Жанр: Детектив
Каждый может умереть
... с ней. - Связано ли
как-то ваше пребывание здесь с тем, что беспокоило вас, когда вы пришли ко мне в кабинет?
- Да. Пол знает?
- Вы имеете в виду - то, что вы здесь?
- Да.
- Насколько мне известно, нет. Я не виделся с ним. Я приехал домой всего несколько
минут назад. - Он добавил, не заботясь о достоверности: - Но мистер Мортон и мистер Кац
сказали мне, что он волнуется за вас.
- Интересно почему.
- Это довольно загадочное заявление.
- Это то, что я чувствую. - Она наполнила легкие дымом и выдохнула. - Пожалуйста,
не думайте, что я не благодарна вам, людям, которые проявили такую доброту. Я благодарна.
Что бы ни случилось между Полом и мной, я не думаю, что смогла бы вытерпеть еще пять
минут в этом месте. Я пожалела почти тотчас же после того, как не позволила мистеру Мортону
внести залог, когда он был здесь. Просто я не знала, что делать. Я до сих пор не знаю.
Гэм был мягок с ней:
- Почему бы вам не дать мне возможность попробовать вам помочь, Ева? Допустим, вы
начнете с того, что расскажете мне, куда вы пошли, после того как покинули мой кабинет.
- Я не знаю.
- Чтобы я вам помог, вам придется быть искренней со мной.
- Я стараюсь. Просто до сих пор все как в тумане. Я помню, как шла, помню, как была в
библиотеке, помню, как была в Санта-Монике, на набережной с аттракционами.
- Господи, но на чем вы оттуда добирались?
- Я понятия не имею. Вероятно, на такси. Я помню, как брала такси от Санта-Моники.
Следующее, что я помню, - это что я в "Бифитере" и все на меня кричат. Несколько минут
спустя меня арестовали.
- Вы начали пить сразу, как только покинули мой кабинет?
- Нет. Я вообще не помню, чтобы я пила в течение дня. Это скорее было эмоциональное
помутнение, как будто я медленно двигалась во сне или в ночном кошмаре. Я даже не помню,
но, наверное, я попросила водителя такси остановиться у бара мистера Коловски. Я помню
только, что мне не хотелось идти домой. Я и сейчас не хочу. Я не могу идти домой.
Гэм какое-то время вглядывался в ее лицо. Девушка, похоже, находилась в какой-то
форме амбулаторного шока. Он потрогал одну из ее пылающих рук. До истерики было
недалеко.
Надо быть особенно мягким с ней.
- Допустим, мы начнем с того, что вы помните, Ева. Вы говорите, что помните, как были
в библиотеке. Зачем вы пошли в библиотеку?
- Чтобы посмотреть, что такое "инцест".
- Инцест?
- Да. Я смотрела в полудюжине книг. Библиотекарь спросила меня, нашла ли я то, что
искала, и я сказала, что нет. Потом, следующее, что я помню, - это как я в Санта-Монике, на
набережной с аттракционами. То есть я находилась там физически, но мысленно я снова
оказалась в лагере Ein und Zwanzig, заново переживая всю историю с герром Гауптманом.
- Кто такой герр Гауптман?
Девушка откинула назад свои светлые волосы и сказала негромким голосом:
- Один человек, с которым я познакомилась много лет назад, в Германии. Этот
тридцатилетний школьный учитель изнасиловал меня, когда мне было двенадцать. После этого
мы были любовниками более года.
Гэм был потрясен:
- И это когда вам было тринадцать?
- Именно так.
Гэм старался точно установить факты для возможного использования в будущем.
- Будучи ребенком, вы любили мужчину?
На этот раз голос Евы зазвучал сильнее:
- О Господи, нет! Я ведь только что сказала вам, что он меня изнасиловал. Он едва не
убил меня, когда взял в первый раз. Мне казалось, что я умру. Мне до сих пор больно, когда я
об этом думаю.
- И никто не пытался его остановить?
- Нет.
- А вы не звали на помощь?
- Нет.
- Почему нет?
