Жанр: Детектив
Каждый может умереть
...бота - это все, что у меня осталось.
- Как знаете, - сказал Кац. У него болела спина. Ему до сих пор было трудно дышать.
Он чувствовал себя старым, ненужным и беспомощным. Было время, когда ему бы и в голову
не пришло обращаться к властям. Он бы сам управился с Ромеро так или иначе.
Модель исчезла с порога. Звук льющейся воды возобновился. Потом, после недолгой
тишины, она снова открыла дверь ванной, завязывая в тугой узел пояс своего халата.
- Забудьте об этом, пожалуйста, - умоляла его девушка. - Это просто была одна из тех
вещей, которые случаются. - В ее голосе зазвучала горечь. - Я почти жалею, что мне это не
понравилось. Ведь вы не думаете, что я хочу быть такой, какая я есть, правда?
- Нет, конечно нет, - заверил ее Кац. - Никто из нас не хочет быть не таким, как все.
Манекенщица присела на краешек кушетки:
- Вот почему я не закричала. - Она уткнулась лицом в ладони. - Ох, будь оно
проклято! Теперь все окончательно запуталось. Я не могу допустить, чтобы такому ублюдку
сошло с рук то, что он сделал. Но я не хочу, чтобы кто-нибудь знал, особенно Пэтти.
Кац почувствовал себя бесполезным, как никогда. Он не знал, остаться ему или уйти. Он
старался придумать, что бы такое сказать девушке, чтобы ее утешить, но слова не приходили.
Ее проблема была слишком глубокой, и даже куриный суп Марты не мог ее решить. Заметив
наполовину полную бутылку с "Дюбонне" на стенке, разделявшей гостиную и кухоньку, он
налил вина в стакан и предложил девушке:
- Вот. Выпейте это. От этого вам немного полегчает.
Девушка пожала плечами, но вино выпила. Потом она сказала:
- Спасибо, что вы были так любезны, мистер Кац. Но у меня болит не в животе. - Она
быстро добавила: - Я совсем не то хотела сказать. Эта сторона меня не тяготит. Не в первый
раз. Я пробовала этот путь. Я имела в виду, что у меня болит душа. Я совершенно определенно
не хочу отличаться от других, но ничего не могу с собой поделать.
- Я знаю, - мягко сказал Кац. - Как я уже говорил, никто из нас не хочет быть не
таким, как все. - Он сел на подлокотник кресла. - Послушайте. Быть может, я смогу сказать
кое-что, что поможет. Хотите послушать?
Мисс Арнесс нашла сигарету и закурила.
- А почему бы и нет?
- Это случилось очень давно, - начал Кац. - В Нью-Йорке. Когда Марта, Филипп,
Шерли - это наши взрослые сын и дочь - и я все еще жили на старой улице, в первой нашей с
Мартой настоящей квартире. Место было так себе, поверьте. Просто квартирка с холодной
водой, где мы, евреи, итальянцы и ирландцы, жили, так сказать, друг у друга на коленках. Мы
ели еду друг друга. Мы разговаривали на языках друг друга. Когда умирал итальянец или
ирландец, его еврейские друзья являлись на поминки, и ходили на мессу, и ставили свечи за
упокой его души. Когда умирал еврей, итальянцы и ирландцы оказывали ему такое уважение.
Важен был человек, а не то, как он молится или откуда приехали его предки. Потом, возможно,
потому, что у всех нас стало чуть побольше денег, благодетели человечества и борцы за
равноправие забили в барабаны по поводу нас - так называемых обделенных правами
меньшинств. Внезапно все переменилось. Мы больше, не были хорошими друзьями. Мы
слишком хорошо сознавали, кто мы такие и что мы отличаемся друг от друга.
Грейс Амесс затянулась сигаретой, которую она держала.
- Все это очень хорошо, мистер Кац. Но моя проблема не религиозная и не расовая.
