Жанр: Детектив
Рассказы
...онимаю...
- Ничего ты не понимаешь! Ладно... Ночевать в городе не разрешаю,
приедешь на базу к отбою. Все!
Автобус осветил переулок, тронулся с места и, мягко покачиваясь,
понес тяжелый корпус вперед. Вскоре его красные стоп-сигналы исчезли за
поворотом. Рогов направился к машине. Спеши, тебя ждут, каждая минута в
счет свидания. Он открыл ключом дверцу и вдруг заметил мальчишек. Они
стояли рядом и смотрели на него.
- Вы? - спросил он раздраженно. - Что еще?
- Ничего, - растерянно ответили они.
- Что вы за мной ходите? Что вам надо? Целый день шляетесь! Привыкли
бить баклуши!
Они стояли, держа руки в карманах и горбясь от холода. Было видно,
как они замерзли, зуб на зуб не попадал.
- А ну марш отсюда! И чтоб я вас больше не видел! - крикнул Рогов.
Они попятились, лица у них стали испуганными. Он сел в машину.
Торопись, не теряй времени, не так много отпущено.
Возле машины уже никого не было. Он сидел в полумраке. Медленно,
будто с великим трудом, он выжал сцепление, включил первую передачу и
тронулся с места. Так на первой передаче он ехал вдоль тротуара, проехал
несколько домов, прежде чем их увидел. Они быстро шли впереди, держа руки
в карманах брюк и втянув головы в плечи; некоторое время он медленно ехал
сзади, потом остановился и сидел неподвижно, уткнувшись в рулевое колесо.
Они скрылись из виду, он догнал их через квартал. Машина поравнялась с
ними и дала сигнал; они испугались, шарахнулись в сторону и застыли,
вцепившись друг в друга. Он открыл дверцу и сказал:
- Ну и пугливые... Садитесь.
Они поняли, но страх еще не прошел и лица оставались напряженными.
- Садитесь, садитесь, подвезу, - повторил Рогов. Они все еще смотрели
недоверчиво. - Лезьте в машину!
Медленно и оцепенело они сели на заднее сиденье и настороженно
застыли.
Машина шла по пустынному шоссе, было темно в поле по сторонам дороги,
и только изредка появлялись и исчезали вдали огни; позади, где остался
город, светилось небо.
- Вы и работаете там или только живете? - спросил Рогов.
- Работаем, - ответил высокий.
- А когда заканчиваем, переезжаем на новое место, - добавил
маленький.
- Значит, вы путешественники, - усмехнулся Рогов.
- Какие мы путешественники... - махнул рукой маленький. - А вы за
границей часто бываете?
- Приходится...
- Вот бы поездить, - вздохнул высокий.
- Поездите, вся жизнь впереди, - успокоил его Рогов.
- Да где нам, - снова махнул рукой маленький.
- Мы в отпуск в деревню свою ездим, - сказал высокий. - То крышу
починить, то огород вскопать... Дело всегда находится.
Рогов подумал об этой давно забытой жизни. Она по-прежнему шла вокруг
за какой-то чертой его существования - без аплодисментов и свиста, без
постороннего одобрения или негодования, тихо текла и заполняла собой все
время людей.
- Жаль, наши все уже спят. Никто не поверит, что вы нас привезли, -
огорченно сказал маленький.
- И не докажешь, - подтвердил высокий.
- Докажете, - ответил Рогов, - я вам сувениры подарю. - Он показал на
маленькие конек и клюшку, висящие на ветровом стекле. - Из Канады.
- Да? - не поверили они и в избытке чувств толкнули друг друга.
- Вы местность знаете? - спросил Рогов. - Где сворачивать?
- Там башня, мы покажем, - ответил маленький.
Разговор оборвался, мальчики зевали, сонно терли глаза, потом он
услыхал сзади сопение и в зеркале увидел, что они спят. Они спали в
неудобных позах, привалившись друг к другу, рты их были приоткрыты, и лица
выглядели совсем детскими.