- Потому что некого было звать. Кроме того, он пообещал, что, если я никому не скажу,
что он со мной сделал, это никогда больше не случится. - Ева положила руки на колени и
сидела, покручивая свое обручальное кольцо. - Но это случилось неделю спустя. А потом
три-четыре раза в неделю, на протяжении следующих четырнадцати месяцев. Не то чтобы мне
это совсем не нравилось. Я бы солгала, если бы так сказала. Он по-своему был добр ко мне. И,
учитывая, что я была такой молодой и глупой, мне думается, это продолжалось бы и дальше,
если бы его не поймали.
- Что случилось потом?
Ева продолжила крутить колечко.
- Это было нечто невообразимое. Вначале один человек в лагере хотел его повесить.
Потом приехала полиция и забрала его. И после того как я рассказала в суде, что он со мной
сделал, его приговорили к содержанию в психиатрической лечебнице.
- Что произошло с вами?
- Ничего. Все меня очень жалели. Через несколько месяцев после суда над ним я
согласилась, чтобы меня удочерили, и Хоффманы увезли меня в Анахайм.
Пока полицейские в форме и детективы в штатском с арестованными ими людьми
проходили мимо скамьи к конторке для составления протоколов, Гэм пытался обдумать то, что
Ева ему рассказала. Эта омерзительная, но вполне обычная история способна вызвать острый
шок у такой молодой девушки, какой была тогда Ева, но ничего из того, что она до сих пор
рассказала, никак не соотносилось с ее нынешним эмоциональным состоянием. Это было
начало. По крайней мере, она заговорила.
Гэм спросил:
- Вы рассказывали Полу о герре Гауптмане?
Ева подняла на него глаза:
- Нет. Мне было стыдно. Я никогда никому не рассказывала, кроме вас.
Гэм возразил:
- Но все это случилось семь или восемь лет назад. Почему вы были так расстроены
вчера? Почему вы пили прошлой ночью?
- Я должна вам рассказать?
- Думаю, вам лучше это сделать.
Голос Евы снова стал мрачным:
- Потому что я знала, что когда расскажу о письме, то вылезет наружу и все остальное.
Вначале я просто испытала стыд, и растерялась, и встревожилась, потому что я беременна, и не
знала, что мне делать. Потом у меня появилась другая мысль, и я его возненавидела. Я имею в
виду Пола. Это понятно?
- Честно говоря, нет, - сказал Гэм. - Но, пожалуйста, продолжайте.
Ева бросила сигарету на пол и затушила ее носком туфли.
- Я возненавидела всех мужчин. Вот почему я так много пила. Вот почему я ударила его
бутылкой, когда этот мерзкий старикашка стал ко мне приставать. В довершение всего он
заставил меня почувствовать себя грязной и устыдиться того, что я женщина. Неужели у вас,
мужчин, только это на уме?
- Это часть мужского "я", - быстро проговорил Гэм, отодвигая колено, чтобы дать
задержанному пьяному, шатаясь, пройти мимо скамьи. - Но почему все-таки вы смотрели в
библиотеке, что такое "инцест"? И какое отношение ко всему этому имеет письмо, о котором
вы только что упомянули? Письмо от кого? От этого герра Гауптмана?
- Нет, - сказала Ева. - Уж лучше бы от него. Это я бы еще пережила. - Она открыла
сумочку, достала письмо от миссис Шмидт и передала его Гэму. - Вот с чего все это началось.
С социального работника в Западном Берлине, который пытался воссоединить меня с моей
настоящей семьей с тех пор, как я была вот такого росточка. Оно пришло по почте вчера утром,
переадресованное, как видите, из Анахайма. Милый старичок мистер Хансон был настолько
любезен, что принес его наверх, в квартиру.
Гэм надел свои очки для чтения и внимательно прочел письмо. Потом прочел его во
второй раз.
- Понятно, - сказал он, когда усвоил его содержание. - Неудивительно, что вы в таком
душевном состоянии. Если это правда, то вы с Полом попали в скверную историю. Вы верите в
это? Вы верите в то, что Пол - ваш брат?
