Жанр: Детектив
Пирожок с человечиной
...кинцы, изготовители плохих котлет, казались теперь ангелами.
За Катю Костя не боялся. Жирный, конечно, влюблен. Да и Костя уже подставил самого
себя. За себя не боялся тоже, потому что думал о цели, и вообще митинская атмосфера
закалила его. Отчаяние обезболило страх. Касаткин рвался в бой. И все же ему было не по
себе. Почему, не понимал.
Костя набрал ее номер.
- Але, - сказала она глуховато.
Костя отключил и набрал номер Жиринского. Он тоже был у себя, алекнул.
Костя вздохнул с облегчением. Всё, что случилось, - намного хуже. Разве только не
расчленили его самого. Но утренняя сцена нежности Кати с Жирным стояла перед глазами.
Домой на крылатой сияющей "Субару" он полз. Желтые и зеленые грязные зиловские
инвалиды обгоняли и оглядывались. Вот, мол, блин, выпендрежник. Крутой, а не мчит. А
Костя замедлял, подгадывая красный свет.
На въезде на Митинскую с радостью встал в пробке. У светофора вдоль машин сновал с
журналами точеный подросток - вылитый Жэка. Похоже, он и был. Паренек подошел к
Косте и сунул в окно "Плейбой" с голым женским задком. Костя взял журнал и высунул в
окно деньги. Нет, не Жэка. Жэка смотрит "Плейбой" в гостях на диване, жалуясь, что денег
нет.
Зад на обложке был не голый, а в трусах на змейке, как у Кати. От журнала благоухало:
в страницы вклеили ароматическую рекламу супердухов "Иссей Миаки". По ним томились
редакционные женщины и копили на покупку микроскопического пробного флакончика, и то
не духов, а туалетной воды.
Костя вдохнул полной грудью и тяжко выдохнул.
Овечка, она не даст себе быть счастливой. Ей нужно принести себя в жертву. Но она
любит его. Она не уйдет.
"От любви не денешься", - закончил мысль Костя и рванул на зеленый.
Перед сном они поговорили, не поминая Жиринского. Незаметно и грустно началась
весна. На носу Страстная. Мерзкая история постепенно забывалась. Харчихи и бомжей
больше не было. В доме стало тихо.
- И неуютно, - добавил Костя. - Скорей бы уж вернулась.
- Кто? - спросила Катя.
- Как - кто?
- Тебе лучше знать.
- Я про Харчиху.
- Харчиха, наверно, шикует.
- Неизвестно. Говорила, что у нее ни гроша.
- Бедная Матрена.
- Да, бедная. Не то что твоя Капустница.
Костя хотел отбрить "твоим Жирным", но смолчал. Он откинулся на подушку и
улыбнулся святомученически, как обычно улыбалась она сама.
Уикенд прошел серо. Почти не разговаривали. Поставили в воду вербу. Отнесли
пушистый прутик и конфеты "Шоколадные бутылочки" Мире Львовне с извинениями за
Костино бегство из больницы, но Мире было ни до чего. Врачиха вырядилась. Стояла яркая,
пышная, рыжая узкобедрая бочка с сухими ногами на шпильках. Разлепила малиновые губы.
Сказала: "Дгянной магьчик", - положила коробку и веточку на стол и надела шубу. Выйдя с
Катей и Костей, она заперла дверь и отбыла в своей почтенной каракульче на прием в РАМН.
Праздновала. Ее ЛЭКу дали наконец соро-совский грант. Катя и Костя понюхали вслед:
пахло внутренностями крокодиловой сумочки. "Духи "Ко-ти"", - с уважением сказала Катя.
"Помню, - вспомнил Костя. - Про них пели белоэмигранты".
На ночь Катя вдруг разгулялась и сварила борщ без мяса. Костя съел всю кастрюлю и
сел в кресло. На кухне усыпляюще капал кран. Ко-ти. Кар-ден. Кар-мен. Кар-ман. Что там
было с карманами? Орали, что Катя лезет в карманы к детям. Психи все. Костя стал
проваливаться в сон. Вдруг где-то внизу громыхнуло и мелькнули красноватые сполохи.
Выглянули в окно. Полыхала Костина "Субару". Огненный столб укоротился, и
машина горела аккуратно. К ней сбегались.
