Жанр: Детектив
Пирожок с человечиной
...!" И всё.
Нищими духом, в смысле убогими, бомжи не были. Поволяйка, пока не спилась,
острила и умела насмешить. А Серый с Опорком порой паясничали, но говорили грамотно.
Слова доносились обыкновенные. Серый читал газеты. Хотя подруг не держали: не имели, о
чем говорить с женщиной.
Нищими они были - по духу. Их держали в бомжатнике. Им давали жилье. Два-три
дня они томились в четырех стенах, принимали душ, хлебали суп, потом уходили навсегда.
Впрочем, склочники любили кричать, что нищие богаче богатых и что у Серого на
заработанную милостыню дом в Анталии.
12
СВОЛОЧИ - ВСЕ
Пропадали молодые здоровые люди.
Касаткин, проходя ежедневно к лифту мимо бомжового садка, косился на сидящих.
Серый с Опорком и Поволяйкой - отребье. Что шестерых похитили они - очень может
быть. Но пропали люди тихо, без криков о помощи, как бы ушли добровольно. По всему,
молодежь не боялась похитителя. А ведь бомжей побаивались.
Зато других людей - нет. Особенных злодеев не объявлялось.
У Беленького дети были злодеи, но дети все - злодеи. Мучили они только отца. И тот
мучился, но не подавал вида. Тем более сыновья, взрослые мужики, сами отцы, жили не
здесь, только приходили нахамить.
Мучилась и Нина Веселова. Но ее никто не мучил. Такая уродилась. Да и Костя не
успел поматросить - бросил.
Костя ухмыльнулся.
- Чему ты рад? - спросила Катя.
- Ничему.
Кто же - сволочь?
С Костиными соседями все вели себя чудесно. Перед Мирой Львовной лебезили.
Харчихе симпатизировали. Бобкову боялись, как всех горбунов. С наркоманом Митей не
общались. Над Лёвой-Жирным подшучивали. Егор Абрамов считался политиком, уважаемым
человеком.
А к Нинке в магазин ходили все местные. И с ней не церемонились.
Надо поговорить с Капустницей, расспросить ее о людях.
К ней многие ходили и в гости. Трое пропавших, видимо, тоже. Осенью на этаже Костя
сталкивался и с Олегом, и с Васяевым, и с сыном ее товарки Зои. Он входил в лифт, они
выходили.
А сейчас Капустница была влюблена и потому излучала что-то, что притягивает. И
сильный пол к ней повалил валом.
Но Нинка уже никого не впускала. Общалась только с соседями. Петра Яковлевича
Беленького звала "попить чайку". К Струкову ходила за специальным утюгом для манжет.
С толстым Жиринским Нинка дружила из жалости: не мужик, только жрет. "Жир, -
спрашивала она, - у тебя девушка есть?" "Моя девушка, - вздыхал Жи-ринский, -
отбивнушка". Однажды Костя встретил его в женском отсеке. Он нес от Харчихи блюдо с
пирожками, уложенными горкой.
- У тебя гости, Жир?
- Да, гости. Бесы.
Только с Абрамовым Нинка была не в ладах. Фашист Егор под Новый год колотил к
ней всю ночь. Нинка не открыла.
Но могла ли Капустница в череде едоков овощей и фруктов различить
подозрительного?
Нинка подходила ко всем с одной меркой: любви. Раньше всех искала, теперь всех
гоняла. Раньше все были милые, теперь все - сволочи.
ГЛИСТ, ИЛИ РУКА ЧЕЧНИ
Женщины похищать не могли.
Похищают с целью выкупа и террора. Первая мысль была о чеченцах. Чеченцы жили и
на этаже под Костей-Катей, и по всему дому и району, держась вместе. Нынешнюю Катину
квартиру прежде тоже снимал чеченец. Ему звонили до сих пор. "Але", - снимал трубку
Костя. "Але, Джохар? - говорил гортанный голос. - Я Хоттаб, начивать у вас можно!"
Но чеченское решение казалось слишком простым.
С другой стороны, самое простое - и есть самое верное.
Террор и выкуп, однако, исключались. Взрывов в Митино не было. Денег с митинцев не
требовали. В районе массовой застройки денежных мешков не водилось. Левых приработков
никто не объявлял. Каждая копейка была на счету. Что урывали от неуплаты налога,
проедали. Кто с трудом скапливал, покупал пылесос. На помойках валялись горы коробок от
бытовой техники, но на число жителей дорогих покупок получалось немного. Машину
покупали редко. Да и это не деньги.
