Жанр: Детектив
Тень
...сестер,
требовала профессора Кротова. Старик приехал, познакомился с
обстоятельствами дела и имел с ней долгий разговор в пустой палате. Когда
он вышел оттуда, на него страшно было взглянуть — губы плотно сжаты, по
лицу белые пятна.
— Простим ее, коллеги, — проскрипел он. — Будем великодушны,
попробуем войти в ее положение. В такие минуты люди не ведают, что
говорят...
И засеменил прочь по коридору, постукивая тросточкой.
— Так вы говорите, Ранне еще работает? — переспросил старик.
Скрипнуло плетеное кресло. — Когда-то она бабочкой порхала, вверх-вниз по
лестнице, вверх-вниз. С утра до вечера. Теперь уж не смогла бы, а
впрочем, кто знает...
— Еще очень даже бодрая, — заверил Виктор. — ...А та девушка... —
напомнил он, боясь, что разговор уйдет в сторону. — По словам Ранне, у
вас тогда были большие неприятности... Даже скандал.
— Кто их сосчитает, эти неприятности и скандалы!
— Девушка тогда еще училась.
— Кому же учиться, как не молодым, в старости ничего в голову не
лезет. И зачем старому человеку учиться? На что ему все эти премудрости?
В могилу с собой не возьмешь.
Молодой человек потоптался у двери с медной дощечкой, на которой
было выгравировано
Директор
. Закрыто на два замка. Он разыскал
учительскую, но и туда не попал. Надо найти кого-нибудь из персонала, они
подскажут, когда кончается урок и начинается перемена.
Школьный звонок, далекий и позабытый, застиг его на лестничной
площадке, серебристые трели разнеслись по длинным пустым коридорам. Одна
за другой хлопали двери, в коридор гурьбой высыпали девчонки-подростки,
появились и девчата постарше, с манерами взрослых дам. Он вспомнил, что
этот техникум называют
Монастырем
, и тут увидел невысокого стройного
мужчину с классным журналом под мышкой — мужчина отпирал директорский
кабинет, звеня внушительной связкой ключей. Он выждал, пока мужчина
скроется за дверью, и постучался.
— Войдите! — раздалось словно издалека. Оказалось, двери двойные, к
тому же одна из них обита дерматином.
Молодой человек поздоровался, и директор ответил. В его голосе и
взгляде читался немой вопрос.
— Я врач, — сказал вошедший. — Из родильного отделения центральной
больницы.
— Ах, это по поводу нашей студентки! Педсовет решил ее исключить. За
прогулы без уважительной причины.
— Видимо, если бы директор возражал, педсовет не принял бы такого
решения. Ведь, между нами, прогулы — это, в данном случае, только повод,
другие прогуливают и больше.
Директор не возражал.
— Чем могу быть полезен?
— У вас что, другого пути нет, кроме исключения?
— Нет.
— Послушайте, товарищ директор! Хочу, чтоб вы знали: я пришел сюда
не по долгу службы. Как врача, меня совершенно не волнует, что она родит.
Молодая здоровая женщина... Если уж на то пошло, рожать — ее долг! Если
бы она сделала аборт, вы бы ее не исключили, не так ли? Парадокс! Смешно,
хотя и не до смеха!
— Мне тоже. Курите? — Директор предложил сигарету. Они закурили. —
Да вы присядьте...
В коридоре прозвенел звонок к следующему уроку. Отсюда звук казался
мягким и неназойливым.
— У меня их тут без малого полтысячи. И почти все молодые и, как вы
говорите, способные рожать. Плохо, что одни девчата, плохо. Привыкают к
мысли, что на свете мало парней, не упустить бы случая. А парни с
гитарами околачиваются у общежития — мы на всякий случай запираем уж в
девять. Но все равно не удержать. Я вот удивляюсь, почему большинство
все-таки остается учиться. Думал, может, потому, что держу в ежовых
рукавицах? Оказывается, не поэтому. Педагоги, кому девочки доверяют,
говорят, все очень просто. Одни приехали в Ригу получить профессию, а
другие — развлекаться. Первым наша строгость помогает держать себя в
узде, вторым ничто не поможет. Поэтому я не имею права давать им ни
малейшей поблажки. Для вас она — молодая здоровая женщина, призвание
которой рожать, а для меня — студентка, которой надо дать профессию.
— Она хочет отказаться от ребенка.
