Жанр: Детектив
Рассказы
...ть и летать.
Он услышал, как штурман-навигатор доложил майору:
- Командир, через десять минут будем на месте.
Это было то место, ради которого они летели в такую даль. Оно ничем
не отличалось от прочих мест в небе над океаном, но для них оно было
одно-единственное: они проделали весь путь, чтобы сюда попасть.
Теперь нельзя было мешкать. Мягко открылись створы люка, массивная
балка плавно вывела ракету из чрева машины; на пульте зажглась надпись -
"ракета висит".
Они по порядку проверили исправность всех систем ракеты - давление
масла, температуру, обороты и прочее - экипаж наперебой докладывал майору,
в шлемофонах стоял галдеж, голоса перебивали друг друга, так что казалось,
идет общий спор и каждый старается перекричать остальных. Неожиданно
установилась тишина.
- Двигатель ракеты на форсаж, - сказал майор как бы без адреса, но
Лукашин знал, что команда относится к нему: он сидел в кресле второго
пилота.
- Двигатель ракеты на форсаж, - как эхо, повторил он и нажал кнопку
на пульте перед собой.
- Стрелку по нулям, - приказал майор, имея в виду ИКО, индикатор
кругового обзора.
Штурман еще раз проверил курс, и теперь нужно было установить самолет
строго горизонтально.
- Командир, режим, - попросил старший лейтенант, штурман-навигатор.
- Есть режим, - отозвался майор, выровнял самолет и после короткой
паузы сказал. - Режим - горизонт.
Автопилот строго следил за курсом, высотой и уровнем, на приборной
доске вспыхнуло табло: "ракета готова".
- Командир, разрешите отцеп, - попросил штурман.
Майор помолчал, будто собирался с духом, и ответил:
- Отцеп разрешаю.
Они почувствовали толчок: освобожденный от груза самолет стал
взбухать. Сидящий в прозрачном хвостовом фонаре радист увидел падающую
вниз ракету, в темноте ярко пульсировало пламя двигателя. Ракета
провалилась на километр-два, потом зависла на мгновение и, набирая
скорость, ушла.
Дело было сделано, они легли на обратный курс; оставалось лишь
долететь и приземлиться. Они достали пищевые пакеты, которые стрелок
получил перед вылетом, и принялись за еду.
Ночь была на исходе. Звезды меркли, небо на востоке стало сереть,
бледный холодный свет проступил там из темноты, и самолет уходил на запад,
где еще длилась ночь. Они словно торопились - прочь от наступающего дня,
но рассвет настигал их: радисту, второму штурману и стрелку, имевшим
задний обзор, открылся на востоке ледяной блеск, который рос и разливался
над горизонтом.
Лукашин вспомнил о рапорте, который дожидался его на базе. Конечно,
Наде здесь невмоготу, да и не к лицу такой женщине жить на краю земли, ему
и самому за все годы осточертела глушь.
Ему до одури надоели сырые бараки, общежития, коммуналки, общие
кухни, дворовые туалеты, смертельная гарнизонная скука, пустые магазины,
вечная неустроенность, чемоданы...
Сослуживцы то один, то другой переводились на запад, получали
квартиры, а иные ухитрялись попасть в большие города и даже в столицы.
Надя права, он отдаст рапорт, вернется и сразу отдаст, начальство знает,
поможет. Вот только летать на новом месте не придется, комиссия не
пропустит, и никого не уговоришь - отлетался.
Впрочем, город стоит того, большой хороший город, театры, парки,
отдельная квартира, устроенная жизнь. И если уж на то пошло, необязательно
летать, так даже спокойнее - не служба, мечта.
Постепенно на востоке открылся океан, неоглядный, темно-серый,
спящий, но полумрак над ним был тронут красными подпалинами и - обугленный
- тлел.
Лукашин напряженно озирался. Похоже, он в последний раз встречает
рассвет над океаном, столько их было, и вот последний; он озирался в
надежде запомнить, удержать, одна мысль занимала его и сверлила навылет:
больше никогда.
Позади небо выглядело студеным - бледно-зеленое, похожее на
пронизанную солнцем морскую воду, наверху оно становилось зелено-голубым,
с высотой голубело, а ближе к зениту набиралось сини, которая чем дальше
на запад, тем больше сгущалась и впереди по курсу становилась ночной
темью. Туда они летели.
Лукашин подумал, что уедет и никогда больше этого не увидит -
последний полет, прощание...
Над материком еще прочно держалась ночь, за спиной занимался день.
