Жанр: Детектив
Пирожок с человечиной
Елена Кассирова
Пирожок с человечиной
ПРАВДОЧКА ЖИЗНИ
Богатому прибавится. Зимой в Москве случилась новая дикая история. Но в ней было
больше мяса, чем духа. Ее, в отличие от летней кремлевско-фантомасовской, не рассказывали
как анекдот. Ею пугали детей.
В конце лета "ювелирная" шумиха улеглась. Журналист Костя Касаткин успокоился и
блаженствовал. Катя смотрела на него влюбленно. После июльских статей Костя был
знаменит. Прохожие узнавали, оглядывались и восхищенно шептали: "Касаткин пошел". Под
окнами сияла, как дар небес, собственная "Субару". Гонорары за славу шли по тридцать у.е.
страничка. Ни одной неприятности. Но свято место пусто не бывает.
Костя оказался талантлив, а талант - правдолюб.
Общество тоже хотело правды. Загорелый народ приехал из отпусков. Кончалась
мирная предсентябрьская неделя. Еще не убивали. Жертвы и палачи покупали детям
портфели. Правительство было назначено только что. В СМИ на повестке дня стояли первые
разоблачения.
О поисках главной правды речь не шла. Правдоискательство времен перестройки и
демонстраций по Садовому кольцу кануло в Лету. Свободу, получив, уже не ценили. Словно
вышли замуж и надели сальный халат. Правда распалась на правд очки. Люди жаждали
каждый своего, кто денег, кто любви.
Костя как талант жаждал, конечно, правды главной.
Но честных статей в защиту высших ценностей Касаткин не писал. Газете "Это Самое"
требовалось другое. Костя не был шкурником, однако бульварная газета есть бульварная
газета. Касаткин писал о быте и хотел быть с людьми.
Касаткин и вообще был человек отзывчивый и практический. К тому же практика давно
опозорила теорию. Так что, решил Костя, все эти бытовые правдочки и есть правда жизни.
ОТ КРЕМЛЯ ПОДАЛЬШЕ
А где она, жизнь?
Соседи по дому, столетние сталинские герои, вспоминали Кремль. И в окнах
кремлевские прясла и башни казались теперь Косте пережитком прошлого. Даже знаменитый
подземный кремлевский город, частично расчищенный и при Сталине наращённый, не
манил, хотя Костя причастился тайн, пройдя в июле под Манежем до Берсеневки. Правда,
писали, что где-то между Угловой Арсенальной и Тайницкой башнями спрятана иваногрозновская
библиотека. Но Касаткин не верил. Книги собирает книголюб. Сердце у царя
было известно где. Народ утешался байками об Иване грозном, но ученом. Сегодня в
замуровках под кремлевскими стенами находили, одну костную труху.
Костин родной Дом на набережной был той же замуровкой с мертвечиной. Кто-то
выпрыгнул из окна, кто-то сдавал квартиры и пропадал, бывшие вожди не жильцы,
иностранцы и нувориши одномерны, как роботы. Жили рядом два типа неплохих, но
верхний, друг детства Аркаша Блевицкий, спился и мечтал о бабе с деньгами, а новый сосед
Леонид Иванович Иванов занимался компьютерным обеспечением и на выходные летал к
сыну-школьнику в Итон.
А редакция домом Косте не была. Газетенка "Это Самое" после летних Костиных
статей увеличила тираж втрое, взяла новых сотрудников и расширилась, арендовав еще одну
бывшую коммуналку на той же площадке, сняв стену и сделав евроремонт. Мелкий
еженедельник стал популярным таблоидом. Японский спонсор Канава по-европейски давал
деньги и свободу.
Это бы и прекрасно. Костя считался маститым после летних статей о воровстве в
Оружейке. Фамилия Касаткин овеялась ореолом кремлевских чудес. Но простота отношений
с коллегами исчезла. Касаткин стал просто вывеской.
Костин друг, этосамовский моралист Борисоглебский сам был не рад, что выпестовал
его. Ученик переплюнул учителя. Глеб по-прежнему вел рубрику "Вопросы и ответы". Он
слал письма самому себе. Отвечал Борисоглебский остроумно, но получал гроши и завидовал
касаткинской славе. Отношения Кости с Глебом дали трещину.