Вместо крещенских морозов пришла оттепель. Митинцы тоже подобрели. За праздники
они насмотрелись кино, напировались, свыклись с мыслью о пропавших. По отношению к
Касаткину наконец сменили гнев на милость.
Катя снова работала. Она рассказывала о прекрасном детям, дети - родителям. И те
перестали ругать ее за глаза "новой русской". Девятиклассники снова окружали Екатерину
Евгеньевну после уроков и щелкали поляроидом.
Правда, приходила Машина мать и голосила: "Я дам денег, верните девочку, денег дам
сколько надо!"
Но другие матери говорили: "Дура! При чем здесь - литераторша?"
С Костей снова здоровались. Стыдились за недавнюю ненависть и любили еще сильней.
Спрашивали: "Ну, что, Костик, нашел пропавших?"
Матильда Петровна Бобкова подарила Косте паек от ДЭЗа: копченую курицу,
сгущенку, печенье и чай. Сказала: "Только не давайте Беленькому". Старика она терпеть не
могла.
Но Костя отдал паек именно Беленькому. Накануне к Пет Якличу заехал сын,
приличный с виду чиновник, и орал так, что слышно было на весь этаж. Надсаживался:
"Старый хрен, блин! Когда ты, блин немытый, сдохнешь? Тебя и на мыло, мать твою, не
сдать!" Женщины вышли в коридор послушать.
Высунулась даже Кисюха. После сестриной пропажи Раиса Васильевна стала пуглива и
боялась буквально всех. Уходя по делам, она выглядывала в коридор - нет ли кого.
Старалась ни с кем не встретиться. Сейчас она сказала: "Деда надо женить, пока и он не
сгинул".
Бобкова хихикала.
Костин кулек Петр Яклич брать не хотел. "Зачем? Все равно меня сдадут на мыло". Но
Костя сказал: "Не сдадут. Женим".
- Хватит с меня семейки, Костя.
- Но жена же лучше, чем богадельня. В дверь постучали.
- Позволите, господа?
В дверь втиснул туловище Жиринский. Толст он был как-то не по-мужски. Пивного
брюха не имел, но оплыл, как женщина, весь.
Жирный был почти слеп, но чуток нюхом. Почуял он копченую курицу. Сказал:
"Ничего, Петр Яковлевич. Плачущий утешится, а кроткий наследует землю".
- На кладбище, - проворчал Беленький.
- Не выпить ли чайку, - вмешался Костя.
Старик встал и нерешительно скрючился над гостинцами, но Жиринский оттер его и,
как тетка, захлопотал.
Вбухал всю пачечку чая в чайник, вскрыл сгущенку, вывалил печенье в блюдце и на
ровные кусочки настриг ножницами курицу. Не успели Костя с Пет Якличем опомниться,
один всё и съел.
Ел он бесчувственно, не замечая, ест или нет. Видимо, от привычки к обжорству уже не
мог справиться с собой, если перед ним лежало съестное.
Длинные грязноватые волосы колыхались, завешивали очки. Безумный взгляд светил
между прядями.
Говорили о пропавших.
Жиринский заявлял, что тут - рука Чечни и торговля людьми. Беленький бесцветно
повторял читанное в "Вечерке" и слышанное по телевизору. "Куда смотрят власти".
"Развели беспредел".
Костя в порядке дискуссии предположил, что в Митино маньяк.
- Ведь похищения немотивированы.
У Лёвы между прядками зверино блеснули глаза.
- Чушь это всё, - выдохнул он с полным ртом и, говоря, нечаянно выплюнул на
клеёнку мясное куриное волоконце. Получилось: - Фуфь эфо фё. Гофофю я фам: фука
Фефни.
Заглотал и договорил:
- Угнали молодых людей на басаевский героиновый завод. Или наркоплантацию. Или
на хаттабовскую базу, и запрягли, как кляч.
- Подождите, как - угнали? Связанными и с кляпами?
- Зачем с кляпами. Вкатили два кубика наркоты, чего ж вам боле.
- И парни не сбегут?
- Зачем? Они сидят на игле, ходят в зилане и зеленой нахлобучке. Им это в кайф.
