Жанр: Детектив
Золотой дождь
...ечно же, умолчал и о подкупе Джеки
Леманчик и о принуждении её к увольнении со службы.
- А что заставило вас обратиться к адвокату?
- Я не знала, что мне делать. Меня лишили работы. Не говоря уж о том, что
меня, как женщину, постоянно притесняли, да ещё и сексуально домогались.
- Кто-либо из тех, кого мы знаем?
- Протестую, ваша честь! - заявляет Драммонд. - Возможно, это кого-то и
развлечет, но к делу отношения не имеет.
- Пока протест отклонен, - говорит судья. - Посмотрим, куда заведет
обвинение эта линия. Прошу вас, мисс Леманчик, отвечайте на вопрос.
Джеки делает глубокий вдох и говорит:
- В течение трех лет я была любовницей Эверетта Лафкина. До тех пор, пока
я ни в чем ему не отказывала, мне повышали жалованье и я продвигалась вверх по
служебной лестнице. Когда же мне все это осточертело и я ему впервые отказала,
меня тут же низвели из старших инспекторов в простые. Жалованье урезали на
двадцать процентов. И тогда Рассел Крокит, старший инспектор по рассмотрению
заявлений, которого уволили в одно время со мной, решил, что пришел его черед
позабавиться. Он прилип ко мне и начал угрожать, что если я не уступлю, то тут
же вылечу с работы. Если же соглашусь, то он скоро добьется, чтобы меня вновь
повысили в должности. Словом, или пан или пропал.
- Скажите, она ведь оба женаты?
- Да, и у обоих есть дети. Но они и прежде клеились к девушкам из нашего
отдела. Я могу вам десяток имен назвать. Но они не единственные наши боссы,
которые распределяли должности в обмен на постель.
И вновь взгляды присутствующих обратились на Андерхолла и Олди.
Я ненадолго умолкаю, делая вид, что отыскиваю на столе нужную бумагу. Это
один из взятых мной на вооружение приемов, который должен позволить присяжным
глубже прочувствовать только что сказанное.
Я смотрю на Джеки, которая промокает уголки глаз салфеткой. Я замечаю, что
глаза у неё уже красные. Присяжные сочувствуют ей всей душой, готовы, кажется,
линчевать её обидчиков.
- Давайте вернемся к делу Блейков, - предлагаю я. - Вы ведь занимались им,
верно?
- Да. Самое первое заявление миссис Блейк с просьбой об оплате страховки
было передано мне. Следуя официальной инструкции, я направила ей письмо с
отказом.
- Почему?
- Как почему? По первому разу мы всегда отвечали отказом на подобные
заявления. В 1991 году, во всяком случае.
- На все заявления?
- Да. Нам было предписано сначала отказывать всем подряд, а потом
принимать к повторному рассмотрению заявления с просьбой о выплате относительно
небольших страховых сумм. В конечном итоге мы даже в отдельных случаях их
оплачивали, тогда как выплаты по заявлениям на крупные суммы производили лишь
тем клиентам, которые прибегали к услугам адвокатов.
- И когда были введены эти инструкции?
- С первого января 1991 года. Поначалу, как нам объяснили - в порядке
эксперимента.
Джеки умолкает. Я киваю. - Продолжайте, пожалуйста.
- Согласно разработанной схеме, в течение всего календарного года нам было
предложено отказывать в оплате всех страховых заявлений на сумму свыше тысячи
долларов. Причем, отказывать независимо от того, насколько обоснованным было
поданное заявление. Да и более мелкие суммы зачастую не оплачивали, если нам
удавалось найти какие-то придирки. Крупные же полисы оплачивались лишь в редких
случаях. Только тогда, повторяю, когда страхователь прибегал к услугам адвоката
и начинал всерьез угрожать иском.
- И как долго функционировала эта схема?
- Двенадцать месяцев. Эксперимент был введен на один год. Никто прежде в
страховой отрасли ничего подобного не изобретал, и наша администрация была в
полном восторге. А что - в течение года отказывай всем подряд, поднакопи
деньжат, потрать какие-то крохи на выплаты по исковым заявлениям, и - только и
успевай подсчитывать барыши!