— Вот это новость! — Директор встал из-за стола и забегал по
кабинету. Пальцы, державшие сигарету, дрожали, и пепел осыпался на пол. —
Ну и ну! И теперь мною, как букой, будут пугать детей! Выбросил на улицу!
И вы пришли, чтобы я оставил ее в общежитии?
— Почти угадали.
— Нет, в общежитии моего техникума младенцев не будет! — Директор
умолк, будто на миг заколебался, и продолжал: — Ладно, пусть напишет
заявление об академическом отпуске. Девушка способная, успеваемость у нее
хорошая, потом наверстает упущенное. Пусть несет заявление, я подпишу!
— Ей необходимо жилье! Ваш авторитет не пострадает, если вы разочек
отступите от своих принципов.
— Вы законы знаете? Не знаете! Я уже не смогу выдворить ее из
общежития! Только если взамен будет комната. Конечно, исполком мне такую
комнату даст! Может, не сразу, но даст. А за счет чего, спрашивается? За
счет жилплощади, которую должны получить наши педагоги. Хорошо, если нам
выделяют хоть что-то один раз в два года. Преподавательница химии
работает в техникуме с первого дня и, заметьте, терпеливо ждет своей
очереди. Шесть человек на шестнадцати квадратных метрах! Пойдите и
скажите ей, что надо подождать еще пару лет, потому что одна сопливая
девчонка играла в папу-маму, пока не доигралась! У меня духу не хватит!
Директор нервно закурил новую сигарету.
— Вы ей передайте, что самое разумное — написать заявление об
академическом отпуске. По состоянию здоровья, и точка. Я ведь не
заинтересован, чтобы это чепе бросило тень на весь техникум. Девчонки и
так по углам шепчутся, а толком никто ничего не знает. Ее подружка,
которая подменила нашу красотку на медосмотре, пробкой у меня вылетела из
техникума. А эту мамашу кто-нибудь в больнице навещает?
— Кажется, нет.
— Хорошо! Это очень хорошо! Заглохнут толки!
— Вы напрасно волнуетесь насчет техникума. Его репутация какой была,
такой и останется. Ни замалчивание, ни разглашение ничего не изменят.
Давайте лучше поговорим конкретно, чем мы сообща можем ей помочь. Я как
врач и вы как педагог.
— Любопытно, как же мы можем ей помочь? Лично я умываю руки! Пусть
думают родители!
— У нее нет родителей, одна бабушка.
— Она сама вам это сказала?
— Да. Мы разговаривали.
— Минуточку. — Директор выскользнул за дверь. Вернулся он не сразу.
В руках у него была тонкая папка салатного цвета. — Ее личное дело. — Он
подал папку врачу. — Мать работает в сельсовете, отец — в колхозной
строительной бригаде. Есть, конечно, и бабушка, сестры и есть брат на два
года моложе.
— Извините, я вас задержал! — заторопился врач.
— Ничего, ничего... Полезный обмен мнениями. Но заявление пусть
подаст, я подмахну. — Он вдруг стал по-отечески заботливым, как и
подобает победителю. — Я, конечно, понимаю: была ей охота возвращаться
домой с дитем и без мужа, но...
— До свидания!
Врач дал себе зарок никогда не пытаться что-то втолковывать
администраторам. Он был зол на себя за свою наивность и доверчивость.
Старший коллега — без пяти минут пенсионер, — выслушав его рассказ
об этом визите, посмеялся в свое удовольствие:
— Вот и не суй нос в чужие дела! Ишь, заступник! Работай на совесть,
потом выходи на пенсию. Вот и вся премудрость.
Не понравилось Виктору лицо старика. Вроде бы сама любезность, а во
взгляде какое-то затаенное коварство.
— Ранне сказала, что родилась двойня. У той женщины. Она только не
знает, двое мальчиков или мальчик и девочка.
— А я вот не помню, меня в это дело не впутывайте. — Старик тяжело
задышал и уставился в окно, хотя в саду все было по-прежнему. — Мне
восемьдесят два. Так сказать, на краю могилы... А вот милой Ранне, коли
доведется встретить, низко кланяйтесь от меня...
Вцепившись в подлокотники, он стал подниматься с кресла. У него были
тонкие, высохшие ноги, штанины висели мешком. Мелкими шажками он
проковылял к дивану и прилег, положив голову на валик.
— Говорите, что ничего не знаете, а сами просите, чтобы не
впутывали.