Он доедал печенье, не откусывая, не донося до рта. Затягивал с воздухом, как пылесос.
Во всей этой беседе что-то показалось Косте странным. Что именно? Надо будет
припомнить.
А Лёва доскреб из жестянки сгущенку. Потрогал пальцем куриные объедки, сжевал
пупырчатую темную кожу.
На столе остались чайник, пустые банка и блюдце, и перед Жиринским тарелка с
костями.
Теперь он разгрызал и разжевывал кости, запивая чаем.
"Шизофренический аппетит, - профессионально подумал Костя. - Сопровождаемый
болью под ложечкой и помутнением рассудка".
- Или глист-солитёр, - пошутила Катя, когда он пересказал ей всю сцену.
- Может, и у Беленького тайный глист. Старик странно равнодушен.
Костя припомнил, что Беленький говорил слишком безлично. Касаткин беспокоился
теперь, как Кисюха-старшая. Все казалось подозрительным.
ЖЕРТВА БОГУ МИТРЕ
Так и дожил Костя в беспокойстве и страхе до февраля.
Расслаблялся только работая. Писал он теперь мало, по колонке в неделю. Денег стало в
обрез. Четыре сотни зеленых в месяц уходили все. Сотня зеленых - Тамаре за бабушку,
сотня бабушке на диетическую еду, сотня за квартиру и сотня на еду им с Катей. Отложить
не удавалось ни рубля. Случись что, денег не наскреб бы. Впрочем, как говорила Мира,
"подопгет - наскгебешь". А она знала по больным. Почка, к примеру, стоила дорого.
Но по лишним деньгам Костя не томился. Тратить их не лежала душа.
Февраль был довольно теплый и талый, но как-то знобило, и метеорологи говорили о
"некомфортности атмосферы". Снег падал ошметками.
Неужели Жирный прав, и чеченцы замели ребят на частном самолете? Но местные
чеченцы, в их доме, к
примеру, - были семьи с детьми. Жены торговали чужими мандаринами на оптовке на
Дубравной, мужья - тосолом на шоссе. Самолетов у них не водилось. Во дворе стояли
старые "Москвичи" и в коридоре трехколесные детские велосипеды.
Нет, все же рука Чечни - бред. Жирный объелся белены.
Маньяк и то правдоподобней. Возможно, пришлый. Пришел в Митино, чтобы не гадить
и не следить у себя. Тут кругом леса.
Вот только Таечка исчезла в тапочках, прямо в доме, и Кисюха-старшая боится
выходить в коридор. Что ж, ее можно понять.
Или все-таки все шестеро убежали по своей воле?
Настроение у Кости было поганое.
А близилась Масленица.
"Пирожок с таком" был распродан в несколько дней. За первый тираж денег по
договору авторам не полагалось. За допечатку Касаткину и Харчихиной выписали некоторую
сумму.
Харчиха ехать в "Компьюграфику" отказалась наотрез.
- Ня поеду, Костяша. Ноги, в задняцу, ня те.
Костя получил деньги за нее, вручил ей конвертик и пирожные. Харчиха зачерпнула
пальцем крем из эклера, попробовала:
- Ишь, какия задняцы. А я бляны. На блинной спяку.
В первый день Масленицы, 15 февраля, воздух стал как сырые простыни. Эпидемия
гриппа добралась до последнего этажа крайнего московского дома. Снег валил, но не спасал.
Соседи заболели. У Бобковой слезились злые глазенки, дед Беленький хрипел и харкал на
весь этаж, Нинка слегла с ОРЗ и не отзывалась, остальные поминутно сморкались, а Мира
пробегала с марлей на лице и говорила: "Мне богеть незя".
Не болели только Чикин-Чемодан и Митя. Вирус не брал алкаша и наркомана. Однако и
эти хмурились. Чемодан ходил без почки и бросил пить. А у Мити героин подорожал и
продавался пополам с сахаром.
В понедельник Касаткин поехал "на работу" в ресторан. В "Избушке на курьих
ножках" у метро "Парк Культуры" Костя нехотя наелся овсяных и ячневых блинов, но
сытость не помогла. Он был прошит сквозняком и от плохого настроения простудился.
Во вторник он не понимал, что с ним, и сочинял с тошнотой и ненавистью поэму о
блинах, в среду лежал под одеялом, пил аспирин и потел, в четверг поднялся, думая, чем бы
заняться, но тут пришла весть, что умирает Жиринский.