Рогов доехал до поворота, притормозил, погасил фары и вылез, тихо
прикрыв дверцу, чтобы не разбудить мальчишек. Он стоял, слушая тишину;
вокруг была такая кромешная темнота, что, казалось, глубокая ночь окутала
всю землю. Постепенно глаза привыкли, он различил далекие огни. Где-то
лаяли собаки, доносились звуки гармони. Потом вдали запели девушки, пели
протяжно, по-деревенски. Песня и гармонь удалялись в непроглядную черноту
ночи. Рогов стоял и слушал, словно вспоминая то, что знал когда-то, но
давно забыл.
Мальчишки спали на заднем сиденье, он постучал им и спросил:
- Здесь, что ли?
Они встрепенулись, заспанно выглянули и подтвердили:
- Здесь.
Рогов заметил вдруг неподвижные красные огни, необъяснимо висящие в
темном небе. Он сел в машину и свернул на проселок. Свет фар скользнул по
строительной площадке и осветил металлический вагон, увешанный плакатами
по технике безопасности, штабеля труб и балок, железные бочки, лебедки;
четыре массивные опоры поднимались из земли и уходили вверх.
- Здесь мы работаем, - сказал маленький.
- Наверху, - добавил высокий.
Рогов притормозил и посмотрел вверх, но ничего, кроме красных огней,
не увидел. Он опустил стекло и высунул голову: лицо обдало вечерним
полевым холодом. Рогов погасил фары и сразу же как будто окунулся в ночь.
Кругом лежало темное поле, над которым высоко в небе неподвижно висели
красные сигнальные огни.
- Хотите посмотреть? - неожиданно предложил маленький и вылез.
Следом за ним вылезли высокий и Рогов.
В легкие попал холодный воздух. Рогов глубоко вздохнул, чувствуя его
чистоту и свежесть. От дороги в сторону башни шел ухабистый проселок с
глубокими колеями, выбитыми грузовиками.
Высокий подошел к сараю и дернул рубильник: сильные фонари осветили
всю башню. Она стройно уходила вверх, вонзаясь в небо.
- Вы ее собирали? - спросил Рогов.
- Мы, - ответили они в один голос, а маленький добавил: - Это
ретранслятор для телевидения. Выше будет, мы еще монтируем.
- Не страшно наверху?
- Нет, - улыбнулись они.
- Хотите, мы вам покажем? - спросил вдруг высокий и, не дожидаясь
ответа, побежал к лестнице.
За ним побежал маленький.
- Не стоит, - сказал им вслед Рогов, но высокий уже лез вверх. За ним
полез маленький. - Ребята, не надо! Бросьте!..
Они лезли быстро и проворно - казалось, лестница сама течет вниз, а
они лишь перехватывают перекладины. Рогов отошел, чтобы лучше видеть.
"Вверх, вниз, да не один раз на день, приличная нагрузка", - подумал он.
Они дважды добирались до маленьких угловых площадок, но не
остановились, а продолжали подниматься. Он представил ту высоту,
расстояние до земли, открытое стылое темное пространство вокруг... "Черт
меня дернул отпустить их!" - подумал он зло. Он вдруг почувствовал холод и
пустоту в груди: по узкой балке, казавшейся отсюда лишь темной полоской,
они перешли пролет, оказались с другой стороны и полезли дальше. Рогов
выругался. На самом верху они сели отдыхать на перила.
У него перехватило дыхание, а ноги ослабли. Он отчетливо представил
их наверху, как будто сам забрался туда, ощутил высоту и почувствовал
головокружение.
Передохнув, мальчишки принялись бегать по балкам над пролетом. Рогов
хотел закричать, остановить их, но боялся отвлечь их криком: он застыл,
сжался и оцепенело смотрел вверх, не двигаясь. Весь он был точно скован
морозом.
Некоторые балки не были видны, и казалось, мальчишки сами по себе
носятся в воздухе; вполне верилось, что они ненароком могут отбежать в
сторону и вернуться.
Сверху доносились неразборчивые оживленные голоса и смех.