- И каковы были эти барыши?
- Миллионов сорок чистоганом.
- Откуда вы этот знаете?
- Да эти недоноски в постели мать родную продадут. Чего я только ни
наслушалась. Про жен их, делишки грязные. Не думайте только, что мне это
доставляло хоть какое-то удовольствие. Нет, я страдала. Надо мной просто
измывались. - Глаза Джеки подозрительно блестят, а голос дрожит.
Я снова молчу, делая вид, что внимательно изучаю документы. Наконец
спрашиваю:
- И как же проходило заявление миссис Блейк?
- Сначала в выплате страховой премии ей было сходу отказано, как и всем
остальным. Но речь шла о слишком крупной сумме, поэтому её заявление
рассматривали не так, как обычно. После того, как мы обратили внимание на
диагноз "острый лейкоз", всю переписку взял под личный контроль Рассел Крокит.
Довольно быстро выяснилось, что страховой полис вовсе не исключал выплату
компенсации на пересадку костного мозга. И дело это мигом стало весьма серьезным
сразу по двум причинам. Во-первых, компании вовсе не улыбалось выплачивать столь
крупную сумму. Во-вторых, застрахованный юноша был неизлечимо болен.
- Значит в вашем отделе знали, что Донни Рэй Блейк уже стоит одной ногой в
могиле?
- Ну конечно. В его истории болезни все черным по белому было сказано. Как
сейчас помню заключение его лечащего врача, в котором было написано, что
химиотерапия прошла успешно, но в течение года почти наверняка случится рецидив
и тогда, если своевременно не трансплантировать костный мозг, больной обречен.
- Вы показывали кому-нибудь это заключение?
- Да - Расселу Крокиту. А он - своему боссу, Эверетту Лафкину. И тем не
менее было принято решение деньги не выплачивать.
- Но вы знали, что по закону страховка должна быть выплачена? - уточняю я.
- Все это знали, но руководство компании сознательно шло на риск.
- Поясните, что это значит?
- Компания готова была рискнуть, ставя на то, что страхователь не
обратится к адвокату.
- Вам известно, какова в то время была вероятность, что пострадавший
прибегнет к услугам адвоката?
- У нас было принято считать, что адвоката нанимает лишь один из двадцати
пяти клиентов, получивших отказ. Именно это и послужило отправной точкой в
проведении эксперимента. Наше руководство знало, что ему эти штучки сойдут с
рук. Страхователи большей частью были людьми малообразованными, и у нас
считалось, что, получив отказ, они вряд ли догадаются прибегнуть к услугам
адвоката.
- А что происходило в тех случаях, когда вы получали письмо от адвоката?
- Тогда дело принимало совершенно иной оборот. Если сумма справедливых
претензий страхователя не превышала пяти тысяч долларов, мы её выплачивали да
ещё приносили письменные извинения в придачу. Извините, мол, ошибочка вышла.
Компьютер, например, сбой дал. Или машинистка не туда посмотрела. Я сотни таких
писем рассылала. Если же сумма претензий превышала пять тысяч, то делом этим
занимался уже старший по рангу. По-моему, большей частью такие претензии
оплачивались. Если же адвокат потерпевшей стороны все-таки возбуждал иск,
компания проводила с ним закулисные переговоры, чтобы не доводить дела до суда.
- И как часто это случалось?
- Точно сказать не могу.
Я благодарю свидетельницу, слезаю с возвышения, поворачиваюсь к Драммонду
и, мило улыбаясь, говорю:
- Ваш черед.
Я усаживаюсь рядом с Дот, которая заливается горючими слезами. Она и так
винила себя, что обратилась к адвокату слишком поздно, а слова Джеки Леманчик
разбередили её и без того кровоточащую рану. Каков бы ни был исход, она всегда
будет винить себя в смерти сына.
Но я доволен - некоторые присяжные обратили внимание на слезы безутешной
матери.
