Жанр: Детектив
Тень
...к явно не заслуживал, но похвала приятно ласкала слух,
а фонарь под глазом превратился в некое подобие медали, которую грех
скрывать от народа.
— Куда ты ходишь на вечера? — Соня впервые заговорила с ним как с
равным. Ей было лет двадцать.
— Куда придется, — ответил Эрик неопределенно, так как не ходил
никуда.
— Если пригласишь меня, разрешу проводить до дома.
Об этом разговоре каким-то образом узнал Крист и в обеденный перерыв
отозвал Эрика в сторонку.
— Прошу тебя как мужик мужика: оставь Соню в покое. Ее Витольд,
конечно, сволочь, пырнул одного ножом в спину, но как-никак он мой друг.
И срок его скоро выйдет... Может, Соня продержится. Ты меня понял? Да и
стара она для тебя!
— Понял! — У Эрика сердце так отчаянно заколотилось, что казалось,
вот-вот выскочит из грудной клетки. Он был посвящен в мужчины.
...В подъезде хлопнули двери, и Эрик вышел во двор. Как и повсюду в
новых кварталах, это был, собственно, не двор, а просторная площадка
между одинаковыми пятиэтажными домами. Тарахтели моторы — ночью
подморозило и владельцы машин прогревали двигатели. Деревья и кусты,
уцелевшие от бывших здесь когда-то индивидуальных огородов, в потемках
казались выше и гуще. Ивета больше всего ценила именно этот
четырехугольник — можно почаще прогуливать малышку, да и воздух здесь
более или менее чистый. К тому же, если надо что сделать по дому, не
обязательно самой выходить во двор: молодые мамаши из соседних домов
давно перезнакомились и смело доверяют друг дружке свои сокровища, когда
в магазин надо сбегать или в случае другой срочной надобности.
На полпути к автобусной остановке Эрика застиг мелкий, сыпучий снег.
В нынешнем году он, кажется, первый. Вдобавок еще ветер студеный. Эрик
поднял воротник куртки. Автобус, как всегда, запаздывал, но, к счастью, в
толпе людей, нетерпеливо топтавшихся на конечной остановке и с надеждой
глядевших в даль пустынной улицы, не было ни одного знакомого, не надо
было произносить слова вежливости, ничто не прерывало размышлений. Да
нет, ему вовсе не хотелось думать об этом, с удовольствием переключился
бы на что-нибудь более приятное, но почему-то именно эта мысль закогтила
мозг и никак от нее не избавиться.
Что Витольда следует лечить от алкоголизма, ни у кого сомнений не
вызывало, но когда начинался конкретный разговор, все вдруг теряли дар
речи. Конечно, никто не хочет ссориться, у всех одно желание — выйти
сухими из воды, ограничившись болтовней. Интересно, почему, например,
вывих ноги не вправляют заговорами? Алкоголизм — это болезнь, неужели им
непонятно, что к нему относиться надо как к болезни? Наверное, непонятно.
Желая добра, они только и делают, что причиняют Витольду зло. Ладно, у
начальника цеха своя политика, он опасается, что сразу не найдет вместо
Витольда другого сантехника, — кто же захочет за такую зарплату то
поджариваться у плавильных ванн, то выбегать на мороз! К тому же у
Витольда золотые руки. Предположим, мастер золотые руки найдется, но где
сыскать такого, кто знал бы здесь каждый угол, каждую трубу? Если вода
вдруг перестает идти или, наоборот, бьет фонтаном, Витольд не теряется в
догадках, отчего да почему, ему всегда все ясно с первого взгляда. А вот
старичок, что работает с ним на пару, ничего не умеет, кроме как
зашпаклевать стыки и промазать их суриком. А ведь и у него четвертый
разряд, и важничает он что твой китайский мандарин, хотя без Витольда —
просто мальчик на побегушках: разыщи то, принеси это... Начальник,
известное дело, боится за воду. Час-другой нет воды — и закрывай лавочку,
притом надолго, все углы и закоулки будут забиты полу- и даже
четвертьфабрикатами аж до самого потолка. Уж ни одной подсобки не
осталось на заводе, план что ни год увеличивают, а расширяться-то некуда.
— Двадцать ночей в месяц я сплю спокойно, — сказал как-то начальник
не то в шутку, не то всерьез на заседании завкома. — Остальные десять
ворочаюсь с боку на бок.