"Веселятся", - подумал Рогов. Страх отпустил его, и теперь он испытывал
зависть: сверху им открывался ночной простор, разбросанные огни, а до
звезд в разрывах облаков было подать рукой.
Рогов бросился к башне, схватил на бегу металлический прут и принялся
бешено колотить им по толстой опорной трубе.
- Прекратите! Прекратите! - кричал он, матерясь. - Сопляки! Балбесы!
Слезайте, к чертовой матери!
Он еще продолжал стучать, а они уже торопливо лезли вниз; в тишине,
как камертон, звенела башня - протяжным угасающим звоном.
Рогов повернулся и зашагал к дороге. Он влез в машину и включил
печку: его знобило. Мальчишки подошли и сконфуженно остановились.
- У вас мозги есть? - хмуро спросил Рогов. Они виновато молчали. -
Цирк устроили. Что, жить надоело?
Они потупились, словно он был их начальником и распекал по работе.
- Я вас спрашиваю!
Они молчали. В тишине с шоссе донесся гул машины.
- Можно, мы пойдем? - тихо спросил маленький после долгого молчания.
- Садитесь, - мрачно приказал Рогов.
- Нам тут близко, - сказал высокий.
- Садитесь. А то еще куда-нибудь заберетесь. Я из-за вас спать не
буду.
Они въехали в поселок и проехали по улице мимо темных окон. Свет фар
скользил по заборам и отражался в черных стеклах.
- Здесь, - сказали они.
Машина остановилась возле большого рубленного дома. Теперь нужно было
проститься, на этот раз окончательно. Все долго молчали.
- Ну, что ж... - сказал Рогов. - Прощаемся?
- Чаю хотите? - неожиданно предложил маленький.
Рогов посмотрел на часы: к отбою он уже опоздал.
- Хочу, - сказал он.
Втроем они вошли в темный дом, за дверью слышался многоголосый храп.
Вспыхнул свет, осветил бревенчатую кухню с большой печью, от которой
несло теплом; на веревке сушились портянки и носки, у печи шеренгой стояли
сапоги.
- Садитесь, - пригласил маленький.
Рогов сел к дощатому столу, высокий достал термос и кружки и налил
всем крепко заваренный чай. Маленький нарезал большими кусками хлеб,
намазал сгущенным молоком. Было тихо.
- Я на шахте работал, тоже в общежитии жил, - сказал Рогов.
Они ели, посматривая на него, и не решаясь говорить.
- Сколько те балки? - спросил он.
- Какие? - не понял маленький.
- По которым вы бегали...
- Широкие. Двести миллиметров. - Высокий пальцами отмерил на столе
расстояние.
- Двадцать сантиметров. - Рогов неодобрительно покачал головой: куда
как широко.
- Да там по прямой шагов восемь или девять всего, - успокоил его
маленький.
"Всего", - подумал Рогов и представил себя там, наверху: нет, лучше
без судей и без правил играть с канадцами.
- А работать вы должны в поясах?
- Должны, - вяло ответил маленький, а высокий промолчал.
Рогов допил чай и посмотрел на часы. Пора, он встал.
- Может, переночуете? - тихо и без всякой надежды спросил маленький.
В тишине из-за стены глухо доносился храп. Мальчишки напряженно
смотрели ему в лицо, ожидая ответа.
- Я уступлю вам кровать, - быстро сказал высокий.
- Мне рано вставать, - ответил Рогов в сомнении.
- У нас будильник, - торопливо сказал маленький.
Они повели его в соседнюю комнату, где было жарко и душно и стоял
густой храп. Вспыхнул яркий свет. Рогов увидел просторное помещение, в
котором было десять кроватей; на всех, кроме двух, спали люди.
- Зря зажгли, разбудите, - сказал Рогов, щурясь от света, но никто не
проснулся.