Рассвет на огромном расстоянии с севера на юг вкрадчиво подбирался к
кромке материка.
"Что ж, - думал он, - никакой трагедии, рано или поздно все
спускаются на землю".
Он сидел в кресле второго пилота, погруженный в раздумья, самолет
устойчиво шел на автопилоте, экипаж коротал время.
Впоследствии Лукашину казалось, что он дремал, когда в шлемофонах
неожиданно послышался озабоченный голос прапорщика-стрелка:
- Командир, что-то у нас с правым движком!
Все быстро повернули головы: правый двигатель дымился, черный дым
таял в бледном размытом свете раннего утра.
Майор и Лукашин тотчас вскинули головы и одновременно глянули вверх:
на среднем щитке над проходом, рядом с панелью топливной автоматики
находились контрольные лампы пожарной сигнализации. И сразу, на глазах,
словно от их взглядов, на силуэтной схеме зажглась лампа.
Горел правый двигатель. Майор действовал быстрее, чем Лукашин успел
подумать:
- РУД на стоп! - скомандовал командир экипажа, и Лукашин левой рукой
быстро отвел сектор газа до упора назад, отключив правый двигатель. -
Обесточить сеть!
Едва они вырубили ток, сработал пожарный автомат, выбросивший в
горящий двигатель пену из трех баллонов.
Лукашин и первый пилот напряженно смотрели на сигнальную лампу, никто
из экипажа не проронил ни слова. Контрольная лампа продолжала гореть.
Они еще не верили до конца в то, что произошло: обычный учебный полет
внезапно превратился в смертельную опасность. К этому трудно было
привыкнуть, в голове не укладывалось.
Быстро, без раздумий они сделали то, что полагалось, но сами еще не
верили, что это всерьез: слишком неожиданно все случилось.
Да, в глубине души каждый из них не верил, что это всерьез, хотя
надеяться, что как-нибудь обойдется, было нельзя: они летели на горящей
цистерне с горючим. И все же они надеялись - все вместе и каждый порознь.
Внешне майор выглядел спокойным. Он посматривал то на секундомер, то
на сигнальную лампу: вторую очередь противопожарной системы нужно было
включать вручную через двадцать пять секунд после первой, и майор следил,
чтобы не прозевать. Наконец, правой рукой он быстро нажал кнопку на панели
в проходе между сиденьями: в двигатель пошла пена из оставшихся трех
баллонов.
Экипаж терпеливо ждал, пока пена окажет действие, но пожар
продолжался, контрольная лампа по-прежнему горела.
- Сигнал бедствия, - напомнил Лукашин первому пилоту.
- Знаю, - неохотно ответил майор; всем казалось, пока сигнал бедствия
не подан, еще есть надежда.
Майор ждал, не двигался, было похоже, он забыл, что делать, и
мучительно пытается вспомнить; наконец, он резко, с досадой подбросил
указательным пальцем тумблер на щитке системы опознавания, расположенном
слева от него на борту: теперь на экранах локаторов, просматривающих небо,
рядом с меткой от самолета должна была появиться вторая метка, означающая,
что самолет терпит бедствие.
- Командир, надо прыгать, - сказал Лукашин.
Майор и сам знал, но, как все в экипаже, не верил, что это
окончательно и бесповоротно. В каждом из них теплилась надежда, каждый не
верил, что нужно бросить машину; казалось, стоит повременить, и все
образуется. И в то же время они знали, что медлить нельзя.
- Экипажу приготовиться покинуть самолет, - приказал майор.
Считанные секунды их одолевали сомнения. Каждый отчетливо ощутил
холод и пустоту за бортом, ледяной обжигающий поток воздуха - сейчас им
надо было оставить кабину, ее спасительное тепло и защиту, но уже в
следующее мгновение, повинуясь приказу, они плотно застегнули шлемофоны и
привязные ремни, поставили ноги на педали сидений и сняли
предохранительные чехлы с рычагов катапультирования.
- Экипажу покинуть самолет! - приказал майор.
Они рванули скобы - распахнулись аварийные люки: первый штурман,
стрелок и радист провалились вниз, второго штурмана заряд вместе с
сидением выстрелил вверх.
Из штурманского фонаря сквозь образовавшееся отверстие в пилотскую
кабину с силой ударил поток холодного воздуха.
- Давай, майор, - сказал Лукашин.
- Почему я? - спросил пилот.
- То есть, как? - не понял Лукашин.
- Я - командир экипажа. Прыгаю последним.
- Ну давай поговорим о субординации. Самое время.