Это те, когда Витольд гуляет.
Встретятся просто так, неофициально, все жалеют Соню и детей,
понимают, чем могут кончиться кутежи Витольда, все знают, что эта
снисходительность может дорого стоить, поскольку Витольд гуляет не в
одиночку, а ищет компаньонов в котельной или среди составителей шихты.
Еще состряпают какой-нибудь адский коктейль, хлебнут тогда лиха! Да,
понимать-то все понимают, но когда доходит до дела и надо голосовать,
молчат как в рот воды набрали. Будто не на лечение, а на каторгу
посылают. Правильно говорит Ивета:
Ты что, по врагам соскучился?
Нет,
враги ему не нужны! Как пить дать не нужны! Будь что будет, он не в
ответе. Он тоже будет молчать и вести себя паинькой. Человек по своей
сути обязан искать разумный путь, для этого ему голова дана. Трудности
пусть испытывает обезьяна или какое-нибудь еще более ограниченное
существо.
С тех пор как на вечере
Дружба
Эрик Вецберз показал свои
бойцовские качества и посему был признан мужчиной, минуло десять лет.
Позади остались годы ученичества, строгость Йоста и рвущаяся из груди
радость, когда он, Эрик, справился со шлифовкой своей первой вазы из
хрустального стекла, — старик дал добро на свой страх и риск, ему
пришлось бы выложить деньги из своего кармана, если бы Эрик вазу
испортил...
Потом была служба на пограничном посту высоко в горах, где ничего
заслуживающего внимания так и не произошло, поскольку тропы нарушителей
границы остались где-то в стороне. Были длинные письма Иветы, не
содержавшие и не требовавшие клятв, ведь клянется тот, кто в себе не
уверен, и вообще это всего лишь особая форма лицемерия. Потом возвращение
в Ригу, небогатая, но веселая свадьба — ждать дольше, чтобы поднакопить
деньжат и закатить пир горой, нельзя было по той причине, что правила
приличия запрещают молодой жене рожать раньше чем через четыре месяца
после бракосочетания. Криком возвестила о своем появлении на белый свет
девочка по имени Даце... Неужели все это произошло за какой-то десяток
лет — отрезок времени, который история чаще всего проскакивает без
остановки, как скорый поезд мимо полустанков.
В раздевалке стоял резкий запах пота, лежалой, давно не стиранной
одежды, а пар, валивший из душевых, делал воздух еще более спертым.
Скрипели фанерные дверки шкафчиков, мужчины, переодеваясь, оживленно
толковали друг с другом, смеялись и выходили гурьбой, стуча деревянными
башмаками. Причиной веселья был Витольд, удравший из раздевалки злой как
черт. Даже Крист не сумел его успокоить, тот и ему посулил съездить по
зубам. Вчера с Витольдом впервые обошлись круто, отставив в сторону
пустые разговоры. Он был пьян, как всегда после получки, но то ли
перебрал, то ли обычную дозу нутро не приняло, — словом, шатался по цеху,
выделывая ногами кренделя, цапался с Соней и лез на тех, кто пытался
заступиться за плачущую женщину. Кончилось тем, что он задел возле
транспортера штабель молочной тары — и тот рухнул с грохотом наземь,
правда без особого ущерба. Но как-никак это было ЧП, которого не скроешь,
и сменный мастер, чтобы не решать самому, собрал на скорую руку членов
цехового комитета. Никто из собравшихся, в том числе и Эрик, не желал
рядиться в тогу судии, осуждая человека, с которым столько лет работали
вместе, но тут кое-кто стал высказываться в том смысле, что и Соня не без
вины.
— Я думаю, мы собрались не для того, чтобы обсуждать семейные
отношения, — рассердился Эрик. — В цеху пьяный. В любую минуту может
произойти несчастье с ним или с кем-нибудь еще по его вине.
— Надо уговорить его пойти домой.
— Он только и ждет, чтоб его уговаривали, — не унимался Эрик.
— Срезать десять процентов премии.
— В прошлый раз срезали двадцать.
— Пусть будет двадцать.
— Пять бомбочек отнимем — как бы его удар не хватил.
— Наказывать так наказывать, чтоб неповадно было, — опять вмешался в
разговор Эрик. — Надо вызвать машину из вытрезвителя, хоть на время
поможет.
— Нехорошо. Как раз в нашу смену... — начал было мастер, но,
заметив, что на этот раз даже самые мягкотелые либералы его не
поддерживают, согласился.