Лёва в одиночестве наелся блинов до удушья. Теряя сознание, он дополз до соседней с
ним двери Струкова, но стукнуть не смог. Струков, человек нервный, почуял, выглянул в
коридор и вызвал "скорую".
В двухсотке Жиринского прочищали всю ночь и спасли.
- Настоящий ученый, - съязвил Костя. - Вжился в шкуру язычника, воздал блинами
Митре.
- Пропадает человек, - светло вздохнула Катя.
В пятницу Касаткин был на грани отчаяния. И на Берсеневке, и в Митино
отвратительно. Живут все не духом, а брюхом.
Костя подошел к окну. Во дворе и вдали было немыслимо красиво. Снег навалил на всё.
Даже помойные баки красовались в снежных шапках.
Вечером пришли редакционные друзья с кастрюлькой, обмотанной полотенцем. От
толстых волглых блинов Виктории еще шел пар.
Костя лежал лицом к стене, накрыв голову вязаной Катиной шалью.
Приподнялся, в основном ради дам, Виктории Петровны и секретарши Олечки,
прислушался к разговору и немного разгулялся.
Касаткину шлют вопросы, как делать квашню и как влюблять.
- Пора брать мужские темы, Костик, - басом предложила Виктория. - Для тебя
опять криминал.
- Где? - спросил Костя.
- Да здесь! Я слышала. У вас несчастье.
- В основном, от обжорства, - увернулся Костя.
- Кость, правда, что за дела? - вступили Глеб и Паша.
Костя вкратце рассказал о шестерых пропавших. Виктория жадно курила.
- Кому-то нужна молодая энергетика, - мечтательно пробасила она и выдохнула дым
колечками. - Ишь ты, сразу шестерых.
- Надо об этом написать! - сказала Олечка.
- Не надо, - сказал Глеб. - Пропавших без вести у нас двадцать пять тысяч. Плюс
твои шесть. Безнадёга.
- Пусть пишет, - вмешалась Катя мрачно. - Ему везет.
Когда гости ушли, Костя опять накрылся шалью.
Катя улыбалась - верный признак, что плохи дела.
- Сходи к несчастному, - сказала она.
Костя послушно встал и пошел. Кисюхина дверь приоткрылась. Костя постучал. Дверь
захлопнулась. "Нет, нет, нет, - раздался голос Раисы Васильевны. - Не надо, не надо.
Ничего не надо. Уходите".
На двери Жиринского висела культурная бумажка: "Не беспокоить".
Касаткин вернулся, дописал "Страсти по блинам" в послезавтрашний номер и пульнул
е-мэйлом дежурному выпускающему.
Принесенные блинки остались на столе. Жертву богу Солнца Костя так и не принес.
ЧЕРНОЕ МЯСО
В Прощёное воскресенье 21 -го вдруг распогодилось. В окно ударил солнечный луч.
Пришла, как обещала, Харчиха. Увидела на столе викториины блины, за ночь затвердевшие.
Сложила их в мисочку отнести собакам, надела фартук и стала печь.
Рука мастера почувствовалась сразу. Обаяние и мощь мастерства вмиг поставили всё на
свои места. Жизнь стала не такой безнадежной. От солнца и чужого умения Костя ожил и
воспрял.
Блины возникали из воздуха, мгновенно, тонкие, почти прозрачные, золотые с
кружевцем.
Сели за стол и просидели до вечера. Стучались и приходили соседи. Пир растянулся на
весь день. Блин обрабатывали серьезно, складывали или скатывали, сметана или масло
проступали из кружевных дырок и капали. Журчал худой кухонный кран. Под журчанье
хорошо сиделось и разговаривалось.
Побывали все, кроме Жиринского. И сам не пришел, и звать не стали.
- Жирный свое съел, - сказал Костя. - Принес жертву Митре.
- Митре ня Митре, а чёрту людей, в заднлцу, зарезали, - объявила вдруг Харчиха.
- Зарезали?
- Ну.
- Зачем?
- А затем, что черная мяса.
- Что за мясо? - не понял Костя.
- Ну, мяса. Служба такая чёртова. Причащаются чяловечьим мясом.
- Так это черная месса. А причащается - кто?
- Кто, кто. Дохтура, задняцы.
- Какие доктора? - Костя посмотрел на Кац. Она - на Харчиху.