Бедняга Лео медленно вышагивает к тому месту, откуда ещё можно задавать
вопросы, находясь на максимальном удалении от жюри присяжных. Я понятия не имею,
о чем он может спрашивать, хотя уверен: попадать в засаду этому матерому волку
не впервой.
Драммонд с подчеркнутой доброжелательностью представляется Джеки, не забыв
отметить, что они никогда прежде не встречались. Я понимаю - тем самым он дает
понять присяжным, что даже предположить не мог, о чем она собирается поведать.
Джеки угощает Драммонда уничтожающим взглядом. Ей одинаково ненавистны компания
"Прекрасный дар жизни" и любой адвокат, согласившийся её защищать.
- Верно ли, мисс Леманчик, что не так давно вас поместили на лечение? -
Вопрос задан тактично, почти заботливо. Вообще-то в судебной практике не принято
задавать вопрос, ответ на который не знаешь, и тем не менее мне показалось, что
он и сам не ожидал, к чему это приведет. Не зря, должно быть, ему что-то столь
яростно нашептывали в последние четверть часа.
- Нет! Это неправда! - Джеки ощетинивается.
- Как? Разве вы не находились на принудительном лечении?
- Никуда меня не помещали. Я сама попросилась в клинику и провела там две
недели. Я пользовалась полной свободой и была вольна уйти в любое время, когда
мне заблагорассудится. Кстати, согласно договору, мое лечение должно было
оплачиваться компанией "Прекрасный дар жизни". Медицинская страховка действовала
в течение двенадцати месяцев после моего ухода. Теперь же, ясное дело, они и мне
отказывают.
Драммонд грызет ноготь и задумчиво смотрит в свой блокнот; он делает вид,
будто не слышал последних слов свидетельницы. Следующий вопрос, Лео!
- Вот значит почему вы здесь? Вы гневаетесь на "Прекрасный дар жизни"?
- Я ненавижу эту компанию и всех недоносков, которые в ней служат. Вы
довольны моим ответом?
- И сегодня, давая показания, вы движимы ненавистью? Сводите счеты?
- Нет. Я здесь потому, что знаю правду, каким образом они обманывали
тысячи людей. Это должны знать все.
Бросьте, Лео - бой неравный.
- А почему вы попросились на лечение?
- Я борюсь с алкоголизмом и депрессией. Сейчас у меня проблем нет. А вот
за следующую неделю уже не поручусь. В течение последних шести лет ваши клиенты
обращались со мной как с последней шлюхой. Меня словно мячик перебрасывали из
постели в постель, и каждый брал от меня то, что хотел. Они пользовались тем,
что в карманах у меня ветер свищет, а на шее двое ребятишек сидят. И ещё они
балдели от моей задницы. Я перестала себя уважать. Но я сражаюсь, мистер
Драммонд. Я хочу спастись во что бы то ни стало и не страшусь никакого лечения.
Жаль только, что ваш клиент не желает оплачивать эти треклятые счета.
- Ваша честь, у меня больше нет вопросов. - Драммонд поспешно сигает за
свой стол. Я помогаю Джеки спуститься и провожаю почти до самых дверей. Я говорю
ей слова признательности и обещаю непременно позвонить её адвокату. Дек отвезет
её в аэропорт.
Уже почти половина двенадцатого. Мне хочется, чтобы присяжные во время
ланча как следует обдумали показания Джеки, и я прошу судью Киплера объявить
перерыв пораньше. Официальная причина звучит так: чтобы решить, каких свидетелей
вызывать следующими, я должен ознакомиться с компьютерными распечатками.
Десять тысяч долларов штрафа, наложенного судьей на "Прекрасный дар
жизни", прибыли во время утреннего заседания, и Драммонд поместил их на
временный депозит, присовокупив к ним двадцатистраничное ходатайство. Он
рассчитывает оспорить штраф, а деньги до завершения слушания останутся на
специальном судебном счету.
Мне бы его заботы.