Стены комнаты были оклеены журнальными картинками, фотографиями
киноактрис, снимками хоккейных матчей. Он увидел и себя - на льду с
кубком, поднятым над головой. Пахло прелой одеждой, мазутом, потом и было
шумно от храпа. "Давно я не был в рабочих общежитиях", - подумал Рогов,
ложась на кровать. И уже погружаясь в сон, он услышал шепот на соседней
кровати:
- Никто и не поверит, что у нас Рогов ночевал. И не докажешь.
Он вспомнил о маленькой клюшке и маленьком ботинке с коньком, висящих
на ветровом стекле. "Надо будет им отдать", - подумал он и уснул.
Его разбудили в шесть утра. Кроме мальчишек, в комнате все еще спали.
Он вышел на улицу, плечи и спину охватил озноб. Было темно, холодно,
туманно, в тумане чернели ближние дома. Рогов крепко потер щеки, чтобы
прогнать сон, потом завел мотор, оставил его греться и вылез.
На парнях были теперь теплые ватные куртки, брезентовые брюки,
заправленные в сапоги, монтажные пояса, к которым были приторочены каски,
- рабочая одежда делала их, как форма хоккеистов, крупнее, чем они были на
самом деле.
- До свидания, - сказал маленький. - Спасибо.
- И вам спасибо. - Рогов пожал им руки. - Пока...
- Вы теперь в Канаду поедете? - спросил высокий.
- Поеду, если возьмут.
- Вас возьмут, - убежденно сказал маленький.
- Возьмут, - подтвердил высокий.
- Ну, раз вы так уверены... - улыбнулся Рогов.
- Хоть раз бы съездить, - мечтательно и печально улыбнулся высокий.
Рогов сел в машину и тронулся с места. Потом остановился и открыл
дверцу.
- Обещайте, что без поясов вы там шагу не ступите. Обещаете?
Оба кивнули.
- Смотрите, вы слово дали. - Он захлопнул дверцу.
Рогов проехал по улице, в некоторых окнах уже горел свет. Он выехал
из поселка и в размытой темноте увидел над полем красные огни; отсюда не
понять было, на какой они высоте.
Огни висели высоко в черном небе, и казалось, они не связаны с
землей, а горят сами по себе, как звезды.
Он подумал, что забыл отдать мальчишкам подарки, и огорчился.
Над лощинами стоял туман, но небо было чистым, и Рогов видел красные
огни все время, пока ехал через поле. Он испытывал какую-то неловкость,
смущение, но не отчетливо, а так, смутно, невнятно.
Он выехал на шоссе, прибавил скорость, машина понеслась, прорезая
фарами сумеречный воздух; в кабине играла музыка, было тепло и уютно.
Теперь ему предстояло так ехать до самой Москвы. Вскоре должно было
светать.
ИСПОВЕДЬ ПАТРИОТА
(Метаморфозы)
Он возник на пороге как подарок судьбы, меня взяла оторопь: я давно
мечтал о встрече, его приход случился знаком свыше, посланием небес.
Гость, как две капли воды, был похож на Бурова из моего романа
"Преисподняя" - такие же беспокойные руки, которые вечно что-то ищут,
трогают, ощупывают, гнут, теребят всякий предмет, который сподобятся
ухватить. Буров нередко ломал ручки и карандаши, рвал носовые платки,
раздергивал на нитки вязание; когда руки ничего не находили, он нервно
грыз ногти и обкусывал их до мяса.
Таких людей постоянно гложет какая-то тревога, изводит мучительный
зуд - ест и не дает покоя. Буров никогда не находил себе места, ерзал,
озабоченно озирался и, волнуясь, подозрительно оглядывался, точно опасался
слежки.
Гость в отличие от Бурова выглядел загорелым, это меня и смутило.
Буров был бледен всегда, на бледном лице странным образом выделялись
глаза: они ярко горели, как будто неистовая догадка осенила его вдруг и
жгла, распаляла, отнимая покой.
В глазах загорелого гостя тоже полыхал огонь сокровенного знания,
словно он, как и Буров, постиг что-то, что другим не дано, один познал
истину, недоступную остальным; она горела в его глазах - горела и не
иссякала.