- Какия, какия, - сказала Харчиха. - Черныя. "Черныя дохтура". Ольки Ушинской
съемщяки. Снямают у ней.
- Но они медитируют.
- Во-во. Мядятируют... мясотурбируют.
- Меньше телевизор смотрите, - сказал Костя. Другие молчали. Видимо, раньше
между собой всё обсудили.
- Хулиганье, - гавкнула Бобкова. - Чертовы детки.
- А порубили эти детки очень многих на котлетки, - невольно пропел Костя.
- Малолетки, - добавила Бобкова.
- Может, и пгавда, мааогетки, - поддержала Кац. - В газетах писаги пго
магогетнюю банду.
- Да ну. Просто гуляет псих, - ввернул Чикин. - Сейчас все психи.
Он смотрел сосредоточенно в блин, но не ел. Лицо было, как у склонных к шизофрении,
рыхлое с глубоко посаженными глазами. Черные волосенки липли ко лбу, словно не
просыхали от ремонта сантехники.
- Сам ты псих, - тихо сказал Струков. Он тоже почти не ел. Пришел на огонек, любя,
кроме глажки, собрания. - Завязал и пятишь. А ребята - нормальная шпана.
- Да, могодежь тут некугьтугная, - сказала Мира.
- Почему же некультурная? - возразила Ольга Ивановна. - У нас детишечки
неплохие. Читают, конечно, мало, зато неизбалованные. Добрые ребятишки.
- Могли и китаезы, - сказал Егор.
- Могли, - поддакнул Беленький. - Отец рассказывал - в Чеке расстреливали одно
время китайцы. Трупы молодых продавали как мясо. Называлось "китайская телятина".
Чертыхнулись.
- Кушайтя, кушайтя, - повторяла Харчиха.
И опять кушали. Накушались в этот день, как никогда.
Вечером пришла ужасная весть.
Сначала раздался крик. Внизу, во дворе у мусорных баков, кричала Поволяйка, задрав
лицо вверх, как ребенок, зовущий маму. Пьяницу успокаивали и тормошили, наконец
добились от нее слов. Поволяйка показала.
В баке под стаявшим за день снегом она нашла старую хозяйственную сумку. В ней
лежали останки шестерых пропавших. Тел не было. Только отсеченные ступни и руки.
Костя с Катей сидели до утра на диване и смотрели в одну точку.
Если это не умалишенный, то, действительно, Митра. Или и того хуже.
День был - последний масленичный, февральский, с черной землей, но ясным небом и
бликами заката в окнах.
Во дворе до утра стояли милицейские машины. В оконных стеклах бликовали вспышки
мигалок.
СКАЖИ МНЕ "ДА"
- Не пойму... - сказала Катя.
- Что - не поймешь?
- Откуда в наш деловой век такая дичь. Всем нужны деньги. Зачем тратить силы на
изуверство? Какая кому корысть? Нет, конечно, это шизофрения.
Костя вспомнил чей-то странно острый взгляд, когда выходили они с Нинкой из
"Патэ&Шапо".
- Почему шизофрения...
- А что же?
- Мало ли нормальных паскуд. Вспомнилась знакомая обувь Опорка в "Принце". У
всех тайные грешки.
- У них тоже своя логика, - договорил он. - Надо влезть в их шкуру.
- Не нужна мне паскудная шкура.
А верхних бомжей замели.
В споре за верхнюю ступеньку Поволяйка написала, как умела, жалобу в милицию.
Донос, что товарищи ее - жопочники и падлы.
В Чистый понедельник ступеньки очистились. Вечером пришел участковый и увел
Серого, Опорка и двух случайных. Жалоб, кроме поволяевской телеги, на них не имелось. Но
участковый оказался новый. Прежний, Голиков, прошел на довыборах в гордуму. Обещал
лоббировать. Но теперь он был далеко. А этот сразу посадил Серого и Опорка в ИВЗ
разбираться, кто такие.
Впрочем, долго в изоляторе их держать не могли. Обвинить было не в чем. А если и
было, сумму откупиться они бы насобирали. Костя, выходя из лифта, поглядывал на
чердачную лестницу. Но пока никто не сидел. Пропала и Поволяйка. Однажды Костя
поднялся по ступенькам и присмотрелся к замку: замковая скоба висела в одной петле. Костя
толкнул решетку и вошел на чердак.