Витольд так или иначе узнает, что он, мастер, был против. Мастер
пуще огня боялся Витольда, этот алкаш уже сколько раз грозился в отместку
остановить цех, поди докажи потом. И тогда план горит синим пламенем,
вытяни-ка его до конца месяца. А ему ничего не докажешь, он себе на уме.
Кто хоть раз побывал за решеткой, досконально знает все ходы и выходы,
все лазейки в законе, знает, как обернуть его себе на пользу. Случись
маломальская авария, он либо будет тянуть резину, либо таких деталей
потребует, каких на складе сроду не бывало. Захочет — найдет у себя
в
заначке
, не захочет — не найдет, на него где сядешь, там и слезешь.
И все же машина вытрезвителя забрала Витольда без заминки, он до
того удивился, что даже не ругался. И вообще, видно, вел себя послушно,
так что к вечеру показался на заводе. Вначале его видели трезвым, но с
каждым часом взор его все больше затуманивался, — наверное, в закутке
было припрятано горючее, за ним-то он и явился, а вовсе не для того,
чтобы работать. Он ни за что не хотел отправляться домой, да никто на том
и не настаивал, зная, что ехать ему далеко, а последняя электричка на
Огре ушла.
Витольд улегся на скамейку в раздевалке, а под утро, когда рабочие
третьей смены пошли принимать душ, сладко дремал в душевой под теплыми
струями. И тут какому-то шутнику пришло на ум перекрыть кран горячей
воды.
Вскоре продрогший, посиневший от холода Витольд, клацая зубами,
выбежал в раздевалку.
— Ну, гады! Давно по морде не получали! Кто это сделал? Да я его
башкой в сортир засуну! Меня тронешь — от меня получишь! Пожалеет! Ох как
пожалеет тут кое-кто!
Сплошной хохот выгнал его в цех, но он вернулся и продолжал
доискиваться виновного. Поняв, что ничего у него не выйдет, привязался к
Эрику.
— Это ты вчера вызвал кар-рету!
— Что прикажешь — на руках тебя носить, что ли? Ты на ногах не
стоял, — ответил Эрик, завязывая прорезиненный фартук, и по углам вновь
прокатился смешок.
— Витольда не трожь! — Сантехник подскочил к Эрику, угрожающе
помахивая у него под носом грязным пальцем. — У Витольда, чтобы ты знал,
мстительный характер! Он тебя с дерьмом смешает и на помойку выбросит!
Мне все известно!
— Тогда ты самый большой умник из всех, кого я знаю, — отрезал Эрик
и пошел к выходу, осыпаемый угрозами Витольда.
— Ты у меня еще поплачешь! Ох, и поплачешь ты у меня! С дерьмом
смешаю! — неслось ему вслед.
Незадолго до обеденного перерыва к Эрику подбежала табельщица:
звонили из проходной. У входа ждет его по очень важному и срочному делу
какой-то человек. Говорит, пусть выйдет на минутку.
Может, дома что стряслось, испугался Эрик, здоровье матери в
последнее время было неважное. Снял в раздевалке фартук, накинул пиджак и
припустил через двор. Сторожиха окинула его странным взглядом, но он не
обратил внимания.
На улице его поджидал стройный человек лет тридцати в кожаной кепке.
На нем была темно-серая спортивная куртка с капюшоном. Он пристально
посмотрел на Эрика и сказал:
— Товарищ Вецберз?
— Да, — растерянно ответил Эрик.
— Следователь ОВД Харий Даука. — Мужчина показал служебное
удостоверение.
На противоположной стороне улицы щелкнула задняя дверца
Жигулей
.
Из машины вылез мужчина примерно одних лет со следователем и выжидающе
уставился на них.
— В чем дело? — встревожился Эрик.
— Я вынужден попросить вас дать кое-какие сведения.
— Не понимаю! Ничего не понимаю!
— Вам придется проехать с нами.
— Тогда я пойду надену пальто.
— Ничего, мы на машине.
— Все равно мне надо сказать мастеру...
— Отдел кадров в курсе, оттуда позвонят в цех. Прошу! — Следователь
жестом пригласил его в машину.
— Вы зря теряете время, это какое-то недоразумение!
— Надеюсь. Прошу, прошу!