- Вы должны прыгать...
- Имей в виду: ящик пишет, - напомнил Лукашин.
Связь между членами экипажа осуществляло СПУ, самолетное переговорное
устройство, канал первого пилота находился под неусыпным присмотром
бортового магнитофона, который записывал все разговоры. Он помещался в
хвосте, куда перед вылетом ставили САРП, самолетный автоматический
регистрирующий прибор, именуемый в обиходе "черным ящиком".
САРП фиксировал режим полета и располагался в бронированном сейфе,
которые должен был уцелеть в любых переделках - при пожаре, взрыве,
падении и даже на дне моря, откуда он мог подавать радиосигналы.
- Я - инспектор, старший в полете. И по званию, - Лукашин поверх
маски глянул пилоту в глаза. - Выполняйте приказ!
- Есть, - нехотя ответил пилот.
Он со злостью откатился на сидении назад, поднял колени, левую руку
согнул и прижал к телу, правой взялся за скобу.
Несколько секунд он не двигался, словно раздумывал, стоит ли прыгать,
потом резко рванул скобу: Лукашин услышал выстрел, и майор улетел вверх.
Дико завыл и ударил сразу со всех сторон ветер; тугой поток воздуха
бился в тесноте кабины, трепал провода, ремни, тесемки, бешено кидался на
стенки и рвал все, что можно было сорвать.
"Пора", - подумал Лукашин. Он застегнул потуже ремешок шлемофона,
снял ноги с педалей и вместе с сидением отъехал назад, потом снял чехол со
скобы и сел поудобнее в исходное положение.
Одно движение, выстрел и ты, уповая на судьбу, - что еще остается -
летишь прочь; приятного мало, если учесть скорость, высоту и океан внизу -
ледяная вода, ни дна, ни берегов.
Вылетаешь перед неумолимо надвигающимся килем, который с крейсерской
скоростью режет пространство, опережаешь его на мгновение - он проходит
под тобой, как гигантский нож.
А потом долго спускаешься, поглядывая вниз, как бы выбирая место
попригляднее, хотя что выбирать? - внизу вода без конца и без края. И надо
еще надуть из баллончика резиновую лодку, и спасибо, если повезет с
погодой, а заштормит, каково тогда?
Времени на раздумья не осталось, в любое мгновение самолет мог
взорваться, но Лукашин медлил, ему казалось, он не все сделал.
Взгляд машинально скользнул вверх, Лукашин не поверил глазам:
сигнальная лампа погасла.
Это было неправдоподобно, но она погасла. У него даже мелькнула
мысль, что она и раньше не горела, всем лишь показалось; от такой мысли
можно было свихнуться.
На вид двигатель выглядел сейчас вполне невинно - ни дыма, ни огня.
Он мог даже сойти за исправный, жаль только, запустить нельзя: после
пожара запускать двигатель запрещалось.
Можно было лишь гадать, почему угас пожар: сбил ли его встречный
поток воздуха или запоздало подействовала пена, впрочем, сейчас это
значения не имело.
До аэродрома оставался час полета. Лукашин подумал, что можно
дотянуть - с риском, но можно. По крайней мере, стоит попытаться. Вместе с
сидением он проехал вперед, сунул ноги в ремни на педалях.
Он летел один. Связь не работала, генератор они отключили в начале
пожара, аварийное питание радиостанции включалось с места первого пилота.
Особенно донимал ветер. Встречный поток со свистом врывался спереди и
снизу, из штурманского фонаря, где в полу зиял аварийный люк, и сверху,
куда катапульта выстрелила первого пилота; в кабине царил ледяной холод,
Лукашин почувствовал, как окоченел.
Он летел один в растерзанной кабине без связи с землей, один в
сумеречном рассветном небе, он вообще был один на свете, скованный
мучительным холодом; ветер пронизывал его тело насквозь.
Бесчувственными руками Лукашин сжимал штурвал, время от времени
бросал исподлобья подозрительный взгляд наверх: сигнальна лампа пока не
загоралась.
Она могла вспыхнуть в любой момент, и тогда в лучшем случае он успеет
лишь прыгнуть. Но может и не успеть: вспышка, и только рваные куски
металла разлетаются во все стороны, а потом долго и беспорядочно сыплятся
к далекой воде.
Он подумал, ему и без пожара долго не протянуть, окоченеет на ветру,
а если долетит, не сможет посадить.
Пространство постепенно наполнялось светом. Блекли и таяли звезды,
внизу разрастался холодный серый блеск, в котором угадывалась вода.