Ева достала косметичку из своей сумочки и подновила размытую слезами косметику.
- Я бы сказала, что это выглядит очевидным.
- Да, - согласился с ней Гэм. - По меньшей мере очень вероятным. Это если
приведенные факты совпадают с датами.
Ева попыталась подкрасить губы, но смазала их, и ей пришлось начать заново.
- Они совпадают. А то, что я не проявляю своих эмоций и не впадаю в истерику по этому
поводу... если бы вы только были в квартире, когда пришло письмо... Теперь я, кажется,
ничего не чувствую. Онемела вся.
Гэм убрал письмо обратно в конверт, а свои очки - в нагрудный карман пиджака.
- Это можно понять. Теперь, когда я знаю ситуацию, я не собираюсь краснобайствовать
по этому поводу или пытаться давать вам какие-нибудь сладенькие советы насчет того, что все
будет хорошо. И все-таки это еще не конец света. И у других девушек были дети от их братьев.
- Я знаю, - сказала Ева. - Вначале я могла думать лишь о том, какое действие это
произведет на Пола. Он так гордится своей, то есть, простите, нашей семьей, что я испугалась,
что он может застрелиться. Вот почему я смотрела, что такое "инцест". Мне хотелось знать,
если я решу не говорить ему, каковы шансы, что ребенок, родившийся у брата с сестрой, будет
здоровым и нормальным.
- Все шансы, - сказал Гэм. - На ранней стадии кровосмешения лучшие качества обоих
родителей усиливаются и ярче проявляются.
Ева убрала письмо в сумочку.
- Вчера это могло бы послужить некоторым утешением. Теперь я хочу лишь избавиться
от ребенка.
- А какие у вас чувства к Полу?
Ева взяла у него еще одну сигарету.
- Я не знаю. У меня вдруг не осталось никаких чувств к Полу, вообще никаких. Я
начинаю спрашивать себя, были ли они у меня когда-нибудь.
- Вы вышли замуж за этого человека.
- Я знаю. Но даже тогда это было не потому, что я любила. Я позволила Полу уговорить
себя на это. Знаете почему?
- Мне бы хотелось знать.
- Потому что впервые в жизни у меня появился шанс владеть чем-то, что действительно
было моим. Мое обручальное кольцо, мой муж, моя квартира. И вот смотрите, в какую я влипла
историю. Я даже не знаю, нравится ли мне этот человек, будь то в качестве мужа или в качестве
брата.
Девушка была в том душевном состоянии, когда беседа являлась своего рода терапией.
Гэм подождал, пока Ева вновь совладает со своими эмоциями. Вскоре она продолжила:
- Я серьезно, Джек. Пол определенно не тот тип мужчины, за которого я собиралась
выйти замуж. Он сельский житель старой закваски и зазнайка. Быть замужем за ним - все
равно что работать на фабрике. В такое-то время я должна вставать и готовить завтрак, в
такое-то время мне положено поставить на стол его обед, столько-то ночей в неделю, когда он
этого хочет, мы занимаемся любовью. Мне полагается находиться в квартире, дожидаться
моего супруга и повелителя, пока он не вернется домой. Я должна очень бережно тратить наши
деньги. Я не должна надевать таких узких купальников. Я не должна употреблять так много
косметики. Я должна постараться быть менее вульгарной. Я не должна так много курить. Я не
должна близко сходиться с другими жильцами. Я не должна даже разговаривать с Колетт. Я
должна с честью носить имя Мазерик. А это включает в себя очень много сами знаете чего.
Вместо того чтобы по-настоящему принять эту страну и попытаться стать ее частицей, как
сделала я, Пол лишь использует ее. Он и через двадцать лет по-прежнему будет на крышах
Будапешта, вспоминая, какой был важной шишкой у борцов сопротивления, похваляясь, как не
сломался, когда они устраивали ему металлофон. И если бы это не случилось, я имею в виду,
если бы миссис Шмидт не написала мне, к этому времени я бы носила косынку и шла бы на два
шага позади него.
- Возможно, - улыбнулся Гэм.
- Потом, есть еще одно обстоятельство...