Эрика посадили на заднее сиденье, следователь поместился с ним
рядом. Задержанный отметил, что дверца с его стороны не имеет ручки. До
ОВД ехали молча.
Дежурка, как обычно в середине дня, полупустая. Только в углу за
столом сидит какая-то женщина и пишет. Видимо, объяснительную или
заявление, издали виден столбик коротких строчек в верхнем углу листа.
Только здесь, наверно, еще и увидишь деревянные ручки со стальными
перьями и чернильницу. Со скрипом выводя фиолетового цвета завитушки,
перо дерет бумагу.
Входит дежурный. По чину — майор. Он в упор смотрит на Эрика, потом
весело подмигивает следователю Дауке:
— Ну ты счастливчик! Откровенно говоря, я не верил.
— Скажут ли в конце концов, зачем меня сюда привели! — кипятится
Эрик.
С трудом сдерживаемое возмущение так и рвется наружу. Он желает
объясниться в присутствии этого майора, который по званию несомненно выше
следователя. Он хочет перечислить свои общественные обязанности, сказать,
что одна из его работ награждена дипломом Выставки народного хозяйства,
что он член завкома, дружинник и все такое прочее, но слова застревают в
горле, он не в состоянии сказать ничего путного, а в следующий миг
говорить слишком поздно. Его сбивает с толку абсолютное спокойствие
майора.
— Вот он вам сейчас объяснит, — кивает майор на следователя.
— Но... — хочет возразить Эрик, однако на него не обращают внимания,
у дежурного со следователем свои дела.
— Мне еще раз понадобится машина. Можешь дать? — спрашивает Даука.
— Далеко?
— Приволочь сюда этого старикана. Он наверняка дома, где еще ему
быть, в его-то возрасте.
Майор, закусив нижнюю губу, что-то прикидывает и обещает старикана
доставить.
Узкая лестница с металлическим ограждением (захочешь — не
спрыгнешь).
Харий Даука открывает ключом одну из многочисленных дверей в длинном
коридоре, и они заходят в кабинет, уставленный сильно изношенной
стандартной учрежденческой мебелью. Еще в кабинете стоит софа
неизвестного стиля с жестяным инвентарным номером на ножке.
— Прошу, вот вам бумага, вот ручка...
— У меня своя ручка.
— Тем лучше... Садитесь вон за тот стол и подробно опишите все, чем
занимались в прошлую пятницу. Число я скажу. Где и с кем были, с кем
встречались. И если кого встретили, то имя, фамилию и место жительства
гражданина. Задача ясна?
Он диктует, кому адресовать объяснительную.
— Не нервничайте и не торопитесь, времени у нас с вами достаточно.
— Здесь какое-то недоразумение. Разрешите позвонить домой.
— Может, попозже, не теперь.
Начальнику ОВД от гражданина Вецберза Эрика, проживающего в Риге,
улица Лиепу, дом... Объяснительная. Семнадцатого числа сего месяца я...
Да, что же я семнадцатого делал?.. Не упомнишь всего, что вчера-то было,
а тут — неделю назад!
— А вы сами можете вспомнить, чем занимались семнадцатого?
— Не нервничайте, пишите не торопясь. Шаг за шагом. Итак, утром вы
встали...
— Я каждое утро встаю! Это вас удивляет?
— Не грубите. Я делаю свою работу, а вы делайте свою.
Эрик вспомнил парня с татуировкой и понял, что его привезли сюда не
потехи ради и только от него самого зависит, как быстро рассеется
недоразумение. Он наклонился над листком бумаги, который никак не хотел
заполняться.
Семнадцатого числа сего месяца я утром встал. Была пятница
.
Если подумать, ничего особо сложного тут нет.
За несколько минут до
половины седьмого явился на работу и пробыл там примерно до 15 часов 45
минут, так как смена заканчивается в 15 час. 30 мин.
.
— Что вы делаете в обеденный перерыв?
— Как когда. Иногда беру с собой бутерброды — молоко есть у нас в
буфете, а чаще всего иду в столовку. Это недалеко, если идти проходными
дворами, а готовят там вкусно. Очередь есть всегда, но часа вот так
хватает!
— А в пятницу?
— Слишком многого вы от меня хотите.
— С кем вы обычно ходите обедать?
— Никакой определенной компании нет. Иногда один, иногда с
кем-нибудь, ведь я на нашем заводе всех знаю.
— Кто может подтвердить, что в пятницу вы ходили в столовую?
