ипподром, хотя еще с вечера они твердо решили туда не
ходить и у касс тотализатора не торчать.
В купе все еще весело резались в подкидного, и стало ясно, что эти
ни на что больше не способны. Пламя азарта сникло и погасло.
В дурном настроении он возвращался к себе по уже пустым проходам и
окутанным сизым дымом тамбурам, где, притулившись в углу, позевывали
курильщики.
В его купе на нижних полках, отвернувшись к стене, спали женщины, а
мальчишка на верхней во сне посвистывал носом. То ли для того, чтобы их
потом не разбудили, то ли из чисто женского стремления к уюту дамы
постелили и ему — подушка в наволочке, матрац аккуратно застелен
простынями и одеялом.
Виктор повернул защелку, и теперь снаружи дверь можно было открыть
лишь настолько, чтобы внутрь проникал воздух. Он снял туфли и тихо,
по-кошачьи взобрался на свою полку. Но раздеваться не стал, лег поверх
одеяла. Вытянул ногу. Уперся пальцами в каракулевую шубу, через носок
ощутил завитки меха. В купе все крепко спали и наверняка видели красочные
сны.
Такая возможность бывает не часто, за шубу запросто отвалят тысячу,
она по меньшей мере втрое дороже. Он лихорадочно думал. В нем снова
проснулся азарт.
Новая, мало ношенная каракулевая пальтуха. Пристраивая на вешалку
свою куртку, он не рассмотрел как следует, но и без того ясно: шубенция
новая, из полноценных шкурок, не из лапок. И завитки некрупные, тысячу
дадут как минимум. Адресок ленинградских корешей с ним, помогут сбыть.
Свободный художник, что хочу, то и делаю! Шиковый отель, классная житуха!
Разве после выхода из тюряги я жил, как человек? В отеле опять что-нибудь
подвернется, там иностранцев полно, денежные тузы, там... В последние
годы он никогда не думал вперед больше чем на неделю, ну, максимум на
две, это получалось как-то само собой. Вроде тонущего посреди океана,
который вымаливает у судьбы минутку-другую в надежде на чудо, хотя на
деле уже изверился...
Шуба наверняка принадлежит той рыжеволосой, что едет с мальчишкой.
— Хочу показать мальчику отца, а то забудет, как он и выглядит, —
шутила она.
Ее муж полгода плавал на какой-то торговой посудине и вот теперь
возвращался, на этот раз без захода в Ригу. Радиограмма извещала —
встречайте в Мурманске. Другая женщина была постарше и классом пониже,
она ехала до
...Закладка в соц.сетях