- Что еще, Ева?
- Причина, по которой я напилась прошлой ночью. Ну да, теперь я помню очень
отчетливо.
- Хорошо.
- Я шла обратно, домой, чтобы показать Полу письмо и решить с ним этот вопрос. Я
помню, что думала: мы сможем найти какого-нибудь доктора, который сделает мне аборт,
спокойно расстанемся, и никто в доме не узнает о той ошибке, что мы совершили. Внезапно
мне пришло в голову, что мне нет нужды рассказывать Полу, что, возможно, он знает, знал все
это время.
Гэм вгляделся в лицо девушки. Глаза ее слишком блестели.
- Что вы хотите этим сказать, Ева?
- Именно то, что прозвучало. Пол знал о том, кем мы на самом деле друг другу
приходимся, когда женился на мне.
- Даже при том, как мало я знаю Пола, мне трудно в это поверить.
- Почему? - это слово прозвучало у Евы мрачно. - Он - мужчина, он на десять лет
старше меня. Это означает, что, когда мне было четыре года, Полу было четырнадцать. До
вчерашнего дня я не знала, что у меня был брат. Но он-то знал. Он всегда знал: у него была
сестра по имени Ева. Он знал, сколько ей было лет. Наверняка он знал, что она была
светловолосой. Потом, эта подробность с Кошег. Он знал, что это моя девичья фамилия, по
крайней мере фамилия, которой меня называли чиновники в лагере. Но никто, если он только
не святой, не носит фамилию, совпадающую с названием его города, и город не называют в его
честь. Сколько четырехлетних светловолосых девочек с именем Ева, чьих родителей
ликвидировали, могло быть в Кошеге в 1942 году? Даже если считалось, что я мертва, Пол
должен был засомневаться. Вот что подкосило меня прошлой ночью. Вот почему, когда
несколько минут назад вы сказали мне, что Пол волнуется, я спросила себя - почему? Я до сих
пор себя спрашиваю. Волнуется ли Пол за меня? Или он волнуется, потому что думает, что я
могла обнаружить правду, и поэтому не вернулась домой вчера вечером, и он боится, что его
могут отправить обратно в Венгрию, обвинив в аморальном поведении?
Гэм пытался придумать, что ответить. Ему в голову приходило несколько вещей, но
сейчас было не время и не место. При той душевной пытке, которой подвергалась Ева, для нее
стало бы слабым утешением узнать, права ли она, полагая, что Пол знал об их родстве. Она не
одинока в своем трудном положении. Он мог сказать ей, что с начала рода человеческого сотни
тысяч братьев познали плотски своих сестер, что Осирис и Изида были братом и сестрой, равно
как и мужем и женой. Для древних египтян любовь между братом и сестрой считалась бы
бессмысленной, если бы она не вела к сексуальной близости. И, хотя и запрещенная в
современном обществе, любовь между братом и сестрой - повседневное дело. Пособия,
описывающие случаи психиатрических заболеваний, полны таких примеров. Он мог бы
сообщить ей, что в полном соответствии с механистической теорией сексуальности сексуальное
чувство направлено лишь на свое непосредственное удовлетворение и никак не связано с
природой объекта, на которого оно обращено. Подобное знание в данный момент не смягчило
бы страданий Евы.
Гэм воздержался и от того, чтобы рассказать ей, как он рад всему и что он точно такой же
большой ублюдок, как и любой мужчина, с которым она когда-либо сталкивалась. Что с тех
пор, как они с Полом поселились в доме, он лежал без сна ночь за ночью, вожделея ее, пытаясь
придумать способ, как увести ее у Мазерика.
Гэм пощупал пульс у Евы. Он был очень частый. Он дотронулся до ее горла тыльной
стороной ладони. Ее тело было горячим и сухим. Ей становилось все труднее дышать.
Единственное, что было действительно важно в данный момент, это отвезти ее обратно, в
Каса-дель-Сол, уложить в постель и дать снотворного, прежде чем она впадет в истерику и
нанесет себе непоправимый вред.