— Никто. Я и сам не помню, ходил или не ходил.
— Продолжайте, продолжайте.
Кажется, в этот день я после работы пошел к мотористу нашей
пожарной команды, чтобы узнать, в каком состоянии дизель насоса. На
тренировках мы им пользуемся редко, но на соревнованиях понадобится.
Моториста я не встретил, никто мне не открыл. Живет он на другом конце
города, поэтому домой вернулся только около семи
.
Эрик еще писал, когда дверь кабинета открылась и сержант доложил,
что старик ждет в дежурке. Следователь попросил сержанта пригласить
нескольких человек, а потом привести сюда старика.
— Где вы покупали свое кожаное пальто, если не секрет? — вдруг
спросил Даука.
— Нет у меня никакого кожаного пальто. Мне и не нужно. Слишком
дорого. За такие деньги можно купить мотоцикл. — У Эрика так и чесался
язык прибавить, что и сам следователь наверняка обходится без кожаного
пальто.
Харий Даука быстро пробежал глазами объяснительную и попросил Эрика
пересесть на софу. Отворил дверь и пригласил войти из коридора нескольких
мужчин, они сели рядом с Эриком.
Эрик понял, что предстоит опознание, или как там еще называется на
их юридическом языке. Он и читал об этой процедуре, и видел ее не раз в
кино. Еще им нужны два свидетеля, вспомнил Эрик. И верно, появились
свидетели. Вслед за ними приковылял старичок в шинельке службы
вневедомственной охраны. Он держал на весу зеленую форменную фуражку с
козырьком.
— Гражданин Берданбело, знаете ли кого-нибудь из этих людей?
— Да, — важно кивнул старик, будто стоял с невестой у алтаря.
— Кого именно?
— Вота этого! — вытянутым пальцем он указал на Эрика, который при
этих словах вымученно улыбнулся и помотал головой. — Он дал мне десять
рублей.
— Расскажите, при каких обстоятельствах это произошло, гражданин
Берданбело.
— Произошло? Совсем по-глупому, я вам уже написал. Рабочий день
кончался, кругом никого, сижу я в своей будке и завариваю чай. Тут вижу,
у ворот такси останавливается, вылезает из него вона этот юноша и
прямиком ко мне. И так это широко-о улыбается.
Держи, папаша, рыженькую и не говори, что это не деньги!
— и сует
мне десятку.
Что у тебя на уме?
— спрашиваю.
Сколько в том штабеле листов? В высоту, а?
— и показывает мне в
окно на стройплощадку, где у нас шифер.
Не знаю
, — я, значит, пожимаю плечами.
Пятьдесят или меньше?
Больше, конечно
.
Значит, я выиграл — и десятка, папаша, твоя!
До смерти он
обрадовался. Поспорил, вишь, с одним дураком, что в том штабеле не меньше
как пятьдесят листов. На пять бутылок этого... коньяка. Ну, теперича тот,
мол, будет рвать на себе волосы. Пусти нас, говорит, пересчитать, иначе
дурень-то платить не захочет. А мне что, не крадут ведь. Десять
рубликов... Кому они не нужны! Вот и вы, товарищ начальник, не задаром
работаете. Сосчитали оба те листы и уехали себе. Честь по чести. Но вот
кады в понедельник тот второй, усатый, с грузовиками приехал, на стройку
ломился да начальника требовал, а потом кричал на меня:
Аферист!
Аферист!
— тут я скумекал, что дело нечистое. Он, вишь ты, мелом что-то
там начертил на штабелях, может показать. Сперва грозился меня зарезать,
потом милицию вызвать.
Иди зови, — это я ему сказал. — Милиция вон в той
стороне. А на объект я тебя все равно не пущу, потому как ты лицо
постороннее!
Ну, а потом вы, товарищ начальник, объявились, и я вам
сразу во всем признался.
— Как тот молодой человек был одет?
— В кожаном пальто с такими вроде погонами. И с виду солидный, грех
плохое слово о нем сказать.
— Нет у меня кожаного пальто! — вскочил Эрик.
— Сядьте. Успокойтесь. Все выяснится. А вы, гражданин Берданбело,
подпишитесь вот здесь и можете быть свободны. Когда понадобитесь, вызовем
повесткой.
У дверей старик обернулся и сказал следователю с опаской:
— Тама... этот стоит.
— Не бойтесь, он вас не тронет.