28
ГУЛЯЕТ С ДВУМЯ
Костя перенес удар мужественно. Бог дал, Бог взял. Костя даже обрадовался. Он был
прав и на верном пути. Потрошитель ответил, взорвав машину.
Изувер не мог быть уверен, что Костя ничего не знает. И все же на шантаж не шел. Это
важно. Очень важно. Значит, чудовище не боялось угроз. У него, как и предполагал Костя,
хорошая маска.
Но ведь вот отозвался. Одно из двух: или он отказал, или готов встретиться и машину
сжег для острастки.
Костина так называемая разведка боем, конечно, вызывала по временам дрожь в
коленях. Не от страха. От странного чувства неловкости. Будто лезет Касаткин куда не
следует. Но отступать было поздно.
По крайней мере, гадина схавала "Субару", у Кости краткая передышка. Надолго ли?
На месяц? На день?
На другой день, в Великий Понедельник Страданий 5 апреля, Катя встала радостная,
помыла окно. Косте показалось - промыла его раны. Теперь он сам был страдалец,
потерявший "Субару". Катя смотрела любяще.
Чтобы закрепить успех, Костя велел ей готовиться к самому страшному. Катя глянула
на него так нежно, что глаза ее даже помутнели. Расспрашивать она из кротости не решилась.
Костя почувствовал, что готов свернуть горы.
- Не морочь себе голову, Кот, - только и сказала Катя.
Но все было, в сущности, решено. Не хватало немного аккуратности и осторожности.
- Ты самый аккуратный и самый осторожный на свете, - услышал Костя.
Утро пришлось потерять в милиции по поводу автомобильных формальностей, днем он
гонял в "Патэ" выбрать столик для наблюдения. В ресторане он есть не стал, собираясь
обедать дома с Катей, но взял у них с собой бутылку номерной "Вдовы Клико". Стоило
шампанское, как небольшой "Фиат", но Косте по блату сделали такую скидку, что
практически подарили.
По дороге, в "Седьмом Континенте", Костя купил омара. Из центра добирался долго, на
метро до Тушинской, потом "тремя семерками". Час-пик еще не наступил, но в автобусе уже
была давка. Редкий экспресс собрал все Митино. Ближе к остановке вспыхивала брань, кто-то
просил убрать руки, кто-то дергался, как контуженый, остальные подначивали. "Воруй - не
хочу, - подумал Костя. - Чем обзывать вором, лучше бы схватили за руку", - и застегнул
карманы на боках.
В подъезде впервые за долгое время не воняло котами. Поволяйка с перепугу после ИВЗ
подрядилась мыть лестницу. Долго выдержать она вряд ли могла, но теперь, по крайней мере,
у лифта не валялись объедки. Пол был чист, а в коридоре у Костиной двери - первозданно
оранжевый с беловатыми разводами: видно было, вымыла с содой.
Костя вошел, выставив руку с "Клико". Кати не было.
Одежды ее нигде не валялось, но как-то напоказ.
На столе лежала грязная бумажка.
На бумажке было написано печатными буквами: "Катька. Твой е.....ся с двумя".
Машинально подумал: "С Нинкой и Нюркой, что ли? Бред. Негодяй". Огляделся. Всех
шкафов был стенной в прихожей и комод с четырьмя ящиками - два ее, два Костиных. В
шкафу осталось только Костино, в комоде тоже. Костю бросили.
Он выскочил, добежал до Жирного и стукнул в дверь. Тихо.
Он стукнул еще. Потом заколотил кулаком, потом двумя и крикнул: "Откройте! Кать, а
Кать!"
Дверь не открылась, зато открылись соседние - Мити и Чемодана. Митя стоял,
Чемодан вышел в пальто.
- Ты че, а? - сказал он с того конца коридора.
- Жирный дома? - спросил Костя.
Чемодан запер дверь и ушел к лифту молча. Идиот.
Вдалеке щелкнула лифтная кнопка.
- Жиринский! - крикнул Костя и стукнул. От лифта в коридор вошел Егор Абрамов в
своей кожанке, пестря значками.
- Ты че, а? - сказал он в точности, как Чикин.
- Жирного не видел? - опять тупо спросил Костя.
- Жирного не видел, а Катьку твою видел, - осклабился Абрамов.
- Где?
- В автобусе, - сказал он, отпирая дверь. - Притиралась к мужикам всю дорогу. -
Он вошел к себе. - Плохо ты ее... - дверной хлопок заглушил конец фразы.