Глава 45
Рассаживаясь по местам после обеденного перерыва, некоторые присяжные
улыбались мне. Вообще-то им не положено обсуждать какие бы то ни было перипетии
дела, пока оно официально не передано им для вынесения вердикта, однако все
знают, что, едва успев покинуть зал суда, они начинают перешептываться.
Несколько лет назад двое присяжных, не сойдясь во мнении относительно
искренности свидетеля, прямо в коридоре затеяли настоящую потасовку. Причем это
был всего лишь второй по счету свидетель в судебном процессе, рассчитанном на
две недели. Судья, понятное дело, объявил процесс недействительным, и все
пришлось начинать заново.
Нашим присяжным предоставили целых два часа на то, чтобы не только
тщательно пережевать, но и переварить показания Джеки. Теперь настало самое
время научить их, как поправить кое-что из содеянного. Иными словами - пора
наконец и о деньжатах потолковать.
- Ваша честь, наш следующий свидетель - мистер Уилфред Кили, - объявляю я.
Кили быстро находят, и он буквально врывается в зал суда - ему не терпится
поскорее принести свои показания. Он бодр и улыбчив - разительный контраст с
Лафкином, - словно его компанию только что ни изобличили в злостных махинациях.
Весь его облик внушает здоровье и уверенность - да, он человек ответственный, и
ему можно полностью доверять.
Я задаю несколько дежурных вопросов, устанавливаю, что он исполнительный
директор и член совета директоров, один из главных руководителей компании
"Прекрасный дар жизни". Кили всем своим видом выражает горячее стремление помочь
правосудию. Я вручаю ему копию последнего финансового отчета компании. Кили
берет её с таким видом, словно изучает этот документ каждый день.
- Будьте любезны, мистер Кили, скажите присяжным, сколько стоит ваша
компания?
- В каком смысле? - переспрашивает он.
- Я имею в виду чистую стоимость.
- Это понятие расплывчатое.
- Пусть так. Тогда загляните в этот финансовый отчет, посмотрите суммарную
стоимость всех активов, вычтите из неё сумму пассивов, и назовите присяжным
величину полученной разности. Она и составит чистую стоимость вашей компании.
- Это не так просто.
Я недоверчиво трясу головой.
- Тогда, возможно, вы согласитесь со мной, что чистая стоимость вашей
компании лежит в пределах от четырехсот до пятисот миллионов долларов?
Уличать корпоративных чинуш во лжи выгодно вдвойне; мало того, что одного
из них ловят со спущенными штанами, так ещё и следующий свидетель вынужден
говорить правду. Кили ничего не остается, как повиноваться моим указаниям. Не
сомневаюсь, что Драммонд всю плешь ему проел, пытаясь втолковать, что иначе
нельзя.
- Да, это вполне разумная цифра. Я согласен с вами.
- Спасибо. Теперь ответьте, какова сумма наличных активов вашей компании?
Вопрос застает противника врасплох. Драммонд встает и вносит протест,
который Киплер отклоняет.
- Ну, это трудно сказать, - мнется Кили, начиная, как я и ожидал,
перечислять сложности оценки наличности такой огромной и разветвленной компании,
как "Прекрасный дар жизни".
- Полно вам, мистер Кили, вы - исполнительный директор. Вы отдали компании
восемнадцать лет жизни. Вы владеете данными всех финансовых отчетов. Неужто вам
не известно, сколько у вас денег?
Кили лихорадочно листает страницы, а я терпеливо жду. Наконец он называет
мне некую цифру, и я в очередной раз благодарю Макса Левберга. Извлекаю на свет
божий собственный экземпляр и прошу Кили пояснить значение одного из так
называемых "резервных счетов". Когда я подал иск на сумму десять миллионов
долларов, финансисты "Прекрасного дара" тут же, не сходя с места, отложили эти
десять миллионов в резерв для оплаты иска. Так они поступают при подаче любого
иска. Деньги по-прежнему принадлежат компании, по-прежнему инвестируются и
приносят барыши, однако числятся в пассиве. Таким образом, возбуждая
многомиллионные иски, клиенты способствуют процветанию страховых компаний - те
тут же заносят эти денежки в резервный фонд, а потом уверяют, что стоят на грани
банкротства.