Фотограф Паша Паукер, немец с Урала, раньше был просто услужлив, теперь угодлив.
Редакционные девушки не понимали простых вещей, а главред Вазген Петросян
принципиально держал дистанцию.
Даже когда этосамовцы с искренним интересом спрашивали Костю: "Ну, как дела в
кремлевских высях?" - в воздухе все равно витал напряг.
Как всегда, спасала работа.
Наглядевшись летом на мертвецов, Касаткин жаждал людей. С сюжетами было трудно.
О чем попало писать уже не хотелось, к тому же Костя стал знаменитостью. Нужно было
найти свою тему.
Касаткина читали люди обыкновенные. Они действительно жили. Жили они в спальных
районах. И Косте хотелось ко МКАД поближе и от Кремля подальше. Туда, где свежий дух.
Вообще-то, имелась проблема с бабушкой. Старухе требовался уход. После инсульта
она ходила под себя. К тому же бабкиным плохим почкам вредили мясо, рыба, сыр, всё
белковое. Но Тамара Барабанова, приживалка без места, за жилплощадь соглашалась стирать
белье и готовить овощные рагу.
Костя пустил Тамару нянчить старуху и переехал к Кате в Митино. Подальше, так
подальше.
Заодно хотелось уехать подальше от недавней домашней трагедии. Косте до сих пор
снились три синих старушечьих трупа.
- Дурачок, - сказала редакторша Виктория Петровна. - От добра добра не ищут.
Но Касаткин искал. И доискался.
ЖИВИТЯ НА ЗДОРОВЬЯ
Катя снова сняла квартиру. Нашла ее в том же доме, где и раньше. Взяла за дешевизну.
Платить хотела сама.
Дом был за окружной, на краю цивилизации. К нему ходил от Тушина один автобусэкспресс
777. Дальше шли кладбище, поле и лес с дымкой.
И сам дом был не дом, а город, гостиничного типа, с бесконечными коридорами и
дверьми. Построил махину ЗИЛ в шестидесятые годы хрущевского фуфла. Рабочие, однако,
умели жить удобно. Зиловский дом построили из кирпича, с редкими балкончиками, но
большими окнами и небольшими удобной формы комнатами. Планировка была умной, но
слишком экономичной. Впечатление, что все тут - одна семья.
Прежняя Катина конура на предпоследнем, "кавказском", этаже оказалась занятой.
Чеченец, живший на последнем, спустился в Катину, ближе к единоверцам. Хозяйка
освободившейся верхней узнала из местных слухов, что Катя снова ищет, и, боясь
кавказского нашествия, позвонила сама.
На смотрины Костя поехал тоже.
В доме действительно кипела жизнь. На стенах чернели напрысканные аэрозолем слова
и белели объявления. В их подъезде среди типографских листков выделялась бумажка с
крупными каракулями: "Испяку выпячку. Звонитя, ня пожалеятя".
Костя и Катя пришли одновременно с хозяйкой.
На звон ключей приоткрылись по цепной реакции и закрылись коридорные двери.
Катя посмотрела на Костю, Костя сказал: "А что ты хочешь за сто баксов в месяц?"
Вошли.
Та же, что и прошлая, удобная квадратная комнатка. Диван в пятнах, крашенная
белилами тумба, друг на друге телевизоры "Эра" и "Темп", на них бутылка с
пластмассовыми цветами. Кресло драное. Желтые обои - в пятнах и в тройных точечках,
какие оставляют насекомые. Потолок в подтеках. На кухне капал кран.
Хозяйка, шустрая, мелкая, в платочке, подмела дохлых тараканов, но, подняв голову,
посмотрела такими чистыми и на удивление синими глазами, что тут же договорились,
заплатили и приняли ключи. Хозяйка ушла.
Постучались две остроглазые тетки в засаленных халатах. Долго и улыбчиво смотрели
на Костю. Наверно, узнали по фото в летних газетах. Кроме того, Костино лицо красовалось
теперь в "Этом Самом" над разными рубриками.
По коридору пробухало, вошла грузная и в фартуке баба на отекших ногах. От отеков
ноги внизу, казалось, перевязаны нитками. Сказала, произнося рязански "е" как "я":
- Здравсгвуйтя. Я Матрена Стяпанна. Катярина Явгеньна? Ну, и живитя на здоровья.
- Тараканов много.