Вскоре стало светло, горизонт раздвинулся, открылась даль, и стал
явным океанский простор. И там, вдали, на краю окоема, Лукашин увидел
прерывистую и как бы повисшую в воздухе темную полосу: то был высокий,
поднимающийся над водой скалистый берег материка.
Лукашин вспомнил, что впереди, чуть в стороне от курса есть маленький
гражданский аэродром, грунтовая площадка среди гор, окруженная лесом.
Аэрофлот имел там по расписанию два рейса в неделю, десятиместный биплан
прилетал из районного центра, и начальник порта каждый раз гонял по
летному полю стадо коз и стаю собак.
Нечего было и думать садиться там на тяжелой машине, в то же время он
знал, что может не долететь.
Его одолевали сомнения. Он напряженно размышлял, то ли садиться, то
ли тянуть дальше, площадка была слишком мала, не хватит даже на часть
пробега, но продолжать полет было слишком рискованно.
Пока он раздумывал, берег рос над водой, надвигался, самолет быстро
съедал остающееся пространство.
Лукашин начал снижение. За спиной на востоке всходило солнце, лучи
его окрасили висящее впереди облако; вздрагивая всем корпусом, самолет
стремительно проходил облака, прошивал насквозь, словно нанизывал одно за
другим.
Он пробил последнее облако, побережье открылось, и хотя он ожидал,
это случилось внезапно, берег возник вдруг, освещенный солнцем и покрытый
тенями облаков: заросшие лесом склоны, распадки, высокие прибрежные скалы,
округлые вершины сопок - горная страна, обрывающаяся в океан; хребты
тянулись из глубины суши и с большой высоты отвесно рушились в воду.
Лукашин снизился над долиной и принялся искать площадку. Он увидел ее
далеко внизу, маленький пятачок на дне распадка, с таким же успехом можно
было садиться на футбольное поле.
Он продолжал снижаться, заложил вираж и с высоты четырехсот метров
стал заходить на посадку. После маневра, когда самолет вышел на посадочную
прямую, Лукашин нажал и повернул кнопку на пульте в проходе между
сиденьями; он почувствовал толчок, вышли шасси.
Лукашин понимал, что без аварии не обойдется, и сбросил в воздухе
горючее, чтобы самолет не вспыхнул после удара. Потом он выпустил закрылки
на двадцать градусов, и когда скорость упала до трехсот сорока километров,
выпустил их полностью. За пятьсот метров до поля он стал выбирать точку
выравнивания и увидел, что мешает лес: садиться приходилось с перелетом.
Тем временем ясный день входил в силу, затоплял мир светом и
разгорался в небе и на земле. День был так погож и чист, что казалось,
нигде нет печалей, темных мыслей, бед и горестей - нигде, ни у кого.
Вершины деревьев уже почти касались фюзеляжа, близился обрез леса.
Площадка была так мала, что садиться следовало не мягко, с подлета, а
сразу, едва кончится лес, и как можно резче - грубым ударом, чтобы
выгадать хоть несколько метров пробега.
Перед последними деревьями он выравнял самолет на три точки и убрал
РУД (регулятор управления двигателями) на стоп. Самолет быстро
проваливался, терял высоту, но и поле неслось навстречу, впереди его
оставалось все меньше, почти ничего.
Самолет ударился колесами о землю, в ту же секунду Лукашин левой
рукой резко рванул красные спаренные рычажки аварийного торможения, а
правой нажал расположенную на борту возле форточки кнопку тормозного
парашюта.
Он почувствовал сильный рывок, тряску и лихорадочно подумал: "Сел".
Схваченные намертво тормозами колеса рвали грунт, зарывались вглубь, от
нагрузки покрышки, должно быть, лопнули и висели лохмотьями. Неподвижные
колеса, как тупые лемехи, вспахивали землю, оставляя широкие извилистые
борозды.
Машину несло вперед, где на краю поля стояли какие-то постройки, то
ли склады, то ли сараи, он пытался отвернуть в сторону, но машина не
слушалась, и тогда он в безнадежной изнурительной борьбе с ней издал
короткий надсадный стон и с мучительной от дикой тряски гримасой судорожно
нажал слева в проходе кнопку, убирая шасси.
Самолет с силой ударился днищем о землю, похожий на крупное животное,
подстреленное на бегу, - подломились ноги, он упал и, уже обезноженный,
продолжал, содрогаясь, яростно биться о землю и рваться вперед, как бы в
неукротимом желании доползти до какой-то обозначенной перед ним черты.