Был апрель, запоздалая, похожая на осень, весна. Погода сулила долгое
ненастье. Едва сошел снег, зарядили холодные дожди, воздух наполнила
промозглая сырость, денно-нощная стынь, от которой ныли суставы.
Никто однако не замечал сиротской весны, в этот апрель людей занимала
политика. Изо дня в день повсюду клокотали жгучие споры, всеобщий раздрай
и перепалка вот-вот могли обернуться дракой и кровью. Люди не замечали
холода, стремительно пролетали ненастные дни - мимо, мимо, как полустанки
за окном экспресса.
- Вы уже определились, как будете голосовать? - поинтересовался
пришелец.
Я слышал от соседей, что по квартирам ходят агитаторы, убеждая
жильцов, кому отдать предпочтение. По правде сказать, я ужасно не люблю,
когда мне навязывают чужое мнение, но я сдержался: не давать же сразу от
ворот поворот.
- Кто вы? - спросил я как можно приветливее.
- Мы - патриоты! - ответил он со сдержанной гордостью.
Честно говоря, я тоже считаю себя патриотом. И я до сих пор не свыкся
с тем, что Аляска уплыла к Соединенным Штатам, все ломаю голову, как ее
вернуть. Впрочем, и Финляндию, и Польшу тоже. С какой это стати они теперь
заграница? Горько мне это и огорчительно. Если б не большевики, Босфор и
Дарданеллы непременно стали бы нашими внутренними проливами, дело к этому
шло.
И если уж совсем начистоту, то Калифорния принадлежала нам, зря, что
ли, правил там русский губернатор, а местные индейцы до сих пор
употребляют наше слово "ложка"?
Что ни говори, неплохо было бы иметь Калифорнию у себя под рукой, я
намерен в ближайшее время поднять этот вопрос. Да, имперского мышления у
меня пруд пруди, однако я не ломлюсь непрошенно в чужую дверь: так, мол, и
так, я - патриот! Нескромно как-то. Вот верну Калифорнию, тогда поговорим.
- У вас ко мне дело? - поинтересовался я как можно деликатнее, чтобы
не обидеть гостя бестактным словом.
- Мы хотим дать вам совет, - взгляд пришельца говорил, что он ценит
свой совет на вес золота.
Что ж, мы столько лет были страной советов, стерплю еще один.
- Известно ли вам, что референдум затеяли евреи? - постарался он
сразу взять быка за рога.
- Неужели?! - заполошливо, но искренне всплеснул я руками.
Да, это был он, Буров из моего романа "Преисподняя", собственной
персоной. Я даже растерялся, насколько вымысел, свободная игра ума,
причуды фантазии так могут обернуться плотью и предстать въяве.
- Мы утверждаем: референдум выгоден только евреям! - заявил он столь
решительно, что и понятно было: любые возражения бессмысленны и
бесполезны.
- Только им? - пробормотал я потерянно.
- Голосовать пойдут одни евреи, - неуступчиво подтвердил он.
- Неужели их столько? А говорят малый народ...
- Маскируются. Вы не представляете, сколько их. А до чего хитры!
Референдум придумали. Кому, кроме них, польза от референдума? Они всюду!
Где что стряслось - там они. Везде!
- Неужели везде?
- А как же! Без них ничего не обходится. Не замечали? - прищурился он
едко. - Но мы всех выведем на чистую воду!
Винюсь: я и впрямь не подозревал такой всепроникающей сокрушительной
опасности. Но подлинным патриотам, вероятно, видней. Иначе они не стали бы
бить тревогу.
Я на мгновение представил необъятную Россию, землю без конца и края,
множество городов, деревень, хуторов, несметное население, тьму племен,
неисчислимый православный и прочий люд - неужели евреи ведают всем и
владеют?
Вообразить это не хватало мочи. Неужто все на свете им подвластно?
Неужто все народы существуют и перемещаются по их воле? Неужто каждый шаг,
каждый вздох у них под контролем и ничего не происходит без их ведома? Это
ж какое немыслимое могущество! Представишь - оторопь берет, мороз по коже.