- Знаете, может быть, вы и правы, - сказал он ей. - Может быть, Пол знал, а может
быть, и нет. Может быть, мы никогда этого не узнаем. В настоящее время одно несомненно:
мистер Кац и мистер Мортон ждут нас, и мы не можем просидеть всю ночь на этой скамейке.
- Конечно нет, - сказала Ева, поднимаясь. - Простите меня. - Опираясь на руку Гэма,
она сделала несколько шагов в направлении двери и остановилась. - Но что мне делать, Джек?
Я не могу вернуться в квартиру. Я не вернусь. Я даже не хочу больше разговаривать об этом
сегодня ночью.
- Я тоже не хочу, чтобы вы разговаривали, - сказал Гэм. Он увлек ее дальше. - Я
кое-что придумал. Если нет другого выхода, вы можете остановиться сегодня ночью у мистера
и миссис Кац. Они любят вас как свою собственную дочь.
- Я знаю. Мне они тоже нравятся. Они... они такие настоящие, такие искренние.
- Это хорошая мысль. Держитесь за нее.
- Но как быть с Полом?
- Я позабочусь об этом.
Гэм направился вместе с Евой к двери и остановился, когда дежурный сержант окликнул:
- Эй, мистер. Вы, который выходит в дверь с девушкой.
Гэм повернулся в дверном проеме. На какое-то время вестибюль опустел, не считая его,
сержанта и Евы.
- Вы говорите со мной? - спросил он.
- Да, - сказал сержант. - Послушайте, мистер, если эта машина аварийной службы все
еще стоит снаружи, попросите офицера, который в ней сидит, зайти сюда, хорошо? Тогда мне
не придется говорить об этом в эфире. Скажите ему: мне только что позвонили из
Корона-дель-Мар насчет того, что молодой морской пехотинец из этих мест врезался на своей
машине в складной полуприцеп и ребята оттуда хотят, чтобы мы связались с его родителями.
- Да, конечно, - сказал Гэм. - Если офицер до сих пор снаружи, я скажу ему.
Глава 18
Утро выдалось жаркое и безоблачное. Поскольку это была суббота, вскоре после девяти
часов обычное число женщин и в два раза большее число мужчин из жильцов собралось на
ланаи - обсуждать новость недели, вязать, дремать на солнышке или искать прохлады в
бассейне.
В десять часов, роняя пот и благодушное настроение, мистер Хансон раздал остатки
почты. В десять пятнадцать капитан Джонсон, который любил поспать допоздна, сказал двум
манекенщицам, которые ругались с раннего утра, чтобы они, "ради всего святого, прекратили
эти жуткие вопли и включили потише эту проклятую аудиосистему". В десять тридцать, точно
по распорядку, мистер Мелкха закончил с газетой и последней чашкой кофе, закурил свою
первую сигару и соорудил свой первый за день хайбол. Точно в одиннадцать часов, с
заслуженными тенями под глазами и в новом бикини, еще поуже тех, в которых красовалась
Колетт, Лили Марлен просеменила по парадной лестнице в сопровождении Дона Ричардсона,
чья лысая голова блестела на солнце. Она постучалась в дверь администратора и стала
четвертой жилицей за двадцать четыре часа, которая пожаловалась на ничем не
спровоцированное, неуместное и нежелательное внимание со стороны Марти Восходящей
Звезды.
- Поскольку было жарко и торговля в заведении шла вяло, а несколько забулдыг,
которые у нас сидели, либо укололись героином, либо упились в стельку, - объясняла
танцовщица миссис Мэллоу, - прошлым вечером у нас было всего три выступления. Так что я
попала домой на час раньше, то есть примерно в два сорок пять. Я поставила машину в свой
бокс в гараже и поднялась по пандусу трезвая как стеклышко, как порядочная женщина. Все,
что я хотела, это зайти с парадного входа, а здоровенный пьяный сукин сын, этот громила,
поджидал у почтовых ящиков. "Как насчет того, чтобы заняться этим со мной, красотка?" -
предложил он мне, назвав это грязным словом из четырех букв, заметьте. И все это - как гром
среди ясного неба. "Ты ведь считаешь меня хорошим парнем, да?" - говорил он. - Огненные
волосы бывшей детской кинозвезды потрескивали от гнева. - Потом он схватил меня, вы
понимаете где. То есть, я имею в виду, взял пятерней. Но когда он схватил меня, я закричала,
мистер Ричардсон услышал нас и спустился по лестнице. Одному Богу известно, что произошло
бы, если бы он не спустился.