И все вполне законно - комар носа не подточит. Такова уж эта отрасль с её
закулисными интригами и крайне сомнительной бухгалтерией.
Кили пускается в разглагольствования, пересыпая речь непонятными
терминами. Он предпочитает запутать присяжных, но не сказать правду.
Я допрашиваю его про суть ещё одного фонда, после чего мы переходим к
остаточным счетам. Изымаемым. Затем - не изымаемым. Я сверлю его как жукдревоточец,
чувствуя себя как рыба в воде. Основываясь на сведениях, которые
почерпнуты из полученных от Макса Левберга документов, я подытоживаю цифры и
спрашиваю, верно ли, что наличность, которой распоряжается компания, составляет
около четырехсот восьмидесяти пяти миллионов долларов.
- Если бы, - только и отвечает он, хохотнув. Никто в зале его веселья не
разделяет.
- А сколько у компании денег на ваш взгляд, мистер Кили?
- Ну, не знаю, - пожимает плечами он. - Миллионов сто, наверное.
Что ж, пока этого достаточно. В заключительном слове я набросаю основные
выкладки на доске и сумею объяснить присяжным, где эти акулы скрывают свои
денежки.
Я передаю Кили копию компьютерной распечатки по заявлениям страхователей,
чем вновь застаю его врасплох. Еще во время обеденного перерыва я решил
отказаться от повторного допроса Лафкина, взамен направив главный удар на Кили.
Тот мечет молящий взгляд на Драммонда, но адвокат не в состоянии его выручить.
Кили - исполнительный директор, и ему сам бог велел помочь нам разобраться в
хитросплетениях интриг собственной компании. Во вражеском стане наверняка
рассчитывали, что я вновь вызову для дачи пояснений Лафкина, чтобы заставить его
испить чашу до дна. Ан нет, я принимаю решение, что разлюбезный вице-президент
уже испил свою чашу до дна. А то станет ещё выкручиваться и опровергать
показания Джеки Леманчик. Нет уж, не бывать этому.
- Вы узнаете эту распечатку, мистер Кили? Ее передали мне сегодня утром.
- Да, разумеется.
- Чудесно. Можете вы сказать присяжным, какое количество полисов на
страхование здоровья выдала ваша компания в 1991 году?
- Ну, точно я не помню. Сейчас проверю. - Он переворачивает страницы,
берет одну, откладывает, берет следующую, и так до бесконечности.
- Девяносто восемь тысяч плюс минус несколько сотен - это близко к
реальности?
- Вполне вероятно. Да, думаю, что это соответствует действительности.
- А сколько заявлений на выплату страховых премий поступило в 1991 году по
этим полисам?
Повторяется та же тягомотина. Кили роется в распечатке, бормоча себе под
нос какие-то цифры. Мне даже немного стыдно за него. Время идет, и наконец я
подсказываю:
- По моим сведениям, таких заявлений было примерно одиннадцать тысяч
четыреста. Что вы на это скажете?
- Что ж, это вполне похоже на правду, но я все-таки хотел бы
удостовериться сам.
- Каким образом?
- Мне нужно ещё немного времени, чтобы ознакомиться с этими материалами?
- То есть, искомые сведения там есть?
- Думаю, что да.
- А можете вы сказать присяжным, в скольких случаях ваша компания
отказывала в выплате страховых премий?
- Я бы и в этом случае предпочел сначала свериться с этими материалами, -
поясняет Кили, обеими руками приподнимая распечатку.
- То есть, и эти сведения там есть?
- Наверное. Да, должны быть.
- Очень хорошо. Тогда откройте одиннадцатую, а затем восемнадцатую,
тридцать третью и сорок первую страницы.
Кили так и делает. Он на все готов, лишь бы не свидетельствовать под
присягой. Слышится потрескивание бумаги и шелест переворачиваемых страниц.
- Верно ли, что искомое число составляет около девяти тысяч ста? -
спрашиваю я.