Костя вместо ответа стукнул по Жиринской двери.
- Жирный не откроет, - сказал Митя.
- Почему?
- У него гости.
- Бесы?
- Ангелы.
От Мити пахло жженой тряпкой. "Накурился", - понял Костя.
Плещеев стоял задумчиво, забыв уйти к себе, на Касаткина не смотрел.
Костя еще раз стукнул, послушал скважину, чихнул в половик, подняв пьшь, до которой
не добралась Поволяйка, пошел назад. Проходя мимо Мити, механически глянул в дверной
проем. На полу лежали матрац и клеенчатые и тряпичные сумки, с какими ходят в магазин
хозяйственные старухи. Больше в комнате ничего не было. "Как всё просто у некоторых", -
с мрачной завистью отчаяния подумал Костя.
К вечеру Касаткин собрался и уехал в родные пенаты, в кремлевско-берсеневскую
советскую мертвецкую.
Так закончился поиск свежих сил в перспективном Митине.
ОКСЮМОРОН
Дома все было то же. Бабушка лежала, Барабанова исправно варила бабушкину
баланду, "ни рыбу ни мясо", и стирала простыни. Верещало радио. Оказывается,
правительство тоже пало.
Костя прошел к себе и разложился на столе. Комната сияла чистотой и свежестью.
Тамара, напуганная летними смертями, блюла у Кости порядок по собственному почину.
Сел за стол, включил "Тошибу", закурил, стряхнул пепел в глубокую, как урна,
малахитовую пепельницу. На бортике, на бляшке с загнутыми углами, чернела гравировка
"Дорогому товарищу Константину от Серго.7. 11.1927".
Будто и не уезжал, а зима приснилась. Поспал и вышел на той же станции. Вольный
казак. Руки в карманы - и пошел на все четыре.
Тут Костя вспомнил автобусную давку днем. Вышел на остановке, зажал пакет под
мышкой, бутылку под другой, - и сунул руки в карманы, не расстегивая. А ведь в автобусе
карманы застегнул. Помнил движение: свел с боков к центру обе молнии. Молнии
разъехались, пока пробивался к выходу. Или вор. Денег в карманах не было. Выложил перед
тем на омара, к счастью, верней, к несчастью.
В конце концов, через силу утешал себя Костя, ничего не случилось. Как ушла, так
вернется. Не привыкать. Он даже рад был, переняв от нее привычку радоваться
незаслуженным обидам.
Митинский народ - хищные врачи из двухсотки, бомжи, даже невинные соседи по
этажу стали далекими, чужими. Но облегчение не приходило.
За вечер Костя обжил старую нору. Успокоился, поужинал с бабушкой и Тамарой у
телевизора. Правительство выгнали, как и Костю. В премьеры шел глава МВД Смирняшин.
Встряска верхов опять отдалась в низах. Костю потянуло назад в Митино.
Но жить там стало невозможно. Люди жульничали и судили по себе о других. Ладно бы
- считали гадом Касаткина. Уже и Катя выходила, по их словам, бл...дью. И единственный
был выход - разоблачить потрошителя.
Остаток вечера Костя еле вынес. Завтра, в Страстной вторник, решится всё.
Ночью во сне она лезла к нему сразу в оба кармана, а он хотел схватить ее за руки и
обвить ими себе шею, чтобы обезвредить.
Утром Костя ей позвонил.
- Але, - сказал милый глуховатый голос. Значит, вернулась.
- Кать... - сказал Костя.
Она бросила трубку.
Костя выпил чернейший кофе, полсклянки мультивитаминов и напрягся для последнего
рывка.
Берсеневка, кремлевская стена в окне, Митино с кладбищем и помойкой, и все власти и
миры коллапсировали. Образовалась черная дыра и остановилось время. Пасхе не быть.
А он, как Творец, мыслил оксюморонами...
Но, и правда, мокрое оказывалось сухим, а черное белым. Гонимый царил, духовный
варил мыло, тоскующая по любви считала барыши, и так далее.
Нинку, кстати, Костя решил прихватить в "Патэ". Были дамы получше: и "этосамовки",
и старые приятельницы, - но Нинка знала всех в лицо и была профессионально зоркой.
Сама она в приличном месте становилась неузнаваема.