- Одному Богу, - сказал Ричардсон с каменным лицом.
Танцовщица добавила без всякой необходимости:
- То есть, я хочу сказать, прямо у почтовых ящиков.
- Я очень сожалею, поверьте, мисс Марлен. - Миссис Мэллоу попыталась успокоить
оскорбленную добродетель своей квартирантки. - Вы - четвертая, кто жалуется мне за два
дня. Вчера миссис Кац и одна из девушек из квартиры 23, потом, сегодня утром, миссис Уайли.
Ромеро, должно быть, пробовал приставать к Руби прямо перед вашим приходом. А теперь вы.
- Я была так возмущена.
- Этого больше не случится, я обещаю. Полчаса назад я поставила его в известность, что
он должен освободить квартиру. Впрочем, я и так собиралась это сделать. Мистер Ромеро знал,
когда подписывал договор об аренде, что мы не разрешаем жить в здании с детьми.
Лили слегка заинтересовалась:
- Я слышала об этом. Я также слышала, как плакал ребенок, до того, как ушла на работу
прошлым вечером. - Она посмотрела на пышногрудую, черноволосую девушку, стоявшую по
бедра в воде в мелководном конце бассейна, потом на шестилетнего мальчика, свесившего ноги
с парапетных плит.
- Наверное, это он.
Миссис Мэллоу кивнула:
- Именно так. И жена Ромеро. По крайней мере, он говорит, что это его жена.
- Он довольно милый для мексиканского ребенка.
- Милый, - счел своим долгом сказать Ричардсон.
- Да, - признала миссис Мэллоу. - Милый. Он также очень воспитанный ребенок. Мне
жаль и его самого, и его маму. Но правила есть правила. Кроме того, в таком доме, как этот, я
не могу позволить, чтобы один из моих жильцов вел себя так, как мистер Ромеро, вытворял
такие вещи. О, сегодня утром он был так сильно пьян, когда я постучалась в дверь его квартиры
и уведомила его, что он должен оттуда съехать... ну... я не могу повторить, что он сказал. Но
одно я знаю. Если он создаст мне какие-нибудь новые неприятности до их отъезда, я не
собираюсь валять с ним дурака. Я позвоню в полицию.
- По-моему, это неплохая идея, - сказал Ричардсон. - А где он сейчас?
Миссис Мэллоу пожала плечами:
- Я, как и вы, могу только догадываться. Может быть, еще не проспался, а может быть,
пошел за очередной бутылкой.
Девушка и мальчик спустились несколько минут назад, но Ромеро я не видела с самого
утра.
Танцовщица и Ричардсон перебрались к двум плетеным шезлонгам возле бассейна.
Улыбнувшись миссис Фаин, Лили сняла свой халат и опустилась на одно из кресел,
вытянувшись во весь рост, повернув лицо вбок и положив его на одну руку, в то время как
Ричардсон, сидевший в другом кресле, заботливо намазал немного лосьона для загара на ее
спину и заднюю часть ее длинных, красиво очерченных ног.
Лежа в шезлонге по другую сторону бассейна, с глазами, полуприкрытыми за темными
солнечными очками, Джон Джонс наблюдал за ними с циничным весельем. Он надеялся, что
ради миссис Фаин и миссис Лесли и некоторых других жильцов, придерживающихся менее
широких взглядов, Ричардсон не будет очень уж увлекаться. Не то чтобы он в чем-то обвинял
писателя. Если уж мужчине нравится, когда они высокие и крупные, а большинству маленьких
мужчин это нравится, то Лили Марлен - женщина, в которой всего много, и пока это
продолжалось, Ричардсон как сыр в масле катался. Бывшая детская звезда-переросток -
материал для телепередачи, и неплохой. Если только уметь к ней подступиться.