Над полем висела тишина. Самолет лежал на земле, как огромная
выброшенная на берег рыба. Было пустынно, ни один звук не нарушал покоя,
только струйки мягких кедровых иголок после удара с легким шелестом текли
с веток на землю.
Лукашин обессиленно сидел, истерзанный ремнями безопасности, одежда
висела клочьями, тело болело так, будто его долго и старательно били, из
носа сочилась кровь, и не было сил пошевелиться.
Он неподвижно сидел, прикованный ремнями к сидению, у него даже не
было сил отстегнуть их; он ни о чем не думал, придавленный смертельной
усталостью, в то же время он испытывал облегчение и сонливый покой.
Над полем разгорался чистый просторный день - над окрестным лесом,
над широким распадком, над вершинами сопок, ясный, безмятежный, солнечный
день.
К полудню за ним прилетел вертолет. Ему сказали, что в море всех
подобрали, весь экипаж, все живы, обошлось. Лукашин вспомнил о рапорте и
решил, что завтра отдаст.
Вечером он сидел за столом, и при свете лампы осторожно брал пинцетом
спичечные этикетки и разглядывал сквозь лупу.
- Ты отдал рапорт? - неожиданно спросила Надя.
Лукашин ждал и боялся этого вопроса. Он качнул головой, испытывая
гнетущее чувство вины, - нет, мол, не отдал.
- Почему?
- Я отдам, - торопливо пообещал он и помолчал, собираясь духом. - Я
хотел еще раз слетать.
- Как? - не поняла она и смотрела на него с недоумением, ждала
объяснений.
- Надя, это в последний раз. Вернусь, отдам рапорт.
На другой день, когда Лукашин пришел домой, Надю он не застал. Он
тотчас все понял и второпях выбежал из дома.
Выбраться из поселка можно было двумя способами: морем и по воздуху.
Через перевал к океану вела ухабистая дорога - сто километров гор и тайги,
в конце деревянный причал, куда изредка подходили каботажные суда. А за
околицей поселка лежал маленький аэродром, грунтовая площадка в лесу,
вроде той, на которую он вчера посадил самолет.
Задыхаясь, Лукашин бежал со всех ног в страхе опоздать. Десятиместный
самолет стоял на поле, рядом с ним урчал бензозаправщик, пассажиры в
ожидании толпились у кромки поля.
Лукашин подбежал к жене, струйки пота стекали по его запорошенному
пылью лицу.
- Надя!.. - Лукашин хотел сказать, чтобы она не уезжала, что он
отдаст рапорт и сделает, как она скажет, но умолк и лишь утирался ладонью,
размазывая по лицу грязь.
Жена казалась спокойной, только побледнела немного, он молча смотрел
на нее, изнывая от любви.
- Я достаточно ждала, - объявила она ровным холодным голосом.
- Я все сделаю! - торопливо произнес он. - Завтра я отдам рапорт.
- Ты уже обещал, - она взяла чемодан и добавила тем же рассудительным
тоном. - Я буду ждать тебя у родителей.
Бензозаправщик развернулся и покатил на другой конец поля. Пассажиры
один за другим потянулись к самолету.
Лукашин неподвижно стоял, не веря, что она улетит. Он стоял, пока
Надя шла к самолету, пока длилась посадка, пока самолет выруливал, чтобы
начать разбег, стоял, когда самолет взлетел и, сделав круг, лег на курс, и
позже, когда рокот мотора, угасая, катился по склонам окрестных гор.
Вскоре стало пустынно и тихо. Лукашин медленно побрел назад. Он
вернулся домой, лег и не двигался, обессиленный и разбитый. Даже о
спичечных этикетках не вспомнил, они дожидались его на столе.
И вот полгода уже он живет один. Каждую свободную минуту он думает о
жене, она снится ему по ночам, но рапорт он до сих пор не отдал.
Рапорт лежит у него в кармане, что ни день Лукашин решает зайти в
канцелярию и отдать, но, решив, раздумывает и откладывает до следующего
полета.
Из последнего письма Лукашин узнал, что Надя подала на развод. На
улице лежит снег, стойкая незыблемая тишина окутывает сопки, тайгу и дома,
снег внятно скрипит в тишине под ногами.
Лукашин приходит домой, в свою голую казенную комнату, садится, не
раздеваясь, и сидит в оцепененьи, погруженный в раздумья. Позже он
вспоминает, что вечером у него вылет, раздевается и ложится. Лететь
предстояло в ночь, надо было выспаться.