Косте не давал покоя хищный блеск глаз в "Патэ" в тот день, осенью, когда выходили
они с Веселовой из ресторана.
Во вторник же вечером он подкатил на такси в Митино к овощному и в упор из окна с
заднего сиденья уставился на Нинку, когда та вышла в розовой шубке и с сумочкой. Нинка
ойкнула и подошла. Костя втянул ее в машину, и тут же поехали.
С того дня, как Нинка отогнала его от витрины, они не виделись. Сейчас Капустница
смотрела на Костю еще влюбленней.
Костя повернул к ней голову.
- Она тебя бросила, - сказала она.
Костя отвернул голову и положил руку ей на плечо. Она приблизилась, почти касалась
лицом его щеки, но не целовала, а страстно смотрела.
Эта страсть Костю расстроила. В результате обнимается он с Капустницей, а Катя - с
несчастным маньяком-булимиком.
Незаметно промчали по Аминьевскому шоссе. Въехали в Матвеевское. Подкатили к
подъезду почтенного ресторана - изящного голубого с белыми колонночками особняка,
финского новодела.
Сам проспект был довольно пуст. Широченные выпукло-вогнутые небоскребы,
казалось, растягивали пространство до бесконечности. Но у скромного "Патэ" было
оживленно. Рядом не встать, машины подъезжали и отъезжали. Остановились поодаль. Пока
Костя расплачивался, из черного "Роллс-ройса", прямо у ресторанного входа, вышла Катя.
Белая ресторанная дверь раскрылась, впустила ее и закрылась.
Капустница, слепая от счастья, ничего не заметила.
А Костя чуть было не выскочил из такси вдогонку через Нинкину голову, но
опомнился.
Отпустили такси, подошли к подъезду. Кряжистый швейцар в синей с золотом форме и
высокой фуражке-деголлевке с плетеным золотым ободком загородил дверь.
- Вам нельзя, - сказал он Косте.
- Как - нельзя?
- Вам нельзя, - сказал он, как будто не слышал.
- А в чем дело?
Швейцар замолк.
Костя заметался перед ним, сделал ложный наклон влево и рванул справа ручку. Дверь
раскрылась, швейцар локтем закрыл опять.
- Безобразие, - достойно сказала Нинка.
Вышел второй швейцар с двумя плетеными ободками на деголлевке.
- Вас велели не пускать, - сказал он и расставил
ноги.
- Почему?
- А что в газете накалякали?
- А что?
- Что, что. Людоеды, говорит, ходят к нам, телятина, говорит, ему у нас не такая. Ёка-лэ-мэ-нэ,
- добавил он.
- Позовите директора.
- Директор сказал: растак... До свидания. Попрошу. Пожалуйста. Попрошу.
С одним ободком отступил. Костя сделал последнюю силовую попытку.
- Пожалуйста, гражданин, гражданин, пожалуйста, - сказал с двумя ободками.
Из двери выглянул молодой человек в ярко-синем костюме с красным галстуком.
Костя сошел со ступенек, взял Нинку под локоток и повел к стоянке такси.
Ее "Роллса" уже не было. Номер Костя не запомнил.
Утешало одно: то, что думал он в нужном направлении: вода была сухой.
ДЯ
В Страстную среду 7 апреля Костя собирался в храм, но забыл обо всем, набрав
митинский номер. В Митино Кати не было, у родителей не было, старая подруга по
Горьковке тоже ничего не знала.
Костя некоторое время давил телефонные кнопки и слушал гудки.
Наконец в трубке кто-то пискнул:
- Да...
От писклявости, детской, но манерной, получилось не "да", а "дя".
- Кто говорит? - спросил Костя.
- Кятя, - пропищала трубка.
- Какая Катя?
- Я с Жэкой...
Заминка - и в трубке раздался Жэкин голос.
- Это Жэка. Мы с Катей к вам посидеть.
- А что за Катя?
- Школьный товарищ.
- Жэка, где сестра?
- Не знаю. Я думал - у тебя.
- Зачем же явились?
- А чё. Посидеть. За хазу у вас заплачено. Чё деньгам пропадать.
От неожиданности Костя бросил трубку. Что делать?
Всё получалось не так, хуже того - не к месту.