- Я знаю, - сказал Кац. - И я не просто старый болтун. Я подхожу к этой теме. К теме
непохожести на других. Не то чтобы это много значило для Марты и меня. Дело в том, что у
нас обоих очень толстая кожа. Но если ты еврейка или джентайл, ты слышишь, как ребята
говорят об этом в школе, как называют тебя грязной маленькой жидовкой, это вконец измотало
Шерли, которой тогда было всего шесть лет. Ночь за ночью она спрашивала меня: "Но чем я
отличаюсь от других, папа? Что такое еврей? Что такое жидовка?" Это были хорошие вопросы,
но я не знал ответа. И вот ради Шерли я попытался это выяснить, чтобы рассказать ей. Я
разговаривал с отцом Мерфи, приходским священником. Я разговаривал с раввином
Голдманом. Оба они - замечательные люди. Но если они и знали ответ, ни тот ни другой не
могли мне сказать. Все, на что они были способны, это вести со мной пространные,
двусмысленные разговоры об одной истинной церкви и богоизбранном народе. Но кто сказал,
что первыми появились католики? Кто назначил нас избранными? Они цитировали Талмуд и
Библию. Шесть месяцев Иисус и Бар Кохба, а также ложные и истинные пророки и все святые
наставляли меня. Один уверял меня, что Мессия пришел. Другой был в той же степени уверен,
что торжество Израиля еще наступит благодаря чудотворной силе Мессии, которому только
предстоит сойти с небес. Это было вроде того, как зайти в конторку букмекера. Ты
выкладываешь деньги и делаешь свой выбор. Но разве рассказать это ребенку? Разве это
объясняло моей маленькой девочке, почему мама Кэти Келли сказала, что она больше не
сможет с ней играть? Это объясняло, почему мальчик плюнул ей на платье?
- По-моему, я понимаю, что вы имеете в виду, - спокойно сказала девушка.
Кац покачал головой:
- Нет. Я только подхожу к сути. В конце концов, отчаявшись, однажды ночью я
раздобыл словарь Филиппа и запутался еще больше. В словаре говорилось, что еврей это: "1.
Человек, который происходит, или считается, что он происходит, от древних иудеев
библейских времен. 2. Человек, религиозная вера которого - иудаизм. 3. Принадлежащий к
Иудиному колену или подданный Иудейского царства". И это про меня? Притом что мой отец
и его отец - оба родились на Второй авеню и оба - добропорядочные члены демократической
партии в Нью-Йорке с тех пор, как стали достаточно взрослыми, чтобы выходить на улицу и
вести предвыборную агитацию? Ладно. Тогда я посмотрел, что такое "джентайл". А это слово
вообще применимо ко всем случаям. Вы можете быть: "1. Неевреем. 2. Варваром, язычником. 3.
Немормоном. 4. Принадлежащим к клану, племени, народу или нации". То есть кем угодно? Но
в конце концов, и к этому я подхожу, именно моя Шерли решила свою собственную проблему.
Однажды в ту зиму, когда у нас шел сильный снег, Шерли и сын Бурнелли, тогда
первоклассники, заблудились по дороге домой. Когда Марта наконец их разыскала, они оба
были такими синими от холода, что, приведя их к нам в квартиру, она раздела их, засунула в
ванную с горячей водой и оставила отмокать, пока согревала утиный жир для их грудок и
готовила горячий шоколад для их желудков. И что, как вы думаете, сказала мне Шерли в тот
вечер, за ужином?
- Что она вам сказала?
- Счастливая до невозможности, счастливая и взволнованная по этому поводу, она
сказала мне: "Теперь я знаю, папа. Теперь я знаю, кто такой еврей. Теперь я знаю, в чем
разница. У джентайлов - маленькие шарики между ног, там, где у нас - маленькие розочки".
Грейс криво усмехнулась:
- Я уловила соль вашего рассказа и оценила его, мистер Кац. Но хотя это и может
смягчить мою проблему, это не решает ее.
- Нет, - признал Кац. - Но вы должны суметь жить с этим. Люди жили и с худшим. Ну
ладно. Несколько генов время от времени пошаливают. А что еще ждать от мира, который был
создан за шесть дней? - Он встал. - А теперь я, пожалуй, пойду. Вы уверены, что не хотите
заявить властям на Ромеро?
- Совершенно уверена. - Манекенщица прошла к двери вместе с ним. - Но большое
вам спасибо, мистер Кац.