Владимир ГОНИК
ПЕСНЯ ПЕВЦА ЗА СЦЕНОЙ
1
Следователь на миг омертвел и в ужасе глянул на конвоира. Тот уж на
что службу знал, однако и его взяла оторопь: остолбенел, дышать боялся.
Оба стояли истуканами и таращились очумело, даром что опытные
работники и всего насмотрелись.
Казенная комната, в которой произошло злодеяние, располагалась в
большом мрачном здании на Владимирской улице, по которой в ту пору ходил
трамвай.
Здание даже издали выглядело внушительно: серый бетон, облицованный
грубо тесаным гранитом - не дом, неприступная крепость, выдолбленная в
скале.
Хмурая казематная тяжесть здания выглядела неуместно на пригожей
киевской улице среди зелени, старинных домов, ажурных балконов, веселых
крикливых дворов и парящих поблизости в поднебесьи воздушно-невесомых
куполов Софии.
В городе хорошо знали зловещий квартал между Ирининской и
Малоподвальной. Даже праздный прохожий ускорял здесь шаги с холодом в
груди и замиранием сердца; то была неосознанная тревога, какую рождает вид
кладбища или тюрьмы.
На окнах серого дома висели одинаковые белые занавески, задернутые
всегда наглухо - ни щелей, ни просветов, и если кому-то удавалось случайно
проникнуть взглядом внутрь, то поверх занавесок открывались лишь портреты
вождей, взирающих строго с голых стен.
Правда, никто здесь не останавливался, не замедлял шагов, все
проходили второпях и, отойдя, испытывали облегчение. Стоило прохожему
зазеваться, рядом вырастал человек с липким взглядом и такой неприметной и
стертой наружности, что не запомнишь, как ни старайся.
Справа от здания помещался гараж служебных легковых машин, их тут
мыли частенько в уютном дворике за решеткой, в погожий день бьющая из
шланга струя сверкала ярко на солнце, черные глянцевые лимузины слепили
блеском прохожих, а мокрый асфальт парно дымился, словно после дождя.
Слева на Ирининскую улицу вела приземистая подворотня с глухими
железными воротами. Даже несмышленышу понятно было, что помещается здесь
серьезное заведение. Впрочем, вслух интереса никто не проявлял, без слов
понятно было. А тем, кто не знал, приезжему, скажем, довольно было беглого
взгляда, чтобы все понять.
В городе серый дом именовался Дворцом труда. Это была не шутка и не
выдумка, даже издали заметны были большие каменные буквы, выложенные по
фронтону: ДВОРЕЦ ТРУДА.
По возрасту арестант оказался совсем юным, мальчишка почти,
только-только школу кончил. И этот молокосос совершил такое, что не
укладывалось в голове. Тщедушный, мелкий телом - узкие плечи, тонкая
кость, в чем только душа держится, а вот на тебе, откуда что взялось:
закоренелый убийца и бандит в подметки не годились этому сопляку.
Преступление он совершил сразу, как только переступил порог. В первое
мгновение следователь и конвоир потеряли дар речи, лишь затравленно
глянули друг на друга и поозирались беспомощно - нет ли еще кого. В этих
стенах они всего насмотрелись, и похоже, на свете не было ничего такого,
что могло бы их поразить. Но оказалось - есть: любое злодейство меркло в
сравнении с тем, что стряслось.
Не случись это у них на глазах, они не поверили бы, что такое
возможно. И одно уже то, что все произошло в их присутствии, делало их как
бы соучастниками; при желании можно было усмотреть сговор: обязаны были
предусмотреть и предотвратить, но, видно, не смогли или не захотели. И тут
уж - страшно подумать! - сама собой напрашивалась мысль о заговоре.
Потрясенные до глубины души, следователь и конвоир не знали, что
делать и как быть. Весь опыт борьбы с врагами потеряли они в этот миг, всю
революционную свою бдительность и железную стойкость, о которых день и
ночь трубила страна - растерялись, как дети, и забыли себя.
Честно говоря, было отчего потеряться: в расстройство их ввергла
немыслимая, просто чудовищная тяжесть преступления.
Никогда прежде не встречали они столь подлого коварства. Да что там
не встречали - не подозревали даже!
До сих пор самые закоренелые, самые матерые враги не отваживались на
такое. Что ни день привозили их сюда поодиночке и скопом, но ни один пока
не решился, никому даже в голову не пришло. И что конвоир, что следователь
- да возьми любого служивого,
...Закладка в соц.сетях