Помещеньице было голым и довольно сухим. Всей грязи - скомканные газеты и
ржавая короста на трубах. Когда-то они текли. Но с течью боролись, видно, не особенно.
Ржавчина сама законопатила течь. Только в одном месте под трубой стояла бутылка,
поставленная точно под каплю. Капля висела неподвижно, бутылка была пустая, с желтой
лужицей на донышке.
На стене тускнело оконце - выход на крышу. От оконца, неплотно закрытого, дуло.
Костя подошел и вдохнул ветер. Прямо под носом край крыши и тот же вид, что у них с
Катей, на подмосковную лесную даль. Черная дымка полна гнусных тайн, но все же она
выше и значительней их. Костя оглянулся на газетный хруст. В углу сидела Поволяева и
мотала головой.
- Здрств, Кстин, - сказала она, тяжело ворочая языком. - Дбро пжлвт.
Поволяйка подняла голову и хотела посмотреть по-женски восторженно, но не смогла
зафиксировать взгляд. Голова упала.
- Анна Ивановна. Здрасьте, - сказал Костя. - Вы живы.
- Жв.
- У вас тут уютно.
- У не всгд тк. Сдись. Тбе чё?
- Мне?
Костя присел рядом. Участие к женщинам возникало в нем автоматически. Ему
захотелось погладить Поволяйку по голове. Остановил запах - и ее собственный,
гюмоечный, и общий чердачный. На чердаке пахло застарелой химической солью -
продуктами распада мочи.
У ног Поволяйки стояло открытое пиво. Она придвинула его Касаткину. "Пвко"
"Кстин" взял, глотнул.
Благодарная Поволяйка разговорилась.
- В ментовке они. И хршо. Я тож челаэк. Петь едят.
- За что? Не они же расчленили ребят.
- Они.
- Зачем?
- Пкушть.
- Как - покушать?
- Тк.
"Кстин" еще глотнул из банки.
- Зажарили и съели? - шутя, он хотел расшевелить ее. Но глаза Поволяйки смотрели
бессмысленно.
- Зжрли.
- И кто жарил?
- Хрчха.
- И вы ели?
- Эли.
- И что вы ели?
- Хлб.
- Какой хлеб?
- Чрнй хлб. И кильку.
- Значит, трупы все-таки не кушали?
- Не кушли.
- И не убивали?
- Не убвли.
- Зачем же ты донесла на людей?
- Не пскали мня на стпеньку. Сами сдели, а сами не пскали.
- Зачем тебе ступенька? Сиди здесь. Вон сколько места.
- Здсь нлзя сдеть.
- Но ты же сидишь!
- Сжу.
Поволяйка пьяно соглашалась со всем. Как малые дети, она отвечала повтором ваших
слов.
С ней и не говорил никогда никто. Бомжи просто спихивали ее с верхних ступенек
ногами. Сесть рядом не подпускали. Серый или Опорок тык ее в бок - она скатится. Костя
видел не раз. Они - вверху марша, она - внизу, на расстоянии трех-четырех ступенек. От
постоянных тычков под ребра слабая тварь озлобилась и, конечно, готова была на любой
донос.
"И чердак они обжили, - подумал Костя. - На ступеньках сидели для отвода глаз.
Теперь она тут хозяйка. Что ж, око за око".
- Отдыхайте, Нюра, - вслух сказал он и поднялся. - И пейте поменьше.
- Ты смптчный, - буркнула она вслед и сморщилась, изображая женское кокетство.
Улыбнулась впервые. А зубки были еще свежие, ровные.
Выходя, Костя оглянулся. Поволяйка не выдержала усилий и прилегла головой на
газетный комок.
- Ска-а-жы мне да-а, - тихо завыла Косте вслед песня, - ска-а-жы мне да-а, ска-аажы
мне да-а, не гавари нет!
ЕДИН В ДВУХ ЛИЦАХ
Прошли морозы, прошла оттепель, опять подмерзло и установилась грязноватая
хроническая зима.
Костю грела лишь газета.
Читательский спрос на мясную еду в Великий Пост был велик по-прежнему. Постились,
как уверяла статистика, только два процента населения. Но и они читали Касаткина.
Костя сидел за компьютером и писал про шашлык. Между фразами то и дело
задумывался.
Может, и правда у Серого недвижимость на Гавайях. Хотя молва для красного словца
сделает из мухи слона.