Вообще-то, митинцы устали бояться. Апрель согрел всех. Ушинская и Кисюк
отплакали, одна спасалась школой, другая магазинами, бомжи рассеялись, Харчиха
отсутствовала, Мира была с головой в работе, а Поволяйка мыла лестницу. Но кровь на доме
не смывалась.
И теперь идиоты Жэка с его Кятей приперли в логово хищника. А сам Костя
отсиживался в черной дыре.
Да, конечно, так сложились обстоятельства. Но было чувство, что неслучайно это, что
обстоятельства ловко создавал потрошитель и Костиной жизнью руководил тоже он.
А ведь Костя все более-менее понял. Еще шаг - и схватишь мясника.
И вот, как нарочно, новая трудность - выручай детей, пока живы.
Медом им там, что ли, намазано? Ну, конечно, медом! Именно. Медом и заманил.
К вечеру Костя набрал митинский номер еще раз.
- Дя, - манерно писканула трубка.
- Ну что, сидите? - сказал Костя.
- Дя-я-я.
- Ладно. Посидели, и хватит. Дай-ка дружка.
- Алло, - отозвался Жэка басом.
- Жэка, пожалуйста, уезжайте отсюда немедленно.
- А в чем дело?
- А в том дело, что плохо дело. Слышал, что было у нас?
- Ну, слышал. И что с того?
- И то с того, что вам здесь не место.
- А где место? Нигде не место.
- Жень. Я сказал. Квартира - наша.
- Была ваша, стала наша. Дальше мы сняли.
- Что значит - сняли? На какие шиши?
- Шиши будут. С хозяйкой договорено. Она довольна. Сказала - вот и хорошо,
ребятки молоденькие, чистые, хватит с меня душегубов.
- Фу-у-уфф, - сказал Костя. И снова бросил трубку. И тут же опять позвонил.
- Дя-я-я.
- Катя?
- Дя-я-я.
- Слушай, ты же девушка, ты умней.
- Дя-я-я.
- Тогда представь себе. Рядом мясник. Потрошитель. Гад. Убивает свежих и молодых.
Вы рискуете каждую минуту. Представила?
- Дя.
- Ты объяснишь это Жэке?
- Дя.
- И вы уедете отсюда?
- Н-е-е-а.
КРЕСТНЫЕ МУКИ
Касаткина с его душевностью возненавидели даже свои.
Оскорбилась за побег из больницы Мира, кривили лица другие женщины,
злорадствовал Егор, смеялись
Чемодан со Струковым. Ушла Катя. После позора у ресторана плюнула наконец и
Капустница. Теперь послали к черту дети.
Поволяйка намывала пол. Но он по нему уже не ходил.
А искать что-то новое Костя больше не хотел и не мог.
Весь четверг он маялся дома и выслушивал Тамарину трескотню.
Соседние квартиры после стариков обновились. Рядом, панинскую, еще в июле
переломал и переустроил компьютерный воротила Иванов Леонид Иванович. А дед
Брюханов из квартиры напротив умер в сентябре, и сын продал ее какой-то денежной бабе.
Она тоже оевропеила брюхановское жилье. Новая темная дверь была роскошна. Леонид
Иванычева блистала металлом, а эта скромно темнела и не выделялась среди всех прочих
старых.
Тамара игнорировала Иванова, но млела от бабы - не то банкирши, не то
высокопоставленной любовницы.
- Кто такая, не пойму, Кость.
- Какая разница.
- Но ведь такие деньги.
- Много денег достать легко. Трудно достать мало. Тамара согласно вздыхала и опять
млела.
- Ох, какая баба. Такая шуба. Каждый день новая.
- Красивая?
- Шуба?
- Баба.
- Не то слово, Кость. Худенькая, стройненькая, фигурка точеная, Клава Шиффер
рядом - корова.
Стрижечка. Лицо - Голливуд. Ох, какая кожа, Кость. Какая кожа.
Костя улыбался было, но тут же мрачнел и уходил.
Один раз он услышал из коридора лифт и голоса и приоткрыл дверь, но опоздал. В
дверном проеме напротив мелькнула пушистая волнистая пола. Нежно щелкнул замок, и
повеяло благоухание, которое легкие жаждали вдыхать до спазм.
Бегом от наваждения он бросался вглубь квартиры к окнам и смотрел во двор.
Дворовые балконы-крепости были неприступны, но некоторые уже сдергивали с себя
зимнюю маскировку, обнажая камни и кости, зацветая лыжными палками, велосипедными
колесами и рухлядью.