- А ну их в задняцу.
Тетки исчерпали вежливость и ушли.
- Надо переклеить обои, - робко сказала Катя.
- Не надо, - сказал Костя. - Перевезешь книги, купим торшерчик "Линь-розэ", на
стол - компьютер, на стену - плакат или репродукцию. Будет классно.
Подошли к большому для такой комнатенки, немытому окну. Кладбище, просторы.
Посидели на подоконнике.
- Довольна?
- Да, представь себе.
- Не пойму, как тут жить постоянно, - все же сказала Катя, когда они выходили. -
Повеситься с тоски. Сплошной коридор.
- А что, - сказал Костя, оглядывая коридорный туннель, - в Америке полно таких
же. Нормально.
На площадке у лифтов приванивало, но не очень. Перешибал запах хлорки.
Расстаралась уборщица-халтурщица или сами жильцы. Сыпанули, а смыть поленились.
Выше, на лестнице на чердак, решетка была закрыта, посередке большой старый замок.
На ступеньках под решеткой во тьме спал бомж, уютно наложив ступню на ступню.
Обмотки вроде портянок и опорки - рядом.
СОРОСОСОСЫ И ПРОЧИЕ СВЕЖИЕ СИЛЫ
Костя переехал в "свежую" Катину квартиру 1 сентября и угодил, действительно, в
свежесть. Радостные дети несли цветы. Митино нежно дышало детской слюной, фруктовой
шипучкой с киндер-шоколадками и еще флоксами, страстно любимыми Костей как
воспоминание о детстве, когда живы были папа с мамой.
Обедать приехал Катин брат, пятиклассник Жэка. С сестру ростом, с хорошеньким
точеным, как у Кати, личиком, но без Катиного голодного блеска в глазах. Щеки у Жэки -
кровь с молоком. Нагулял на эскимо и чипсах.
Жэка тоже смотрел довольно. Он обожал сидеть не дома.
Ради уюта Катя потрудилась изо всех сил. Помыла заляпанные жиром плиту и посуду.
Приготовила куриные окорочка. Костя открыл маленькую бутылочку "Мондоро Асти",
разлил роскошную шипучку всем поровну.
Жэка бредил зарабатывать, чтобы тоже снимать фатёру. Вынул зеленую бумажку,
помахал. Денежки, мол, уже есть.
- Может, и девочки есть? - буркнула Катя.
- Где денежки, там всё, - сказал акселерат.
Еле уговорили его ехать домой. Костя обещал отвезти до автобуса на "Субару", хотя
остановка 777-го была рядом.
Прошли первые цветочные сентябрьские дни. В доме стало тише, и совсем тихо на
последнем этаже.
Увядающая осень летела. Листва редела, света становилось все больше, и светлое
Митино казалось полюсом темному царству центра.
Касаткин осматривался.
Костя оказался прав. Народ тут именно жил. В Доме на набережной сосали госбюджет,
а в Митино питали его. Но после дефолта все стали ловчей. Работали кто законно, кто нет,
кто и так и этак, или вроде бы так, а на деле - этак, или - этак, а на деле - так. Делали что
могли и зарабатывали как умели. Шустрый доморощенный бизнес двигал экономику.
Заработок укрывали от налоговиков и считались нищими. Но в митинских магазинах салями,
мортадела и брауншвейгская колбаса шли хорошо.
Костины соседи были типичными митинцами.
Матрена Степановна, первая дверь у входа, пекла свою выпечку, кормила всю округу.
Котлетная фабрика в ближнем Пинякино производила меньше и хуже. Вдобавок Матрена
прикармливала в уголке на площадке собак и местных бродяг. С четырех утра в коридорной
кишке стоял умопомрачительный запах горячего пирожкового теста. Даже звалась Харчихой
по фамилии Харчихина. У плиты она стояла, видимо, всегда. Сама была еще крепкая, а ноги
рыхлые. Ходила, держась за поясницу. Испортила себе в молодости что-то, кажется, на
каких-то лесоповалах. Говорила грубо, но не обидно. Широколицая, но узкоглазая, Харчиха
казалась себе на уме.