— Ничего не знаю. Честное слово, можете мне поверить! — Это
прозвучало почти плаксиво.
Я не хотел. Я бы ни за что и не впутался, но они не могли без меня
обойтись, на документах нужна была и моя подпись. И они принялись меня
уламывать. Я сопротивлялся. Да, да... Я долго не соглашался! Даже
предостерегал:
Как бы это не выплыло наружу!
А они снова за свое. Они
боялись той женщины, у которой умер ребенок.
— Придет моряк, потребует расследования, — заведующий отделением не
решался взять ответственность на себя.
— Нашей вины тут нет, любая экспертиза подтвердит, — возразил
молодой коллега. — Этот чокнутый идеалист бегал к директору техникума.
Сам мне потом рассказывал.
— Ну и получите нового завотделением, — в сердцах сказал заведующий.
— Неужели ты думаешь, что мы могли ребенка спасти?
— Не об этом речь. Во время войны немцы мобилизовали моего брата в
латышский легион, теперь это наверняка откроется.
— Какое все это имеет значение! — не понял младший коллега. — Я уже
говорил, чокнутый идеалист.
— Для тебя никакого, а для отдела кадров имеет значение. Обязательно
найдется какой-нибудь очень бдительный товарищ.
— Не верится.
— Зато ты веришь во многое такое, чему действительно не следовало бы
верить.
— Что ты предлагаешь?
— Эта соплячка отказывается от своих двойняшек окончательно и
бесповоротно. Она не передумает?
— Завтра, предупредила, в последний раз будет кормить, и я не думаю,
чтобы ее кто-нибудь переубедил. Она словно забралась в бетонный дот, ее
не то что словом — пушкой не прошибешь. Отказывается что-либо слышать,
видеть, понимать. Все, что я говорю, как об стену. Вчера я не выдержал.
Она будто моченым кнутом стеганула:
Чего вы от меня хотите? Если
понадобится совет, я сама у вас спрошу!
—
Все ясно! — ответил я. —
Заглядывайте почаще, будем ждать! Закон на вашей стороне!
Наверное, зря
я так. А Ранне мне говорит:
Этот парень вовсе ее и не бросил. Вчера
опять переговаривались через окно. Долго мурлыкали
.
— Дети есть дети.
— К сожалению, у этих детей у самих уже дети.
— Такой век, еще и не то увидим!
— Вот что мне пришло в голову, раз уж мы завели этот разговор. —
Заведующий отделением прикусил губу. — С точки зрения закона это, может,
и не совсем, но с другой стороны... Женщина, у которой умер ребенок, в
таком отчаянии, что готова на все. Кто знает, кому еще она будет
предлагать взятку. Потом будет поздно. Если уж решаться на что-либо, то
немедленно.
— Разве она хочет обоих?
— Да. Одного выдаст за своего, а второго усыновит.
— Лучшей матери не найдешь. В детдоме с двойняшками труднее, —
наморщил лоб молодой коллега.
Я собрался уходить, но они меня не отпускали, им нужна была моя
подпись. Я сопротивлялся. Я говорил: это может всплыть. Они уверяли меня,
что никогда, если держать язык за зубами. А я по-прежнему боялся
подписывать, хотя они уже заставили меня взять ручку. Теперь ты видишь —
мои опасения подтвердились. Где больше двух, не говорят вслух. Может, до
тебя не доходит, почему я боюсь сказать тебе то немногое, что мне
известно? Будешь в моем возрасте, поймешь! Все так думают: в старости —
вот когда можно будет рисковать вволю — нечего терять. Чепуха! Твоего
остается так мало, что начинаешь все ценить вдвойне. Взвешиваешь до
миллиграмма. Что пользы, если ты разыщешь эту особу? Беспокойство тебе и
беспокойство ей. И уходи, не тревожь меня. Я старый человек, мне вредно
волноваться, разволнуюсь — и амба! Бесстыдник! Нет чтоб пощадить старика,
ты собираешься затаскать меня по судам!
Старик закрыл глаза и ровно задышал. Заснул буквально на глазах у
Виктора. А ведь такие надежды возлагались на этот визит...
Пришлось уйти.
Только когда стукнула садовая калитка, старик приподнял голову.
Ушел! Дай-то бог, чтоб навсегда! Надо сказать невестке, чтобы какое-то
время никого не впускала, пусть говорит — очень болен, при смерти.