Кили мое возмутительное заявление шокирует.
- Нет, конечно! - горячится он. - Это просто смешно.
- Но точно вы не знаете?
- Я знаю, что это число не может быть настолько велико.
- Благодарю вас. - Я приближаюсь к свидетелю, забираю у него распечатку, а
взамен вручаю полис "Прекрасного дара жизни", который приобрел Макс Левберг. -
Вы узнаете это?
- Да, разумеется, - поспешно отвечает Кили, радостный до беспамятства, что
отделался от проклятой распечатки.
- Что это такое?
- Это полис на страхование здоровья, выданный моей компанией.
- Когда именно?
Кили всматривается в документ.
- В сентябре 1992 года. Пять месяцев назад.
- Взгляните, пожалуйста, на одиннадцатую страницу. Раздел "Ж", параграф
четыре, часть "В", условие номер тринадцать. Что там сказано?
Шрифт настолько мелкий, что Кили приходится поднести бумагу почти к самому
носу. Я усмехаюсь и смотрю на присяжных. Комизм ситуации не ускользнул от них.
- Нашел, - произносит наконец Кили.
- Хорошо. Зачитайте, пожалуйста, вслух.
Кили читает, прищуриваясь и хмурясь - занятие это явно не доставляет ему
удовольствия. Закончив, выдавливает вымученную улыбку. - Все.
- В чем заключается смысл этого условия?
- В том, что на определенные хирургические процедуры действие полиса не
распространяются.
- Какие именно?
- Любые операции по пересадке органов.
- Упомянут ли в числе прочих костный мозг?
- Да, речь идет и о нем.
Я подхожу к свидетелю и вручаю ему копию полиса Блейков. Прошу его
прочитать вслух то же условие того же раздела. Крохотный шрифт вновь вынуждает
его щуриться, но Кили стоически переносит и это испытание.
- Пересадки каких органов перечислены здесь?
- Всех основных органов. Почки, печень, сердце, легкие, глаза - все это
здесь есть.
- А костный мозг?
- Его нет.
- То есть, если я вас правильно понял, костный мозг не включен в число
трансплантируемых органов, на которые действие полиса не распространяется?
- Совершенно верно.
- А не можете ли вы вспомнить, мистер Кили, когда страхователь подал
заявление на выплату страховки по данному полису?
Кили бросает взгляд на Драммонда, который вновь бессилен ему помочь.
- Кажется, в середине прошлого лета. В июне, может быть?
- Да, сэр, - говорю я. - А известно ли вам, когда именно ваша компания
изменила текст полиса, включив трансплантацию костного мозга в число операций,
на которые действие полиса не распространяется?
- Нет, я этого не знаю. - Кили мотает головой. - Я за составление текста
полисов не отвечаю.
- А кто отвечает? Кто творец этого текста, набранного микроскопическим
шрифтом?
- Этим занимаются в юридическом отделе.
- Понятно. Вправе ли мы тогда утверждать, что в текст полиса внесли
изменения вскоре после того, как был подан данный судебный иск?
Кили изучающе смотрит на меня, затем отвечает:
- Нет. Текст, наверное, изменили до того, как был подан этот иск.
- Может быть, его изменили в августе 1991 года, после поступления
заявления на выплату страховой премии?
- Не знаю.
Ответ его сразу вызывает подозрения. Либо Кили плохо разбирается в делах
собственной компании, либо пытается водить присутствующих за нос. Лично меня это
не заботит. Я добился желаемого. Я могу доказать присяжным: исправление текста
полиса неопровержимо свидетельствует о том, что в деле Блейков операция по
трансплантации костного мозга подлежала оплате. Прекраснодаровцам остается
винить только самих себя.
Мне осталось уладить с Кили один вопрос.
- Скажите, вы располагаете копией заявления, которое подписала Джеки
Леманчик в день увольнения?
- Нет.
- А вы его видели?
- Нет.
- А вы дали свое согласие на выплату Джеки Леманчик десяти тысяч долларов
в порядке отступного?