- Не стоит благодарности.
Кац медленно двинулся в ту сторону, откуда пришел, мимо квартиры Ромеро. Но, вместо
того чтобы подняться в пентхаус Джека Гэма, он поехал на лифте вниз, в гараж.
Большинство боксов были пусты. Разнорабочий, американец японского происхождения,
приходивший три раза в неделю и обязательно в субботу, чтобы привести Каса-дель-Сол в
божеский вид к воскресенью, полил из шланга цементный пол. Неглубокие стоячие лужи
маслянистой воды создавали иллюзию прохлады, но на нижнем ярусе пахло бензином,
отработанной моноокисью и старым маслом. Несло также накопившимся мусором, сложенным
за тяжелой металлической пожарной дверью с той стороны здания, что выходила в узкий
проулок. Этот мусор заберут лишь в понедельник.
Кац чувствовал себя очень усталым. Его задники шаркали по цементу, пока он шел в
горячем безмолвии к своей машине, отпирал и поднимал багажник. Оглядевшись по сторонам,
чтобы убедиться, что он один, Кац открыл потрепанный солдатский сундучок в багажнике и
пошарил под аккуратно сложенным черным суконным пальто и толстыми зимними костюмами.
Тяжелый короткоствольный револьвер 38-го калибра в его руке был тяжелым и
непривычным на ощупь. От промасленной тряпки, предохранявшей его, разило нафталиновыми
шариками.
Он развернул оружие и осторожно вытер его старым полотенцем, потом повернул
барабан. Револьвер был в хорошем состоянии, и он радовался, что преодолел свое нежелание
везти его в Калифорнию.
Он отыскал коробку с патронами, завернутую в белый шелковый шарф, переломил
револьвер и зарядил его. Дальше возникла проблема - как его нести. Он немного подумал,
вытащил край своей рубашки из брюк, пристроил револьвер между своим тощим животом и
ремнем и опустил поверх него край рубашки.
Ромеро - мусор. Такой всегда присутствует, когда заключают пари перед скачками.
Таким было сейчас положение вещей.
Таково оно было всегда.
Кац закрыл багажник своей машины, прошел по гаражу и вверх по пандусу, к фасаду
Каса-дель-Сол.
Ухоженный французский пудель, удерживающий на конце своего поводка немолодую
блондинку, пользовался маленьким пятачком желтеющей травы. В коротких юбочках,
шелестевших в движении, с загорелыми ногами, поблескивающими на солнце, две маленькие
девочки из соседнего дома, куда пускали с детьми, играли в классики на тротуаре, взвизгивали
и смеялись, перепрыгивая через препятствия, которые они неумело помечали сплющенной
банкой из-под пива. Кац готов был поклясться, что за последние несколько минут, пока он
стоял, попеременно наблюдая то за девочками, то поглядывая вверх, на небо, в погоде
произошел перелом. Солнце было все таким же жарким. На небе не было никаких облаков.
Пыльные ветви оливковых деревьев и эвкалиптов, растущих вдоль улицы, все также висели,
недвижимые.
От мостовой по-прежнему исходили маленькие вихри испарений.
Но ему показалось, что он ощущает на своих щеках слабый прохладный ветерок.
Предвестие? Знамение? Предчувствие? Кац пожалел, что он не религиозный человек. Ему
хотелось верить во что-то. Почти непроизвольно губы его зашевелились, произнося
полузабытую первую часть изречения, которое с незапамятных времен было символом веры, в
которой он был рожден.
- Шемаи Исроэль Адонои элохайну Адонои еход... Слушай, о Израиль, Господи Боже
наш, Господь Един.
Здесь Кац перестал читать Шемаи, достал из кармана рубашки сигару и закурил. Кого он
дурачит? У него нет никакого права молиться. От этого ему не будет никакого проку. Кроме
того, когда человек жил за гранью закона, молиться, чтобы умереть под его защитой, - это
форма обмана.
Сигара тянулась плохо. Одного нельзя было сказать об Эрни Каце. Он никогда не
побирался. Он никогда не сбегал, не уплатив долга. Он никогда не бросал друзей. Он никогда
не был двуличным.