Старый врач был доволен собой. Даже горд. Сумел-таки отстоять свой
принцип: не суй свой нос в чужой вопрос. Дряхлый, больной, а глянь, как
выстоял.
...На станции Лиелупе в электричку набилось много народу. Видно, в
яхт-клубе закончились соревнования — с моста виднелась стайка треугольных
парусов и моторных лодок, а гребные двойки, четверки и восьмерки
перебрались на правый берег.
Виктор сидел у прохода, размышляя о старике и Ранне, которая послала
его к нему. Нет, продолжать поиски без архивов — пустое дело. А какая
польза от архивных материалов? И как к ним подобраться? Вот если
усыновление произошло через детский дом, дело другое. Но детей ведь
просто подменили. Какого лешего я вообще в это встрял? Что это мне дает?
Просто удовлетворяю собственное любопытство, и больше ничего!
Электричка приближалась к следующей станции. Кто-то, проходя мимо
него, остановился, обернулся и хлопнул по плечу:
— Здоров!
Коля-Коля. Гроссмейстер карточной игры. Ишь, загорел, округлился.
— Здорово! Сидай!
Пиджачок в обтяжку исчез, уступив место просторной куртке в
клеточку. И рубашка не из дешевых. Сандалеты. С виду ну прямо мужик
средней тупости, квалифицированный работяга, имеющий в новом районе
двухкомнатную квартиру, стены которой он аккуратно оклеил импортными
обоями, а в углу поставил купленный в рассрочку цветной телевизор.
Толстая жена, непослушный ребенок, сиамский кот и выдрессированная теща:
когда хозяин дома, и пикнуть не смеет. Сегодня, изволите видеть,
искупался в море, выпил пару пива и теперь ждет не дождется сойти с
электрички и закурить.
— Выйдем в тамбур. Дело есть.
Виктор встал и последовал за ним.
— Как житуха? — спросил Виктор. В тамбуре больше никого не было.
— Случается. Позавчера Франька Бригадир банк взял. Таракан землю ел,
обещал отмазаться. Мишка Фонфирчик был.
— Какой Таракан?
— Васька Таракан. С золотыми фиксами. Ну... Этот... Рот как
Ювелирторг! Тебе шкары не нужны? Хорошие. Новые. Неси в скупку, кварт
заработаешь. — Повернувшись спиной к застекленным дверям, чтобы его не
было видно из вагона, Коля-Коля вытащил из-за пазухи помятые брюки
большого размера.
— Мне коротки, — отказался Виктор.
— Да не себе, продать!
— Ношеные брюки?
— Ну. Я продавал. У меня были эти, с бирками — марка! Много взял.
— На пляже подфартило?
— Только сегодня, так, мимоходом... Старый фрайер с часиками,
солидный. Раздевался на песке. Рубашка ничего. Даже бабочка при ей. Лезет
в воду, плюх-плюх по животику... Куда гнида часы сунул, я так и не усек.
Часики на батарейках. Ночью нажмешь, лампочка горит... Не проглотил ведь,
в песок закопал, не иначе! В корочки глянул, там только связка ключей.
Ну, думаю, в брюках будет... А рубашка тебе не нужна?
Виктор покрутил головой.
— Как бы эти брюки толкнуть? Найди мне, кто это сделает, — не
отвязывался Коля-Коля. — Рубаха тоже первый сорт.
Набалакал с три короба, видно, в восторге от краденой одежонки и
связывает с нею свои ближайшие планы. Виктор подумал, что более
отдаленных планов у Коли-Коли и быть не может, будущее его не вызывает
сомнений, разве что неизвестно, в какую колонию попадет после суда.
Статья — как всегда: кража личного имущества граждан или бродяжничество.
Вероятно, уже теперь во сне видит, как бегут здороваться с ним дружки,
когда он в числе новоприбывших появляется в очереди у вещевого склада за
матрацем и одеялами. Как дружки спешат к завскладом торговать матрац
потолще и одеяло поновее. И дружки же сделают, чтоб он дрых среди своих и
столовался среди своих, и в первые вечера соберется вокруг него кодла, и
он будет травить байки о далекой, экзотической стране Свобода, где он
провел свой отпуск. У молодых дрогнут ноздри, когда он скажет, что
случалось ему видать и голых баб, а которые постарше, похлопают себя по
ляжкам и одобрительно крякнут:
Ну, Коля-Коля! Ну, старый хрыч, ты
даешь!