Вспомнились митинские балконные люльки. Ничем они не хуже здешних бельведеров.
Что близ Кремля, что у черта на куличках - тот же хлам.
Вечером он позвонил в Митино Жэке.
Подошла "Кятя", сказала, что его нет, и где он - не знает, и ждать его не может, ей
велят домой не позже одиннадцати.
В двенадцать и перед тем, как лечь, он еще позвонил.
Никто не подошел.
В пятницу 9-го он опять позвонил. Никого. Тогда он набрал номер митинского
отделения милиции и сказал, что пропал мальчик, но там ответили: рано волнуетесь.
- Он что, домосед?
- Нет, - признал Костя.
- Вот и подождите три дня, потом приходите. Костя ждать не мог. Он поехал к ним в
школу, нашел на перемене "Кятю" и узнал, что Жэка накануне вышел из митинской
квартиры на какое-то дело. Вид у Жэки был таинственный. Не вернулся.
Так и есть. Костя помчал в Митино. Постучал в мужском отсеке к Жиринскому.
Молчание. В женском торкнулся в две-три двери. Заперто.
Но кто-то что-то недавно делал: дух был теплый и кислый.
Вышел на лестницу. Тут не пахло. Поднялся на чердак. Пусто, поволяйкиной вонью не
тянуло.
Костя съехал на первый этаж, прошел в соседний подъезд, поднялся. Наверху створки
чердачной решетки были кое-как обмотаны проволокой. Костя размотал, прошел на чердак и
вылез на крышу. Глянул на закладбищенские дали.
Снег с шири сошел, но весна не расцвела. Мир покрывала прошлая осень, когда Костя
был счастлив. Просторы с осенней листвой и мерзлой травой казались теперь шальными и
фальшивыми.
Но воздуху было много, как надежды. Дыши - не передышишь.
Костя подошел к кубику собственного чердака. Обе пары балконных рядов
просматривались. Действительно, на балконах держали то, с чем нет сил расстаться, - хлам.
Местами народ, как ранние мухи, ожил и сдернул со скарба тряпки.
Балконы Костиного этажа выворотили внутренности охотно.
Тут также крупная жизнь еще не началась, но мелкая не прекращалась с осени. С
уличной стороны у Кисюхи склад провизии под целлофаном не изменил очертаний, у Миры
валялись пустые сумки - сумки в сумки, как матрешки. Плещеев сумки убрал. Чемодан
хранил железяки.
С Костиной кладбищной стороны у Жиринского стояла грязная табуретка, у Нинки так
и засохла Костина мартовская мимоза, у Бобковой жухлые тряпки, а у Матрены Степановны
убрано и стоял колоссальный эмалированный таз с густой желтой жижей. Вот оно что!
Харчиха вернулась! Запустила, значит, квашню на куличи и выставила запас на балкон.
Потому и пахло в коридоре опарой.
Костино открытие, тем не менее, ничего не дало. Жэки не было.
Чердачное оконце сидело на щеколде изнутри. Костя вернулся во двор тем же путем,
остановился у подъездной лавочки и долго смотрел на часы, зачем-то следя за секундной
стрелкой. Было два. Смирновы-родители еще и в ус не дуют. Теперь он тут вольный и
невольный сторож. Без Жэки уйти нельзя.
С другой стороны, если парень попался тому чудовищу, оно, пряча его, само, возможно,
вылезет для отвода глаз на люди.
Был вынос Плащаницы. Костя двинул в Покрова.
Он еще с крыши заметил, что черных точек там больше, чем на плешке.
В самом деле, вокруг церкви кипело. Правда, в кои-то веки у заборчика не стояло
похоронного автобуса, но в двери входил и выходил народ. Стоял хвост за свечами.
В храме смешались знакомые местные с пришлыми с кладбища. В толпе Костя
постепенно выудил глазами почти всех своих этажных. Чердачная троица - Серый,
Опорок, оба с мелочью в протянутых шапках, и Пово-ляйка - присели у входа на
нижний выступ стены.
Вперемежку с митинцами и не-митинцами стояли Егор и его качки в портупеях, Митя
Плещеев, Беленький с сыном, таким же чиновничьи безликим, только выше и толще, и
Чикин-Чемодан. В середине торчали две головы - Нинки в черных кружевах и Кучина.