Бурова я помнил по совместному проживанию в одном провинциальном
общежитии. Он даже ночью не знал угомона, ночь напролет ворочался с боку
на бок, и казалось, огонь его глаз прожигает темноту. Одна мысль не давала
Бурову покоя: он постоянно думал о евреях. Мысль о всеобщем, всемирном
заговоре давно овладела им, захватила и не отпускала. Истина заключалась в
их кромешной вине: все, что происходило в мире дурного, Буров связывал с
евреями - войны, голод, катастрофы, рост цен, аварии, безработицу... Даже
землетрясения, извержения вулканов, оползни и наводнения были делом их
рук. И лампочки перегорали часто, потому что евреи подло меняли напряжение
в сети.
Он был убежден, что ничего в мире не происходит само по себе,
случайно, без участия евреев. Стоило лишь получше разобраться, найти
концы, размотать и обязательно отыщется еврейский умысел. И Буров
постоянно пребывал в поиске, искал и связывал между собой множество
разрозненных фактов, случаев, событий... Это занятие стало смыслом его
существования - сокрушительный заговор пронизал и опутал весь мир, проник
во все щели, и только он, Буров, мог распутать эту дьявольскую сеть. Он
повсюду искал тайные козни - искал и находил.
- Взгляни на школьные учебники, - призывал он. - Их составили евреи,
чтобы запутать русских детей. А война в Персидском заливе?
- Но ведь Ирак начал... напал на Кувейт...
- Формально! Так только кажется. На самом деле за этим стоят евреи.
Уж слишком им было выгодно. Ирак их обстреливал, они не отвечали. Выгодно,
выгодно!.. Ирак и Кувейт - только видимость.
- А доказательства?
- Докажу! Не могло без них обойтись. Эту войну они устроили чужими
руками. Если им надо, они что угодно устроят. Ты заметил, как у нас стали
топить? Батареи холодные.
- Тоже евреи?
- А ты как думал! На прошлой неделе жарили, дышать было нечем. В этом
весь смысл: то жара, то холод. Изводят! Общество "Память" тоже евреи
организовали.
- Как?!
- Они, кто ж еще. "Память" на них работает. Пугает евреев, те бегут,
Израиль крепнет. Дьявольский план. Это уже доказано.
- Кто доказал?
- Я! - он выложил лист бумаги с нарисованными кружочками, квадратами
и треугольниками, соединенными стрелками. - Схема заговора! - глаза его
сияли, излучая ослепительный неукротимый свет, и было понятно, что он ни
перед чем не остановится, распутает любой заговор, всех выведет на чистую
воду и предъявит счет.
Учиться Бурову было некогда, все время съедала патриотическая
деятельность. По его наблюдениям выходило, что все занятия, семинары,
лабораторные работы в институте совпадают с митингами и собраниями
патриотов. Разумеется, учебное расписание было составлено с умыслом, чтобы
отвлечь патриотов и помешать.
- Расписание составляют евреи, - убежденно доказывал Буров.
Он принципиально не ходил на занятия, если сомневался в чистокровном
происхождении преподавателя.
- Пойми, это, как девственность: один раз сдался, и все, тебя нет. Но
меня им не окрутить! - истово твердил он и стоял насмерть, храня свою
непорочность.
Надо отдать ему должное: не было случая, чтобы он отправился на
экзамен или зачет к преподавателю-еврею.
Иногда Буров делался чернее тучи. Чаще всего такое случалось, когда
он доверял кому-то, а потом выяснялось, что человек оказался полукровкой
или на четверть евреем. Не говоря уже о чистокровных евреях. Для Бурова
это было подлинным несчастьем, он не верил, что чутье так могло его
подвести, и расценивал случившееся как преднамеренный обман.
Обманувшись, Буров долго и безутешно горевал. Он погружался в черную
меланхолию, горе застило свет. Я даже опасался за его здоровье: он
выглядел таким беззащитным, таким ранимым.