И никто не усомнится ни в чем, все поверят, что именно так оно и
было, и так будет и с ними, когда они, в свою очередь, выйдут погулять на
свободе. Потом посыплются вопросы о предварилке, карантине и прочем. Кого
из знакомых встретил? За что сидят? Сколько дали? Куда посадили? А потом
сообща будут решать, куда бы спрятать всего ничего дензнаков, бывших у
Коли-Коли в момент ареста и припрятанных им при первой же возможности в
шов, чтобы не нашли во время обыска вертухаи. В этом деле Коля-Коля был
мастак, этому его учить не надо, из рук любого контролера выскользнет как
намыленный!
А про часики он просто выдумал, решил Виктор. Не было часов, это уж
точно. Не хочет Коля-Коля выглядеть в моих глазах мелким крысятником,
старается создать впечатление, что задумал крупную кражу. Сам ты гнида, а
не тот старик, что голышом бегает теперь по пляжу и, может, пока не
понимает, что это не дружеская шутка, а что его действительно обокрали.
Ты и твои дружки — все вы гниды! До вас и не доходит, какие вы гниды, но
не мне же вам это втолковывать. Другими вы все равно не станете, зато,
открой я на вас варежку, со злости можете двинуть мне обухом по башке или
всадить нож в спину.
— Ну, а ты? — спросил Коля-Коля, будто прочитав мысли Виктора. — При
Волге
небось.
— Да уж навкалывался.
— И где ж это? Носом землю рыл?
— В лесу работал.
— Ну и балда! В зоне еще навкалываешься!
— Хорошо платили.
— Значит, вот что тебя тревожит, сыграть охота, — сделал вывод
Коля-Коля. Его же самого беспокоили краденые вещи под мышкой, он сунул
под куртку руку и примял их, чтобы не выпирали. — Отдам Франьке
Бригадиру, загонит... Его вся Рига знает. А если сыграть охота, отведу к
Вдове. Как спущу эти шмотки, сам тоже подключусь. Местечко что надо,
теперь все наши там. Гогораш, Борька Пирамидон. В прихожей сымаешь
корочки, тапки подносят. Паркет, понимаешь! Водяра по ночной таксе, зато
закусь на тарелках. Там не подадут в бумаге. Стол со скатеркой.
Пепельница. Культура.
— Это не возле диетической столовки?
— Во, во! Третий этаж, пятая квартира. Мартыновна. Скажи, от
Коли-Коли. Да что я тебе вкручиваю, сам многих знаешь. Гогораш, Франька
Бригадир, Борька Пирамидон... Пусть кто выйдет и подтвердит, что ты свой,
на арапа не пустят. И на меня можешь сослаться, я Мартыновну предупрежу.
— Вряд ли скоро, у меня дело серьезное.
— Силком не тащим. Но на всякий случай я Мартыновне скажу.
Зачем вообще такой вот Коля-Коля существует на белом свете? Лучше уж
пулю в лоб, и аминь. А зачем я существую? Может, тоже лучше пулю? Ведь
никто ничего не заметит. Даже те, в чью пользу взыскивают по
исполнительным листам, даже они слезинки не прольют.
Глава двенадцатая
Лето на излете. Столы на рынке ломятся от изобилия овощей и фруктов.
Погода солнечная, и в море купаются не только
моржи
, но и вполне
обычные люди.
— Раньше в это время в церквах оглашали имена новобрачных, — сказала
мать, глядя в окно на кроны деревьев, в которых уже появились желтые и
рыжие вкрапления. Дом, где жили Вецберзы, обступали клены и каштаны, их
вершины почти касались крыш. Деревьев было немного, но достаточно, чтобы
не создавалось впечатления, будто живешь на пустыре.
— И ваши с отцом имена тоже оглашали?
— Что ты! Мы были неверующие, в церковь не ходили. Я там только до
войны бывала, когда бабушка брала меня с собой...
— Вы поженились в деревне или в Риге?
— В Риге. — Мать пристально взглянула на Эрика, он уплетал завтрак,
не подымая глаз от тарелки. Как и каждое утро. — Почему ты спрашиваешь?
— Просто так, в голову пришло.
— Мы перебрались в Ригу, поженились, родился ты, и отец подался на
заработки.
— Спасибо. Бегу. Сегодня буду позже, заседание комиссии.
Пока Эрик надевал куртку, мать рассказывала: соседи по дому узнали,
что он избран депутатом, и готовят для него жалобу. На грязные чердаки и
сырой погреб, где все плесневеет.