В конце коридора - Мира Львовна Кац, врач-уролог 200-й, бывшей зиловской, а
теперь нищей госбольницы, была, наоборот, легконогая, но тучная. Мира Львовна спасала
людям почки у себя в отделении. Приходила домой поздно. Еле волокла свои сухие ноги. И
все же Кац урывала время, занималась исследованиями в лаборатории при ЦМРИА -
Центре медицинской реабилитации инвалидов-афганцев под опекой НИИ трансплантологии.
Мира пересаживала мышиные почки кошкам, а кошачьи мышам. Была она душой этой своей
ЛЭК - лаборатории экспериментальной ксенотрансплантологии. ЦМРИА, к счастью, был
где-то здесь, кажется, в Гаврилино. Два раза в неделю за Мирой присылали лэковскую
машину. Старую, битую "Волгу". Впрочем, Сорос давал им грант. Они делились с
афганцами, но те звали их соросососами. "Сами согосососы", - картавила дома Кац.
Третья грация, костлявая, горбатая Бобкова Матильда Петровна, ползала тихо, как
подколодная змея. Но и она делала дело. С жаром занималась в ДЭЗе распределением
пенсионерской халявы - гуманитарки, талонов в столовую и билетов на концерты в
ветеранский клуб знакомств.
За горбатость и сохлость Матильду Петровну уважали не меньше, чем тучных Харчиху
и Кац.
Не хуже оказались и другие соседки. Злодейству здесь места не было.
Наоборот, последний этаж выглядел лучшим. На других носились восточные дети и
воняло луком. А здесь, на последнем, царил покой и пахло блинами. Вот что значит -
женщины.
Между прочим, действительно, последний этаж случайно разделился на мужской и
женский отсеки.
В левом, где жили Катя и Костя, горела лампочка. Уборщицы не было, и мыли сами - с
трудом, но мыли. На площадке перед дверью лежал розовый кусок от женских штанишек,
половик.
Перед правым отсеком ничего не лежало, кроме собачьих фекалий. Дверное стекло
было выбито, дверь не закрывалась, в осколочную прореху зияла тьма.
В левой части, понятно, жили женщины, в правой - мужчины. Одна девущка, Нина
Веселова, продавщица овощного, жила в мужском отсеке, но исключение ничего не меняло.
Касаткин любил женщин как таковых. Те чувствовали это и тянулись к нему. В бабьем
царстве Касаткин всегда был, как рыба в воде. Душевного Костю с понимающими глазами
женщины полюбили.
С тремя соседками-лидершами Костя общался, конечно, не так уж душевно-глубоко.
Мира Львовна жила своими ЛЭК и больницей, а Костя в медицине был ноль, хотя и
получил на военной кафедре журфака корочки санитара. Но Мира по-еврейски любила
историю и значительных людей. К Косте относилась как мыслящая читательница. Заходила
задать сложный вопрос, а Кате говорила:
- Детонька, маго кушаете.
- У нее фигура, - кокетничал Костя.
- Фигуга - дуга. Женщинам надо кушать. Для гогмонального обмена.
А злобная Бобкова, хоть не общалась, все же раздвигала в улыбку змеиный рот.
О других соседках и говорить нечего.
Ольга Ивановна Ушинская, директор ближней школы, была учительски строгой и
ласковой. К Кате она сразу потянулась, звала ее в школу на ставку. Говорила: "Будешь,
Катюшенька, украшением нашей гимназии". При ней жил взрослый сын Антон, холеный
усатый красавец. То есть жил у девиц, а у матери был прописан. Учиться Антон не хотел.
Учился, в основном, делать деньги.
Часто являлись и те остроглазые тетки, первые посетившие их, сестры Кисюк. Старшая,
Раиса, - вдова, а младшая, Таиса, - разведёнка.
Обе смотрели плутовато и прыскали со смеху. Рая судачила, Таечка, кошечка,
помалкивала. Бегали по магазинам, что-то кому-то добывали, выгадывали в ценах. Часто
стучались к Кате-Косте, доставляли сырки и крабовые палочки. На это сестры скудно, но
жили.
Таечку и вовсе обобрал бывший муж. Она ютилась теперь в сестриной квартирке.
Сестры Кисюк не унывали. Похоже, их хитроватость помогала им во всём. Как и Мира
Львовна, они выспрашивали Касаткина, кто, что и с кем в большом мире. Но у Миры в голове
был разум, а у Раисы с Таечкой - что почем.