Кац сообразил, что одна из маленьких девочек пронзительно кричит: "Скорее. Остановите
ее, мистер". И, дотянувшись ногой, остановил биту из сплющенной пивной банки, не дав ей
ускакать вниз по пандусу в гараж.
- Ого! Какой вы ловкий! - Девочка улыбнулась, когда он подобрал кусок металла и
бросил его обратно, в пределы размелованных классиков.
- Спасибо вам, мистер. Миссис Мэллоу всегда кричит на нас, когда мы спускаемся в
гараж.
- Это пустяки, милая, - сказал Кац. - Я с удовольствием это сделал.
Он улыбнулся в ответ девочкам, и его недомогание внезапно прошло. Теперь его сигара
прекрасно тянулась. Стареющая блондинка на конце пуделиного поводка казалась моложе
своих лет. И не такой неряшливой.
Инцидент с Ромеро и мисс Арнесс оставил неприятный привкус у него во рту. Реакция
девушки на изнасилование до сих пор озадачивала. Он считал, что она должна была позволить
ему вызвать полицию. Но физически он чувствовал себя прекрасно.
Никогда в жизни он не чувствовал себя лучше.
Глава 21
"Корона-дель-Мар (АГГ) Уоллас К. Фабер IV, восемнадцатилетний морской пехотинец,
прикомандированный к военной базе Пендлтон, сын Уолласа К Фабера 111, богатого
лос-анджелесского разработчика недвижимости, погиб мгновенной смертью сегодня рано
утром, когда его машина на высокой скорости врезалась в сельский грузовик с прицепом на
прибрежной автостраде Местная полиция возлагает вину за аварию со смертельным исходом
на туман, и водитель грузовика задержан не был"
Было без чего-то пять, когда Ева Мазерик проснулась. При закрытых шторах, в чужой
спальне было темно. Она лежала, прислушиваясь к негромким звукам в квартире и снаружи, на
ланаи, стараясь сориентироваться, пытаясь проанализировать, что она чувствует. У нее было
странное чувство, несомненно, из-за лекарства, которое Джек Гэм дал ей в качестве
успокоительного. Но дело было не только в этом. Накануне, с тех самых пор, как она прочла
письмо от миссис Шмидт, у нее было такое ощущение, будто она бежит со всех ног. Во время
событий в "Бифитере" и в полицейском участке, у нее была истерика. Теперь она чувствовала
себя так, как будто к ее телу прилегал какой-то мощный вакуум, высасывающий из ее тела всю
энергию, оставляя ее опустошенной.
Она откинула простыню и приподняла одно колено. Она хотела бы никогда больше не
открывать своих глаз. Мистер и миссис Кац, мистер Мортон, миссис Иден, Джек Гэм и все
остальные были очень добры. Но это не меняло ситуации. Эти люди проявят доброту и к
бродячей собаке.
Она подоткнула свою ночную рубашку и осмотрела нижнюю часть своего тела. Какая
безобидная компиляция плоти, принесшая ей столько несчастий за такой короткий срок! Не то,
чтобы она собиралась рожать ребенка. Ева найдет какой-то способ позаботиться об этом. Она
знала множество девушек, которым делали аборты. Одна из них скажет ей имя доктора,
который сделает то, что нужно сделать. Она как-нибудь соберет деньги. Но что произойдет
после этого? Куда она пойдет?
Кому она будет нужна?
Она снова опустила ночную рубашку. При том, как она себя сейчас чувствовала, знал Пол
или нет, было несущественно. Герр Гауптман, по крайней мере, был честен насчет того, что он
хотел. По крайней мере, он, каким бы сукиным сыном ни был, бормотал: "Прости меня, kleine
liebchen", когда принуждал ее. У Евы опустились уголки рта. Если уж на то пошло, с чисто
чувственной стороны он был гораздо лучшим любовником, чем Пол.
Она встала и сделала щелку в шторах, чтобы выглянуть наружу. Начинало темнеть.
Единственными людьми на ланаи были мистер Мелкха и девочка из квартиры 34. Субботний
вечер в большом городе.
Она присела на край кровати, мечтая о сигарете. Потом, почувствовав чье-то присутствие,
вскинула взгляд и увидела миссис Кац, стоявшую в открытых дверях спальни.