Старуха Бобкова, директриса Ушинская, Кисюк и, к Костиному изумлению, Харчиха
стояли вместе группкой у стены впереди, а у царских врат - самая яркая Мира Львовна Кац.
Эти были в обычных бабьих платках, будто закутались от ветра, а Мира в косынке, надетой
символически. Газовый платочек не прикрыл прически. Спереди торчали кудри, а сзади
вздымался пук.
Кац, и так природно яркая, больше всех искрила праздником.
Невдалеке стоял почти худой Жирный. Он оглянулся на Костю и сверкнул очками, но
зло.
О. Сергий будто знать не знал о находке в подвальном капустном контейнере. Видимо,
батюшка, схоронив мертвых, по Христову завету думал о живых. Навесил новые врата.
Выходя кадить, на ходу протирал их. Створки заливали полумрак золотом, когда народ
нагибался. Когда выпрямлялся, казалось, над морем голов вот-вот встанет солнце.
Касаткин с вечера изнывал от страха за пацана. Это был уже не страх, а какая-то
голгофная тоска. Но тут Костя на миг забыл о мальчике.
"И тут сухая вода, - подумал он. - У католиков на мессе полтора человека, а у совков
в храм очередь".
И правда, стояли все скромно и слито, будто не атеисты. Бывшая партийка Бобкова
вдруг стала просто
старой и милой, Ушинская - искренней, Мира - тихой, Харчиха - вековой.
Забыли про больные спины и ноги. Стояли по стойке "смирно".
Мужики не отставали.
Беленькие казались типичными прихожанами. Седой старший в старом черном
пальтишке выглядел церковным старостой. Чикин краснел, потел в ватнике и с тяжелой
кубышкой, но стоял навытяжку и, когда все крестились, крестился. А Плещеев и вообще на
ектенье подпевал "подай, Господи" приятным тенорком, не фальшивя.
Сальные Серый с Опорком и Поволяйка в тугом платочке тоже вполне законно заняли
свою нишу.
Люди были едины и прекрасны. И только размещение их, в уголке или напоказ, вместе,
попарно, поодиночке, напоминало о многоликом Митине.
Костя еще раз убедился, что рассуждал верно. Но никогда еще он так не страдал...
Машинально повторял за отцом Сергием слова молитвы и невольно сам стал молиться.
Страдал он уже не потому, что предан, а потому, что предал. Если Жэка погибнет, виноват
он. Не уйди он, ничего не случилось бы. Но он ушел, потому что ушла Катя, а Катя ушла,
потому что была записка.
Кто хотел рассорить их с Катей? Нюрка или Капустница? Скорее, Нюрка. Потому что
Капустница - не хулиганка. Или кто-то вытуривал не Катю, а его, Костю?
Он спросил тогда Поволяйку, кто заходил днем в коридор. Ей слышны с чердака шаги
на площадке. Она промычала: "Яшаходила". Теперь, без передних зубов, она слегка
шамкала. "И что?" "Шашла, пмыла и пшла нпмойку". "А еще кто был?" "Гшпарв". Это
Костя помнил. А Серого и Опорка, значит, выпустили опять. Драться с ними уже не
придется. А лучше б драка, чем эта мука.
Костя вышел и обошел храм. На подвальной двери висела пломба. О. Серикова уже
тягали на допрос и оштрафовали за неуплату налогов с дохода от сдаваемого в аренду
помещения.
СЕКСУАЛЬНЫЕ ТРУСИКИ И СПОРТИВНЫЕ ШАПОЧКИ
Как всегда, все случилось, когда жизнь кончилась.
В пятницу вечером Костя заставил принять в Митинском отделении заявление о
пропаже несовершеннолетнего Смирнова Евгения.
За отсутствием трупа дело не возбудили, но на утро назначили проверку. Опрос соседей
и осмотр места происшествия лежали на участковом.
Костя поехал ночевать на Берсеневку с расчетом пристроиться завтра к Дядькову в
походе по квартирам.
В субботу 10 апреля он проснулся на рассвете с желанием выброситься из окна.
Жэки с Катей-старшей не было ни дома, ни в Митино. Отец с матерью не волновались,
приученные, что дети дома редко. Мучился Костя один.
Касаткин не был истериком, но к чувст
...Закладка в соц.сетях