- Нет. Она солгала.
- Солгала?
- Именно.
- А как насчет Эверетта Лафкина? Он тоже солгал присяжным по поводу
руководства для служащих своего отдела?
Кили уже открывает было рот, чтобы ответить, но в последний миг
спохватывается. Крыть ему нечем. Присяжные прекрасно понимают, что Лафкин врал
напропалую, поэтому разуверять их в этом Кили бессмысленно. Но и признать, что
один из его вице-президентов врал под присягой, ему вовсе не улыбается.
А ведь я не готовил этот вопрос заранее, просто так уж вдруг язык
повернулся.
- Итак, мистер Кили, я спросил вас - солгал ли Эверетт Лафкин нашим
присяжным по поводу руководства для служащих своего отдела?
- По-моему, я не обязан отвечать на этот вопрос, - лепечет Кили.
- Отвечайте! - сурово требует Киплер.
Кили долго испепеляет меня взглядом. В зале висит могильная тишина. Глаза
всех присяжных прикованы к члену совета директоров "Прекрасного дара жизни".
Ответ очевиден для всех, и я решаю сжалиться над беднягой.
- Вы молчите, поскольку не можете признать, что вице-президент вашей
компании лгал присяжным?
- Протестую! - вскакивает Драммонд.
- Протест принят.
- У меня больше нет вопросов к свидетелю.
- И у меня нет, ваша честь, - говорит Драммонд. - В настоящее время. - Он
хочет подождать, пока уляжется пыль. Сейчас он мечтает лишь об одном: чтобы
присяжные как можно быстрее выкинули из головы Джеки Леманчик.
Кермит Олди, вице-президент по страховым полисам - мой предпоследний
свидетель. В данный миг меня не слишком интересуют его показания, однако я хочу
выиграть время. Идет второй день судебного процесса, сейчас уже половина
третьего, и я легко протяну до завершения дневного заседания. Я хочу, чтобы
присяжные разошлись по домам, унося с собой два зрительных образа - Джеки
Леманчик и Донни Рэя Блейка.
Олди напуган и немногословен, панически боится сболтнуть лишнее. Не знаю,
спал ли также и он с Джеки Леманчик, но сейчас, под подозрение попало, кажется,
все мужское руководство "Прекрасного дара". Во всяком случае, присяжные
настроены именно так.
Наконец я заканчиваю выяснять его подноготную и готов перейти к основной
части. Работа, которой занимается возглавляемый Олди отдел, настолько скучна,
что из опасения усыпить присяжных я касаюсь её лишь бегло. Да и сам Олди -
личность настолько скучная и занудливая, что, на мой взгляд, идеально
соответствует занимаемой должности.
Я перехожу к самой потехе. Вручаю Олди руководство для служащих его
отдела, которое передали мне из страховой компании во время сбора документов для
суда. Руководство сброшюровано, переплетено и выглядит точь-в-точь, как
аналогичное руководство для отдела по заявлениям. Ни Олди, ни Драммонду, ни
кому-либо другому, неведомо, есть ли у меня экземпляр этого руководства,
снабженный разделом "Ю".
Поначалу Олди смотрит на зеленый переплет, словно видит фолиант впервые,
но в ответ на мой вопрос опознает его. Мой следующий вопрос предвосхищают все.
- Как по-вашему, это полное руководство?
Олди медленно, словно пытаясь выиграть время, начинает листать страницы.
Он, конечно же, в курсе позора, постигшего накануне Лафкина. Если он скажет, что
руководство полное, а я предъявлю суду копию, которую предоставил мне Купер
Джексон, то ему крышка. Если же он признает, что в тексте руководства чего-то не
хватает, то добровольно сунет голову в петлю. И все же я готов биться об заклад,
что Драммонд избрал второй путь.
- Так, сейчас посмотрим. Похоже, оно полное... Нет. Постойте-ка - кажется, в
конце не хватает одного раздела.
- Неужели раздела "Ю"? - издевательски вопрошаю я.
-
...Закладка в соц.сетях