- Вы проснулись? - спросила пожилая женщина.
Ева признала очевидное:
- Да.
- Как вы себя чувствуете, Ева?
Девушка была честна с ней:
- Я не знаю. Я мало что чувствую. Я просто сидела здесь, думая, как было бы
замечательно, если бы я вообще не проснулась.
Миссис Кац прищелкнула языком:
- Ну что вы, Ева! Не нужно так убиваться. Вот увидите. Все образуется.
Ева едва посмотрела на нее. Миссис Кац действовала из благих побуждений. Но если
пожилая женщина еще раз скажет ей, что все образуется, она закричит. А начав кричать, уже не
сможет остановиться.
- После того как вы выпьете немного кофе, возможно, вещи предстанут в чуточку
лучшем свете. На плите есть немного горячего. Я принесу чашку.
Ева встала:
- Нет, пожалуйста. Я не инвалид. Я пойду в другую комнату. - Она сделала глубокий
вдох и провела ладонями по своей груди, потом ниже, по бедрам. - Физически я чувствую
себя прекрасно. У меня даже голова не болит. Кто знает? Я имею в виду Пола и меня.
Миссис Кац снова издала щелкающий звук.
- Теперь я уверена, что вы чувствуете себя лучше.
Она ответила на вопрос:
- Только те, кто был здесь прошлой ночью.
- Пол дома?
- Нет. Это уже другая тема. Никто не видел его с тех пор, как доктор Гэм разговаривал с
ним. Это было утром, когда вас привезли домой.
- Он знал?
- Как говорит - нет. Эрни также сказал мне менее двух часов назад, что Пол воспринял
это очень тяжело.
- Еще бы!
- Эрни сказал, что, согласно доктору Гэму, Пол наводил справки у мэра города, в
котором жили вы и он, и мэр телеграфировал ему, что нет никакого сомнения в том, что вы
мертвы.
- Теперь Полу легко это говорить...
- Этого я не знаю. - Пожилая женщина пожала плечами. - Примерно пятнадцать
минут назад пришел курьер с большой коробкой цветов и письмом для вас.
- От Пола?
- Да.
- Мне не нужны его цветы, и я не хочу читать ничего, что бы он ни написал.
Миссис Кац уклонилась от этой темы:
- В настоящий момент я хочу, чтобы вы выпили кофе. На плите есть немного. Я принесу
вам чашку.
Вместе с ночной рубашкой кто-то принес из ее квартиры один из халатов. Ева надела его
и испытала облегчение, обнаружив в одном из карманов пачку сигарет и коробок спичек.
Она закурила и с наслаждением втянула дым. Едкий дым обжег ее легкие, но он был
приятен на вкус.
Прежде чем выйти на кухоньку, она снова открыла шторы и посмотрела вверх, на свою
собственную квартиру. Дверь была закрыта, шторы - задернуты. Смеркалось. Пока она
смотрела, миссис Мэллоу включила прожекторы на ланаи и в бассейне. Мистер Кац и мистер
Мелкха сидели вместе, безмятежно попыхивая своими сигарами. Они разговаривали серьезно и
сосредоточенно.
Надежно подпоясав халат, Ева, чуть пошатываясь, прошла в другую комнату.
На кофейном столике стояла продолговатая цветочная коробка, из тех, в которые кладут
"американских красавиц" ["Американская красавица" - гибридный сорт красной розы] . Ева
прочитала открытку. Она была адресована миссис Пол Мазерик. Судя по размеру коробки, Пол
заплатил за цветы уйму денег. Не считая нескольких букетиков полузавядших фиалок,
приобретенных у цветочных торговцев на углу, он еще ни разу не покупал ей цветы - даже
когда она сказала ему, что беременна. Очевидно, Пол в большей степени воспринимал ее как
сестру, нежели как жену. Это было не слишком лестно. Кофе, который налила миссис Кац,
оказался горячим. Она выпила две чашки, потом сбросила шлепанцы, задрала ноги на сиденье
кресла и села, обхватив руками колени. В квартире Кацев было прохладно и тихо. Как было бы
хорошо, если бы не нужно было идти куда-то еще. И если бы не нужно было думать.