Тая похожа была на Тамару Барабанову, новую бабушкину няню. Шнырила глазами,
где б урвать, а в итоге - сама оказывалась дура и с носом.
Но Костя, друг женщин, не гнушался ни одной.
Кисюхи мечтали о покупке Таисе квартиры, наслушавшись вестей о новой ипотеке.
- Купим теперь Таечке однокомнатную в кредит. Костя выслушивал и дружески
снисходил отвечать.
- У вас не получится, - урезонивал он.
- А у кого получится? - волновались сестры.
- А ни у кого.
- Такие все бедные?
- Не бедные. Просто сейчас все устроено глупо. Пять сотен зеленых надыбают все, а
справку на эти сотенки не предъявит почти никто. Заработки у людей левые. Вы, что ль,
объявили доходы?
Раиса Васильевна с Таечкой, смутившись, убегали. Но возвращались. Слросить, почему
всё так.
- Почему, почему. Потому.
Костя садился на любимый "женский" конек.
- Вышли мы замуж, а главного боимся. Так и ходим в полудевушках.
Косте за разговоры женщины платили по-женски сторицей.
Восточный, нахальный этаж под ними, и тот почти уважал новых жильцов.
Однажды к Косте с Катей шумно поскреблись. Чеченские дети позвали Костю к
телефону в прежнюю Катину квартиру. Оказалось, бабушка забыла, что Катя переехала.
Клавдия Петровна позвонила по старому номеру.
Нижних детей было семь, все в обносках, а старшая девочка - в модном свитерке с
люрексом, явно снятом со школьницы-щеголихи.
Чеченцы, их родители, торговали: мать - фруктами на рынке, Джохар - тосолом на
Пятницком шоссе.
У них в комнате вдоль стен стояли раскладушки. Джохар играл с соседями в домино.
Табуретки сдвинуты были, как стол.
Костя подошел к телефону. Бабушка решила, что Костя в деревне, и просила парного
молочка. Костя крикнул в трубку: "Обожди, ба, я перезвоню!" Сказал "спасибо", из
приличия спросил: "Как жизнь, Джохар?"
- Харашо, - сказал Джохар. - В Масква - харашо.
- А где плохо?
- Вездэ! Ичкер плоха, Афган плоха, Таджик плоха, Масква харашо.
И подарил Косте мандарин.
Никогда Касаткин не был так счастлив. Любили его почти все поголовно.
Осенний воздух приятно посвежел, и Костина жизнь, действительно, тоже.
"ПИРОЖОК С ТАКОМ"
Свежие силы помогли работе.
Костя болтал с соседками и от них знал, о чем писать. Мало того, он нашел тему!
Вдохновившись блинным запахом, Костя взял себе рубрику "Ресторанный рейтинг".
Неожиданно Касаткин попал в яблочко. "Это Самое" появлялось в киосках в воскресенье
утром. Люди покупали свежий номер, делали дневные дела и садились с газеткой перед
обедом голодные. Первое, что читали они, - касаткинскую колонку о еде. Успех был
огромный. Подписка еще выросла. Косте открыли двери лучшие рестораны. И Костя ходил.
Но в "Гранд-Империалы" и "Морские Дары" Касаткин шел по долгу службы. Чаще
норовил посидеть дома в Митино и поговорить с той же Харчихиной.
На любви к людям Костя органично врос в митинскую жизнь. Укрепили его здесь и
бытовые интересы.
Нормальной кухни в однокомнатных по планировке не было. Был закуток за дверью с
тумбочкой и двух-комфорочной плиткой. Матрена Степановна почти задаром обеспечила
кулебяками. Разломишь - пар и нежнейшее мясо. Не говядина, не свинина! Чистая
ангелятина!
Воспетые Костей ресторанные птифуры ни в какое сравнение не шли с харчихиными
пирогами.
Костя вдруг вдохновился на творчество. Уже в начале сентября Касаткина осенило:
написать с Матреной Степановной кулинарную книгу.
"Стяпанна", как ни странно, годилась в соавторы: видывала виды.