— Ладно, сделаем воскресник! Через две недели.
— Вряд ли они пойдут на воскресник.
— А я не собираюсь один чистить эти чердаки. Так им и передай. Пусть
даром не марают бумагу. Привет!
В автобусе, покачиваясь на сиденье, Эрик задумался и едва не проехал
свою остановку. В последнюю секунду выпрыгнул через заднюю дверь.
Вот уже два дня, как в нем поселилось беспокойство, в душу закралось
подозрение.
Он снова и снова пытался припомнить разговоры с матерью об отце, о
его отъезде. Еще когда был мальчишкой, он заметил, что некоторые детали
ее рассказа меняются: время отъезда, количество писем, описание условий
работы на Севере и даже места пребывания отца. Казалось странным, что
мать никогда не заговаривала об отце первой, инициатором всегда был он,
Эрик, хотя по логике вещей должен ведь существовать день свадьбы с
фотографированием, десятки мелких, достойных особого внимания деталей,
дорогих любящим друг друга людям: первое знакомство и первый поцелуй,
дареные цветы, эмоции отца, когда он узнает, что у него родился сын. Мог
же он, наконец, опоздать на свидание или вымокнуть до нитки, ожидая
суженую. Каждый человек словно облеплен крохотными приключениями,
подробностями личной жизни, а вот у его отца ничего подобного, наверное,
поэтому сын никогда не мог представить его как человека во плоти. В
рассказах матери отец являл собой начертанный углем эскиз, романтическую
легенду. Эрику, естественно, хотелось в нее верить, но, откровенно
говоря, уже в старших классах верилось с трудом, оказалось, что он не
один, у кого отец с такой романтической судьбой. Отцы уезжали на
новостройки Сибири.
В легендах об отцах фигурировали и моряки, никогда не возвращавшиеся
на берег, и разведчики, работавшие на благо Родины где-то за кордоном и
не имевшие права писать домой. Среди матерей же не было почему-то ни
одной легкомысленной особы, которой кто-то когда-то вскружил голову
посулами вечной любви, соблазнил, а потом скрылся. Вполне может быть, что
ложь об увитых славой отцах на первоклашек еще и оказывала воздействие,
но годы шли, изменить в легенде ничего уже было нельзя, и в конце концов
эти байки, словно старые пики, оборачивались против самих же
сочинительниц: подростки и чистой правде не верили.
Когда Эрик шел через проходную, вахтер встал по стойке
смирно
и
отдал ему честь, приложив два пальца к козырьку. Шутка. Теперь он
проделывал это каждое утро, с тех пор, как Вецберза избрали депутатом.
Ближайший путь в раздевалку вел мимо стекловарочных ванн. В их
жерлах пылало пламя, багровый отсвет падал на хлопочущих здесь рабочих.
Навстречу шли люди из инструментального склада, неся формы, выдувальные
трубки и прочий инструмент. Эрику приходилось раз по двадцать
здороваться, пока он добирался до раздевалки. Все это: гудение пламени в
печах, стук башмаков по цементному полу и деревянному верстаку,
опоясывающему ванны, залитый адским светом прокопченный цех, скрип колес
вагонетки из пристройки, куда подвозили песок для составщиков шихты,
лента конвейера, которая, дернувшись, приходила в движение, хотя нечего
еще было пропускать через лер для отжига, и сама напряженная заводская
атмосфера перед началом трудового дня — все это помогало обрести душевное
равновесие, придавало уверенности в себе. Навязчивые мысли об отношениях
матери с отцом отошли куда-то на второй план, на потом.
На алмазном участке заработала трансмиссия, кое-кто уже направлял
наждак — занятие трудоемкое и нудное. Эрику достались в наследство от
Йоста шведские точильные камни. Он знал, что эти камни были предметом
всеобщей зависти: при всем разнообразии форм он не задумываясь мог
взяться за любую работу, непосильную для других.
Эрик пододвинул к себе ящик с заготовками, заменил камень деревянной
шайбой, проверил, не заносит ли ее при вращении, и стал наносить разметку
на вазы — шестнадцатиконечные звездочки должны были находиться на
одинаковом расстоянии одна от другой. Достаточно сдвинуть одну, как
соответственно сдвигаются и остальные, и ваза пойдет разве что третьим
сортом.
Разметка, как и любая другая операция, конечн
...Закладка в соц.сетях