- Я не знаю, как вас благодарить за то, что вы взяли меня к себе, миссис Кац, - сказала
она. - Но может быть, когда-нибудь я найду способ. Это звучит излишне сентиментально.
Вероятно, так оно и есть, но это правда. Хотя я не помню своей мамы, мне нравится думать, что
она была похожа на вас.
Миссис Кац была польщена:
- Это самое чудесное, что вы только могли сказать. Вы уверены, что вам не хочется
чего-нибудь поесть?
- Пока нет, благодарю вас.
Миссис Кац какой-то момент смотрела на девушку. Потом сказала:
- Послушайте, миссис Мазерик. Могу я поговорить с вами как мать?
Ева закурила еще одну сигарету и затушила предыдущую в своем блюдце.
- Конечно.
Женщина села по другую сторону стола от нее:
- То, что случилось с вами, было потрясением. Такого ни одной девушке не пожелаешь.
Но не делайте глупостей. Это все-таки не конец света.
- Именно это сказал прошлой ночью Джек Гэм.
- Вот видите? А он учился в университете. Вам нравится доктор Гэм?
- Очень.
- И вы ему нравитесь. - Марта вынесла психоаналитику собственный одобрительный
вердикт. - Доктор Гэм - хороший человек. Почти такой же хороший, как мой Эрни. Но я не
об этом начала говорить. В том положении, в котором вы находитесь, я имею в виду - с
ребенком, у вас большие проблемы. Но убиваться по этому поводу, ненавидеть себя и Пола и
каждого, кому случилось родиться мужчиной, - это ничем не поможет. Вам всего-навсего
двадцать один. Молодая женщина. Нет, дитя! И впереди у вас вся жизнь.
- Я знаю. Я думала об этом, когда проснулась, несколько минут назад.
- Вы не можете допустить, чтобы это разрушило вашу жизнь. Это просто эпизод вашей
жизни, когда вам был двадцать один год.
- Вам легко так говорить.
- Я бы сказала это своей собственной дочери! Но я вот к чему клоню. Прежде чем вы
что-либо предпримете, вам следует знать все факты. И если Пол не знал, я думаю, вам следует
по крайней мере прочитать его письмо или поговорить с ним, чтобы вы знали, что делать
дальше. Может быть, вы сможете придумать это вместе...
- Сейчас я даже вспоминать о нем не хочу.
- Вы так сильно его ненавидите? Он что, плохо к вам относился? Держал вас на
голодном пайке? Водил шашни с другими женщинами? Приходил домой пьяным и бил вас?
- Нет, - признала Ева. - По-своему Пол всегда вел себя со мной очень достойно.
Вначале я больше беспокоилась за него, чем за себя.
- Поэтому, получив письмо, вы отправились к доктору Гэму за советом, а потом не
смогли об этом говорить?
- Да.
- Вы боялись, что это сильно подействует на Пола?
- Да. При его чувстве семейной гордости, при том, что он за человек, я боялась, что он
застрелится или еще что-нибудь сотворит.
- А теперь он в одночасье изменился?
- Нет, - неохотно признала Ева. - Не думаю.
- Тогда скажите мне вот что. Вы когда-нибудь любили его по-настоящему?
- Я начинаю сомневаться. А что?
- Могу я высказаться начистоту?
- Конечно.
- Тогда послушайте меня, молодая леди. У всего есть две стороны. Наблюдая за вами эти
последние несколько месяцев, я поняла, что, знал ли Пол, кто вы на самом деле, или нет, он
обожает землю, по которой вы ходите. А ведь вы не та женщина, которую он надеялся обрести
в браке. Но он примирился с вами.
- Примирился со мной?
- Да. Я не обвиняю вас, Ева. Мы все таковы, каковы мы есть. Но Пол - сельский житель
старой закваски. А вы - нет. В старых сельских районах жены другие. Сколько раз вы
дожидались, пока он придет домой с работы? Как часто был вовремя готов его ужин?
Насколько вас беспокоило то, как тяжело ему приходится работать, чтобы платить за аренду
жилья в таком здании, как это, или платить за красивые наряды, которые вы носите? Он
когда-нибудь жаловался?