Джонс закрыл глаза и расслабился, наслаждаясь солнечным теплом, греющим его тощее
тело. Конечно, поскольку Лили - не Бог весть какая знаменитость, сугубо местного масштаба,
история о ней не вызовет такого резонанса, как его передача о Глории Амес. То было просто
даром Божьим. Истории, подобные той, падают на человека только один раз в жизни. Джонс
всегда судил, насколько успешно прошла передача, по тому, заговаривал ли с ним кто-нибудь в
доме на следующее утро. Этим утром - никто, даже миссис Мэллоу, не говорил с ним. Более
того, когда он позвонил в свой офис, его секретарша с восторгом сообщила, что от разъяренных
поклонников Глории Амес до сих пор идет поток возмущенных телеграмм и писем. Если они
сродни тем телефонным звонкам, на которые он ответил, прежде чем покинуть студию, значит,
его проклинали от Лос-Анджелеса до Москвы. Но та же самая возмущенная общественность,
которая бросалась на защиту умерших звезд, будет сидеть как приклеенная у телевизоров, когда
он вернется в эфир.
"Итак, леди и джентльмены, я оставляю вас с этой, надеюсь отрезвляющей, мыслью. Разве
не была бессмысленная трагическая смерть этой бедной, запутавшейся молодой женщины от ее
собственных рук, по крайней мере отчасти, вашей и моей виной и конечным продуктом того
образа жизни, в которой распущенность ошибочно принимают за свободу, а верхом
совершенства и актерского дарования у женщины считают две необъятные, выставляемые на
всеобщее обозрение молочные железы? Увидимся в понедельник. Хорошего вам вечера".
Джонс переместился пониже в кресле. Это была одна из лучших концовок, которую он
когда-либо делал.
Это было так просто. Все, что ему пришлось сделать, чтобы превратиться из самого
заурядного диктора в телевизионную знаменитость и признанного авторитета в искусстве,
сексе, политике и всех вопросах, касающихся общественного блага, - это следовать старой
аксиоме азартной игры: всегда делать ставки вопреки тому, как выпадают кости, чтобы стать
более либеральным и большим бунтарем в своих публичных высказываниях, отказываться
видеть что-либо хорошее в чем-нибудь или ком-нибудь, если от него или от нее отдает
традициями.
Поначалу его одолевали сомнения, но это сработало. Его рейтинг у "Нильсена" подскочил
на двадцать пунктов вслед за его первой передачей в новом формате. Теперь у него было две
аудитории: те, кто считал Пола Ревира [Пол Ревир (1735-1818) - американский серебряных дел
мастер, участник Войны за независимость. В ночь на восемнадцатое апреля верхом на лошади
оповестил жителей городов в районе Бостона о выступлении английских солдат] подлым
шпиком, и сверхпатриоты, которые на дух его не переносили, но всегда настраивались на его
передачу так, чтобы можно было начать утреннюю беседу, спросив: "А вы слыхали, что сказал
вчера вечером этот красный сукин сын? И почему бы ему не отправиться туда, откуда он
приехал?"
В Осейдж, Оклахома, население 425 человек? Нет уж, увольте.
Джон нащупал сигареты и закурил одну, не открывая глаз.
Это была жизнь, хорошая жизнь. Теперь бы только суметь найти способ уклоняться от
уплаты части налогов. К тому же он трудился на общественном поприще. Хорошо ли, плохо ли,
правдами или не правдами он заставлял своих слушателей думать. А ведь еще совсем недавно
он как попугай выдавал в эфир сообщения телеграфных агентств и пресс-релизы.
Теперь у него все устоялось и ему не давали покоя лишь две вещи: одна - сожаление,
другая - дурные предчувствия. Он жалел, что у него не хватило смекалки, чтобы обзавестись
членским билетом коммунистической партии, когда в конце тридцатых и начале сороковых
народ так и хлынул в степи. Если бы он это сделал, это придало бы его передачам большую
пикантность и д
...Закладка в соц.сетях