Процедура повторилась во всех подробностях, только вместо старичка в
кабинете возник гражданин из далекой южной республики Мендей Мендеевич
Мнацоканов, в крови его бушевал природный темперамент, в душе царила
трагедия. Следователю пришлось не раз призывать его к порядку —
Мнацоканов ругался, пробовал затеять драку или принимался жалобно
хныкать, требуя у Эрика назад свои деньги. Удивительно, однако, что до
удаления буяна из кабинета дело не дошло.
В коридоре громко разговаривали на незнакомом языке, там собрались
рыночные собратья Мнацоканова, чтобы выразить своим присутствием
общественное мнение. Наконец Даука не выдержал, открыл дверь и потребовал
тишины. И вдруг изменился в лице — встретился взглядом со смуглым
мужчиной, который давеча на рынке бесстыдно пытался всучить ему
марокканские мандарины по спекулятивной цене. Они узнали друг друга,
наступила неловкая пауза. Харий вспомнил, как в комнатке ожидания в
детской больнице толпились родители, и у всех свертки или авоськи с
продуктами, и почти в каждой авоське мандарины, а у кого их не было, те
будто чувствовали себя виноватыми, после получки непременно постараются
мандарины купить, не разорятся ведь из-за нескольких рублей, сэкономят на
чем-нибудь.
— Отдай мои деньги, сволочь!
— Предупреждаю в последний раз! Вы не имеете права никого
оскорблять!
Мнацоканов на секунду затих, но, верно вспомнив о восьми сотенных,
распалился вновь:
— Признавайся, какой шлюхе ты их сунул! У вас тут кругом шлюхи!
— Молчать! — Губы следователя сжались.
— Я... Да хоть мать, хоть дочь — я любую...
— Сержант! Спуститесь к дежурному и принесите бланк протокола. За
мелкое хулиганство...
Мнацоканов смекнул, что дело пахнет керосином, и угодливо заверещал
про большую дыню, которую он принес с собой и оставил в коридоре.
Полдыни ему пришлось съесть самому, когда его доставили в
управление, где на следующее утро сердобольный судья приговорил его к
десяти суткам общественно полезной работы по подметанию улиц, а вторую
половину у него в камере стащили, стоило ему на минутку задремать. Потом
за парашей он нашел лишь обглоданную кожуру.
Следователь и Эрик Вецберз остались в кабинете одни. Снова вопросы и
ответы, но никакой ясности они не внесли. Оба раза в пятницу, когда жулик
появлялся на рынке, совпадали со временем, на которое у Эрика не было
алиби, — он не мог вспомнить, с кем в тот день обедал, и не имел ни
одного свидетеля, кто бы мог подтвердить, что вечером после работы он
ездил к мотористу пожарной команды. И как нарочно, будто для того чтобы
позлить их обоих, доносились из коридора громкие возмущенные голоса
южан — они бегали от одного начальника к другому с жалобой на Хария
Дауку.
— Вы мне не верите, — мрачно подытожил Эрик. — Но посудите сами, где
тут логика! У меня жена, которую я люблю, и дочь, в которой я души не
чаю...
— Сколько ей?
— Скоро три.
— А моя уже в третьем классе.
— У меня старуха мать, она мне очень дорога... У меня работа,
квартира... Более того... Я знаю, что меня решили выдвинуть кандидатом в
местные Советы... Насколько я понял, у этого южанина выманили восемьсот
рублей... Это немало, мой трехмесячный оклад, но... Подумайте
логически... Я всего третий или четвертый раз в милиции! Впервые попал
сюда мальчишкой, потом — когда паспорт получал, и вот теперь...
— Я тоже когда-то думал, что моим сильнейшим оружием будет логика, а
оказалось, нелогичного в преступлениях отнюдь не меньше. У самого счет в
сберкассе, личная машина, а вымогает сторублевую взятку или крадет краски
на пятьдесят рублей для дачи...
— Насмотрелись заграничных фильмов... Там за деньги каждый готов
душу продать!
— Правильно! Садитесь, пять! Стефенсон изобрел паровоз, чтобы
загрязнить атмосферу. Все хорошее идет с востока, а плохое — с запада.
Логично то, что квартира скупщика краденого закрыта обитой железом дверью
с парочкой французских замков — и все-таки его обворовывают, и нелогично,
что честный во всем остальном челове
...Закладка в соц.сетях