- Нет. Но может быть, угрызения совести...
Марта Кац кивнула:
- Может быть. Но, сидя здесь с вами, как женщина с женщиной, пока не вернулись
мужчины, я стараюсь выяснить, какие чувства вы к нему испытывали. Сколько раз, когда он
отсутствовал допоздна, вы ходили взад-вперед, как я ходила из-за своего Эрни, выплакав все
глаза, моля Бога, чтобы с ним ничего не случилось, чтобы он не лежал где-то в канаве, истекая
кровью?
Взгляд у Евы стал обиженным. Она резким тоном сказала:
- Я не понимаю, при чем тут это! Пол получал то, что он хотел.
- Нет, - сказала Марта, - нет. Как говорится в рекламе, только факсимиле
приемлемого качества. То, что вы давали Полу, в ответ на то, что он для вас делал, он,
вероятно, мог получить и от Колетт. От любой женщины. И в конечном счете гораздо
дешевле. - Она потянулась через стол и положила свою ладонь на ладонь Евы. - Вы только
поймите, Ева, я вас не виню. Я на вашей стороне, что бы ни было. Женщина либо испытывает
такие чувства к мужчине, либо нет. Если она не испытывает, он - просто мужчина в ее
постели, делающий то же, что и все мужчины. Если они оба молоды и он хорош в этом, это
делает брак сносным. Я вот что пытаюсь вам сказать. С подходящим мужчиной это было бы
по-другому. Ваш брак вообще не должен был состояться. По природе ли своей или по другой
причине, я не знаю. Но те шесть месяцев, что вы с Полом муж и жена, вы всего лишь два
человека, женщина и мужчина, живущие в одном месте, спящие в одной кровати.
Ева запальчиво спросила:
- Господи, да откуда вы так много знаете про нас? И что вы хотите, чтобы я сделала?
Извинилась перед Полом? Сказала ему, что мне очень жаль?
- Нет, - сказала пожилая женщина. Она взяла письмо с цветочной коробки и положила
его на стол. - Все, что я хочу, это чтобы вы прочитали его письмо, уяснили, как он относится к
происшедшему, чтобы мы знали, как строить планы. - Она пожала плечами. - Откуда я так
много о вас знаю? Когда человек очень привязан к кому-то, он знает.
У Евы все еще был обиженный взгляд, пока она открывала конверт заколкой для волос.
- Почему бы и нет? Но что бы ни утверждал мой дорогой братец, это не избавит меня от
этой штуки в моем теле.
В конверте находился один листик бланка отеля плюс тонкая стопка счетов на общую
сумму шестьдесят три доллара.
Письмо начиналось так:
"Дорогая Ева!
Прошло уже несколько часов с тех пор, как я разговаривал с доктором Гэмом, и
он был достаточно любезен, чтобы сообщить мне, почему ты не вернулась домой
прошлой ночью, и подробно рассказать о содержании письма, которое ты получила от
миссис Хильды Шмидт".
Ева прочитала письмо без эмоций. Оно было написано в чопорном, характерном для
иностранца стиле Пола. Он признавал: вывод о том, что они - брат и сестра, кажется
неопровержимым.
Но, выразив свое глубокое сожаление и заверив, что понимает ее переживания, он
категорически отрицал, что знал об их родстве.
В качестве доказательства он приводил тот довод, о котором миссис Кац уже говорила
Еве: перед тем как сделать ей предложение, он справлялся у официальных лиц Кошега, которые
заверили его, что его четырехлетняя сестра Ева погибла вместе со своими родителями. При
этом Пол добавлял, что своими руками положил цветы на могилу, как ему сказали, его сестры.
Он также писал, что деньги, которые он прилагает, - все, что у него есть в настоящий
момент, - предназначены на ее ближайшие расходы. Он писал, что снял однокомнатный
номер в отеле, на бланке которого пишет, но что он пошлет миссис Мэллоу чек - квартирную
плату за следующий месяц, и пусть она не стесняется жить в квартире столько, сколько им
может потребоваться, чтобы урегулировать ситуацию. Когда она почу
...Закладка в соц.сетях