Ясно, что бомжи набирали милостыню и закатывали в казино и рестораны. Опорок
точно был тогда при Косте в геевском кабаке. Тип в пиджаке с иголочки пил коктейль у
стойки, повернувшись к Косте спиной. Спина знакомо тяжелая, осанка медвежья.
Побирались бомжи не ради еды. Ели, спасибо Харчихе, досыта. Но в них сидел
криминальный ген. Если бы работа считалась преступлением, - бомжи работали бы.
Много ли наклянчили они в подземном переходе, разбирались теперь налоговики.
А потрошитель был где-то близко, может, очень близко. Может, тут, за стеной, чик-чик,
резал хлеб. Или, цок-цок, ходил по этажу.
Входила Катя. Она дохаживала в школу последние дни. Ушинская просила ее подать
заявление об уходе. Этого требовали родители. Они понимали, что не Катя увела и убила
шестерых, но хотели выплеснуть гнев.
По домам говорили только о найденных останках. Раньше в Митино обсуждали
повышенный радиационный фон и местных ворон-мутантов с клювом удода. Клювы у ворон
действительно были ненормально длинны и загнуты. Теперь о радиации и воронах забыли.
Детей стращали потрошителем.
Первое время мужчины выходили на общественное дежурство и пятерками обходили
дворы. По вечерам детей встречали и провожали. Но скоро чувство опасности притупилось, и
малышня бегала в темноте свободно.
Тем временем разразился и общественный скандал. Главного прокурора Стервятова
обвинили в распутстве и собирались снять. Но и это не отвлекло митинцев.
Продолжали говорить о местном кошмаре. Стервятова вспоминали только, чтобы
подтвердить: "Каков поп, таков приход". Дети оказались еще большими обывателями, чем
родители. Наслушавшись, они сами фантазировали, рассказывая, как мамы Маши с Дашей
нашли у дверей маши-дашины ноги и руки с запиской: "А вот и мы".
Уголовное дело, начатое после пропажи Кискж-младшей, велось вяло. Экспертизой
было установлено, что момент наступления смерти соответствовал времени исчезновения
каждой из жертв. Короче, увели и убили.
Народ не знал, на кого списать. Причин убийства понять не могли, но жить молча не
хотели. Сперва из Кати, потом из Кости сделали козла отпущения. Знали, что и он ни при
чем, но хотели отвести душу. Касаткина возненавидели окончательно. Он, разумеется,
смотрел на людей открыто. Они в ответ злобно щурились, а некоторые сплевывали. В
магазинах у прилавка от Кости отступали на два-три шага.
Сперва заявляли вообще, что, мол, кремлевский мафиозник Касаткин творит тут у них
беспредел. Потом придумали в частности. Касаткин ставит эксперименты на людях. Травит
людей кошатиной и собачатиной. Харчиха печет пирожки, а он проверяет их действие и
пишет книгу. Популярную книжечку "Пирожок с таком" называли "Пирожок с трупом".
Нашлись факты.
Поволяйка не спьяну болтала на чердаке про жареных мертвецов. Мертвецов она
выдумала, но не на пустом месте. Она слышала слух и первая пересказала
Косте то, о чем вскоре заговорили все. Нюрка вечно толклась у двери универсама на
углу Барышихи и Пятницкого шоссе или кружила тут же, в местном Гайд-парке, на плешке
- площади перед крайним, Костиным, домом в очереди у цистерны с дешевым
гаврилинским молоком.
Поволяйка молока не покупала, но смирно стояла около покупавших. Если шугали ее,
не огрызалась. Ее особо и не шугали.
Из молочной очереди вышел слух, что в пирожке с мясом нашли кошачий коготь.
Кто-то съел пирожок. Неизвестно чей, может, и не харчихин. Скорее всего, попался в
пирожковом фарше обрезок сухожилия или хрящевое отслоение. И его почему-то приняли за
коготок.
Пошли разговоры. Из ненависти к Косте наговорили и на Харчиху. А за школой дети
раскопали череп. Череп оказался собачьим, видимо, остался от китайских дел. Китайцев не
тронули. Не вспомнили даже о "китайском мясе". Они тоже слыхали, что в двадцатые годы
растрелянных в Чека китайцы продавали под видом телятины. Но это был пройденный этап.
И Кас
...Закладка в соц.сетях