В общежитие к Бурову приходили друзья, соратники по движению. Что-то
общее читалось в их лицах, в глазах - какая-то неудовлетворенность, обида,
недовольство, но вместе с тем заносчивость и высокомерие. Похоже, многих
из них преследовали неудачи, жизнь не заладилась - то ли способностей не
хватило, то ли усердия и характера, и они изуверились, но признаться себе
в этом не доставало сил.
Все они были убеждены, что вина за неудачи лежит на ком-то другом,
всегда легче, если виноват не ты, а кто-то, чужак. Да и кому охота
признать себя неудачником и посредственностью, проще отыскать причину на
стороне.
Порознь каждый из них чувствовал себя неуверенно, испытывал горечь.
Порознь они страдали, мыкались, терялись: зыбкость существования
давила на них что ни день. Лишь сбившись вместе, сообща, они чувствовали
себя уверенно, росли в собственных глазах, подогревали друг друга,
взбадривали и даже приобретали некоторую значимость, какой не знали в
одиночку.
Да, порознь они находились наедине со своими горестями, невезением,
проблемами, неудачами и не знали выхода, но вместе они были умны, красивы,
талантливы, сильны, судьба благоволила к ним и сулила удачу.
Борьба с чужаками наполняла смыслом их существование, жизнь
становилась полнокровной и увлекательной - не то что прежнее прозябание и
маета. Их переполняло праздничное чувство приобщенности к большому и
важному делу: ореол избранности окружал каждого из них.
Буров всей душой презирал христопродавцев, у него скулы сводило от
ненависти к ним и отвращения.
Позже я потерял его из вида, он исчез и вот на тебе: явился-не
запылился!
- Где ж ты пропадал, Буров? - спросил я с искренним любопытством.
Лицо его омрачилось, он застенчиво помешкал, словно решал, стоит ли
говорить.
- В Израиле, - проговорил он тихо, будто сознался в чем то постыдном.
- Ты?! - опешил я.
История, которую поведал мне Буров, заслуживает общего внимания. Мать
его рано умерла, вырастил его отчим, тихий человек, который в частых
запоях пропадал неизвестно где. Буров был уверен, что отчима спаивают
евреи, чтобы досадить ему, русскому патриоту Бурову.
Едва отчим появлялся после запоя, Буров учинял ему следствие и допрос
в надежде узнать истину.
- Дались тебе евреи! - в крайней досаде укорил его однажды отчим. -
Сам то ты кто?
- Кто? - растерялся Буров.
- Еврей!
Большее оскорбление для Бурова трудно было придумать. Он был уязвлен
до потери сознания.
- Я еврей?! - побелел Буров от ненависти и скверны.
- А то кто же... Натуральный, - буднично отвечал отчим.
Морщась с похмелья от мучительной головной боли, он рассказал, что
бабушка Бурова со стороны матери была еврейкой, национальность же у
евреев, как известно, наследуется от матери, и хочешь не хочешь, а
уклониться не удастся.
Узнав новость, Буров окаменел. Потрясенный до умопомрачения, он
застыл, замер, оцепенел и лишь бессловесно пялился на отчима не в силах
даже звука произнести.
- Не хотел я тебе говорить, но ты достал меня, - объяснил отчим свой
поступок и побрел опохмеляться.
После его ухода Буров слег. Он лежал неподвижный, как колода,
безмолвный, точно его разбила неведомая хворь. И пока он лежал, мнилось
ему, что за окном сумерки, хотя только-только минул ясный полдень.
Открывшаяся Бурову правда была невыносимей, чем смертельная болезнь.
Он был согласен на любой диагноз - на рак, на СПИД, только бы избавиться
от свалившейся на него напасти. Да, он готов был на сделку с неизлечимым
больным, хотя в глубине души он понимал, что надежды нет: вряд ли кто
согласится стать евреем даже в обмен на исцеление.
Думал Буров и о соратниках. Теперь ему не было места в общем строю,
все отвер
...Закладка в соц.сетях