Родилась Харчихина под Рязанью, поехала за счастьем в Москву. Девка она была
толстоногая и уютная. Вышла замуж. Мужа, ладного гэпэушного охранника, взяли на
жуковскую дачу. Скоро он канул, но успел пристроить Мотю в обслугу. Сперва Матрена
работала подавальщицей. Правда, Сталин, по натуре гомосексуалист, не любил ничего
женского. Сталинские кадровики Матрену все же не убрали. Попала в кухню на мясо и тут
преуспела. Сталин, на самом деле, и есть не любил, но любил смотреть, как душеньки, те же
Сеня, Слава и Лаврик, едят до заворота кишок. После смерти хозяина Харчихину взял Берия,
а после Берии ее посадили. Матрене, однако, повезло: сидела в Каргопольлаге в Ерцево, в
сносном аду для бывших чекистов. Кайлом Харчихина не ворочала. Трудилась и тут в
комендантском олпе на кухне.
В лагере Харчиха научилась колдовать. Мясо привозили дрянь, начрежима требовал,
чтоб жарила его бабе филеи. "А то тебя зажарю", - говорил он. Матрена со страху
откромсала бы кусок и от собственной задницы. "Или от трупа", - пошутил Костя.
- А чё ты смяёшься, - буркнула Матрена. - В пятьдесят четвертом на олпе бунтовал
народ, казнили воры дявятярых мужиков, в задняцу.
- И что?
- Чятвяртовали, в щах сварили.
- Девятерых?
- Ну.
- И вы знали, кого варите?
- Тьфу на тябя.
- И сварили?
- А чё ж.
- И ели?
- А чё ж ня ясть.
Матренина задница не убавилась. Вскоре Харчихину амнистировали и взяли назад в
органы.
Правда, Маленков предпочитал микояновские котлеты. Чудо-стряпуху направили в
дальний почтовый ящик. Про эти "дальние" никто ничего не знал. Даже слухов не ходило
про кодированную пищу. Совки интересовались колбасой из трухи. В перестройку секреты
так и не были обнародованы. Матрена Степановна просидела в п/я до конца. Изредка
вывозили в Москву на банкеты на подмогу правительственным поварам. Старый ее
начальник, автор отравленных конфет для Горького, умер, новый, химик-ядерщик,
застрелился. Вернулась в Москву к перестройке и осталась ни с чем. Ничего не имела, кроме
ордена.
Харчиха про п/я молчала. Забывшись, говорила: "А у нас в инстятутя..." - "Что - в
институте?" "Нет. Ничяво". Но согласилась из дружбы к Косте рассказать рецепты.
- Пусть чятают, в задняцу. Мня ня жалко. Главред Петросян помог Касаткину найти
издательство.
- Управимся за месяц, - сказал Костя.
- И выпустим к Новому году, - сказал издатель.
На Новый год приходился пик покупок поваренных книг. Наивная Молоховец
осточертела. Касаткин - Харчихина были кратки и деловиты. Костя сохранил харчихину
речь, "в задняцу".
Харчиха отвергала "в задняцу" сою и другие полезные продукты. Готовила из мяса и
муки. Но ВБО из матрениного "института" были, действительно, - высшими биообъектами
в ее рационе.
Касаткин вставлял для истории харчихины комментарии. Харчиха вспоминала, что Мао
после еды пил воду и блевал, чтобы съесть еще расстегая, а Хрущ трескал сколько хошь, и
без блёва. Жрало и политбюро.
- Вы и там, Матрена Степановна, послужили?
- Не, там гяняралы. Варили обязьяняну. - Харчиха сплюнула. - Мы по-простому.
Нас брали для дела.
- А вы не генерал?
- Яфрейтор.
Костя хотел дать главу про приворот.
- Научите, - сказал он, - чем капать в фарш, чтобы влюбить насмерть?
- Тьфу, - сказала Харчиха. - Чё ты лыбяшься?
- Смешно.
- Ня смяшно. Ня надо.
Касаткин печатал на компьютере, Харчиха говорила, меся тесто. Сама -
основательная, а ситцевый халатик, как на всех советских бабах, - куцый и вздернутый на
заду.
Работа шла быстро. За месяц управились.
Стали думать, как назвать.
- Назови аппятитно, - сказала Харчиха. - "Пярожок со смаком".
Костя поправил: "Пирожок с таком". Так и решили.
К октябрю Харчихина Матрена Степановна и Касаткин Константин Константинович
сдали в "Компью-график-бизнес-центр" двести пятьдесят страниц шедевра.
Иллюстрировал художник-концептуалист. Он не знал, что такое голод, но был
способный и владел компьютером. Отвратительные документальные лагерные поздней поры
фотографии типа фотоснимков раскопок в лесах под Катынью органически вошли в общее
кулинарное оформление. Оно не портило аппетита, но прибавляло знаний.
ВСЕЯДНОСТЬ
Была еще одна приятная вещь.
Косте и в любви хотелось свежести.
Катю он любил и не бросил бы. Но к ней он привык. Тонкая, внимательная, лучше всех,
но с ней хорошо бывало в горе. В счастье Катя становилась невыносимо сварлива. Когда
гасили свет, она была мягкой, но днем огрызалась.
Сидела Катя дома. В библиотеке больше не работала. На работе Смирнову замучили
расспросами о Косте и летней истории. Она уволилась, и никто не удерживал. Молчуны не
нужны.
В общем, Костя решил освежиться.
Долгое время Касаткин был влюбчив и раз в месяц менял подругу. Потом нашел
вздорную, стриженую, как после тифа, и успокоился. Катиной любви Касаткину хватало. Но
Катя оживала, когда Костя был груб, и мертвела, когда нежен.
А хотелось немного лирики. Хотелось влюбиться слегка, для пользы дела. Взаимность
Косте почти не требовалась. Страдание помогает сочинять.
Всеядный Касаткин дружить мог с кем угодно, особенно если женщина.
Костя увлекся Ниной Веселовой из отсека напротив.
Нину звали Капустницей. Продавала капусту, работала в соседнем овощном. Раньше
она жила в Подольске, потом правдами и неправдами выменяла себе московский угол.
Нина-Капустница густо марафетилась. Широкое грубое лицо мазала коричневой
пудрой, красила рот фиолетовой помадой и обводила черным глаза. Словно заявляла: "Не
подумайте, что я простая".
Говорили, что Капустница всем дает. Молва питалась стереотипами и не вникала в суть.
Лицо у Капустницы под марафетом было неказисто, но глаза блестели, как пьяные.
Нинка жаждала любви или участия. Она тоже по-своему была всеядна. Отзывалась на любой
призыв и обманывалась.
И люди язвили, но смотрели на Капустницу с удовольствием, понимая, что нужны ей.
Покупая капусту и картошку, произносили две-три фразы о жизни. Женщины предлагали
хахалей, мужчины вставляли через каждое слово - "Нинуля": "Мне, Нинуль, кочанчик,
Нинуль".
Касаткин, однако, не успел влюбиться. Капустница сама влюбилась в него.
Два раза, покупая кочан, Костя улыбнулся Нинке, на третий угостил ее жвачкой.
Притом сам жевал и выдувал пузыри.
Сказать он ничего не сказал. Но Нинка жадным сердцем поняла. Влюбилась она без
памяти.
Теперь, когда он входил в магазин, видел: Нинка не подает виду, но счастлива, что он
здесь.
Ухаживать стало неинтересно. Страданий не предвиделось. Грязные овощи и
овощехранилищный запах раскопанной могилы не возбуждали.
Нинка прихорашивалась больше и больше, сделала перманент и стала совсем
подольской девкой.
Костя улыбался уже не так нежно, но улыбался. Капустница смотрела страстно,
умоляюще, а его тошнило.
И все же глаза ее были прекрасны.
Костя вел себя благородно. Проводил до дома и прокатил на машине. Не обнимал и в
гости не напрашивался. Целовал в щеку, не прижимаясь и не задерживая губ на коже. Кожа у
Нинки царапала, как наждак.
Бабье лето прошло быстро и ровно. Жизнь радовала. Поздняя осень была Костиным
любимым временем года.
ПРИЕХАЛ В МАСКВА - СИДИ ТЫХО
Все казалось ясно вокруг. Костины соседки были известны в Митино. Народ их уважал.
Мира Львовна - лечила, по слухам, бескорыстно, Харчиха - вкусно и дешево пекла,
Бобкова - опекала пенсионеров. С Ольгой Ушинской родители, дети и выпускники
здоровались искренне. "Здрасьте, Ольгиванна", - говорил краснолицый мужик Кучин,
хозяин овощного. "Здравствуй, Федюшенька, опять пьешь, детка, как не стыдно". А те, к
...Закладка в соц.сетях
