Жанр: Детектив
Преисподняя
...ачет на носу.
И была права, он признал, крыть оказалось нечем. К тому же еще на
заре эпохи один большой знаток изрек: "Сын за отца не ответчик". Дочь,
надо думать, тоже.
При всем своем кокетстве и насмешливости Лиза обладала холодным
трезвым умом. Першин потом не раз убеждался, как она умеет настоять на
своем: если ей надо было, она не отступала, добивалась настойчиво, пока не
достигала цели. Трудно было предположить в хрупкой грациозной девушке
такую волю и такую решимость.
Они беседовали каждый день, но палата была на троих - чужие уши,
любопытные взгляды; они стали посиживать в укромных углах. Она таскала ему
передачи, подкармливала с домашнего стола, и Першин не сопротивлялся,
съедал, потому что госпиталь - он госпиталь и есть: для десантника хватит
лишь не умереть от голода.
Поначалу его часто навещали мать и отец. Им это было невподым, ехали
через весь город, отпрашивались с работы. Вскоре они поняли, что сын в
надежных руках, пропасть ему не дадут, и отступились, доверили ей, а сами
приезжали по выходным, после рынка.
Лизе нравилось его кормить, она сидела рядом и смотрела, как он ест.
Его аппетит завораживал ее, повергал в немое восхищение. Давно известно,
что ничто так не влюбляет женщину, как возможность накормить: предмет
заботы неизбежно становится любимым.
Аппетит Першина сразил ее окончательно. Иногда его разбирал стыд за
свою беспринципность - жирует на генеральских харчах, но Лиза опровергла
его в два счета:
- Это входит в лечебный процесс, - заявила она решительно и даже
прошантажировала слегка. - Если ты не пойдешь на поправку, я не получу
зачет.
Она в момент отбила у него охоту голодать по политическим мотивам,
из-за неприязни к генералам, тем более, что сами генералы ели не
задумываясь.
Зачет она сдала. Першин вместе с ней трясся в коридоре у дверей
профессорского кабинета, вполголоса бубнил угрозы: если ей не поставят
зачет, он покажет в натуре, что такое действия штурмовой группы при
контакте с противником.
...тоннель впереди изгибался плавной дугой и исчезал за поворотом. На
плане каждый тоннель напоминал дерево: коридоры уходили в разные стороны,
как ветки от ствола, и снова ветвились, проследить их до конца было
трудно. Вместе с проводником Першин прошел один из коридоров, увешанный
кабельными кронштейнами и пучками проводов, время от времени коридор менял
направление, потолок снижался, приходилось нагибаться, но они продолжали
движение, пока не уткнулись в решетку.
Фонарь осветил бетонную камеру, увешанную кабелями, которые исчезали
в новом коридоре; можно было жизнь потратить, чтобы пройти все ходы из
конца в конец.
Под землей Москва была причудлива и разнообразна, как на поверхности.
Першин понял это, разведав многие тайные спуски, подземные ходы монастырей
и церквей, склады, амбары, винные погреба, катакомбы на месте древних
каменоломен, откуда первые жители брали камень на строительство города; он
по крохам собрал сведения о новострое - секретных сооружениях
госбезопасности, армии и прочих ведомств, каждое из которых имело под
землей центры управления и связи, бункеры для начальства, комфортабельные
убежища, не говоря уже о целой системе транспортных тоннелей, ведущих из
центра Москвы на окраины и дальше, за город.
Получив задание, Першин стал искать людей, способных пролить хоть
какой-то свет. Толком никто ничего не знал, но со временем из слухов,
сплетен, разговоров и архивов стала складываться общая картина.
Геологи, маркшейдеры, связисты угадывали некое соседство - обширные
пустоты, металл, вибрацию, излучения, источники которых таились под
землей. Что-то существовало там, на большой глубине, какой-то скрытый мир,
не просто существовал, а жил - дышал, нуждался в воздухе, воде,
электричестве, непонятное движение происходило там, и какие-то люди
исчезали и появлялись тайком от чужих глаз.
Похоже, под землей существовала сеть тоннелей, не уступающих в
размерах городскому метро. "Второе метро" - называли эту сеть собеседники,
название то и дело мелькало в разговорах, и выходило, что под известной
системой метрополитена находится другая, секретная. Поверить было трудно,
но старики, с которыми беседовал Першин, стояли на своем.
- В сорок первом на ноябрьские праздники собрание проходило в метро!
Там был Сталин! - запальчиво повысил голос старик, раздосадованный, что
ему не верят.
- Знаю. Это все знают, - подтвердил Першин. - Станция "Маяковская".
- А прибыл он с охраной из тоннеля. До этого был в ставке.
- Да, на Мясницкой. Желтый особняк, шесть колонн, наверху мезонин,
фронтон. Перед зданием сквер, решетка...
- А в подвале ход в тоннель и на станцию! - торжествующе объявил
старик. - Есть еще ветка. Кремль - Внуково! И в Шереметьево!
Першин слышал об этом от разных людей, многие утверждали, что
высокопоставленные лица неожиданно и загадочно возникают в аэропорту перед
отлетом самолета, никто не видел прибывших машин, кортежа, свиты...
Однажды к Першину привели старика, который рассказал, что в молодости,
когда он был маркшейдером, строил тоннель из Кремля на дачу Сталина; по
рассказу выходило, что тоннель рассчитан на двустороннее автомобильное
движение.
Рыская по дворам, пустырям и задворкам в центре Москвы, Першин день
за днем открывал для себя замаскированные копры с подъемными механизмами,
скрытую вентиляцию, складированное шахтное оборудование, упрятанные в дома
трансформаторы, от которых вниз уходили кабели.
Подозрение вызывал Кривоколенный переулок, где рядом с домом поэта
Веневитинова, у которого здесь бывал Пушкин, за железными воротами стоял
шахтный копер. Ход под землю существовал и в Лучниковом переулке, где
высокий глухой забор с проволочной сеткой и сигнализацией ограждал старые
таинственные дворы, дома и задворки.
Тоннели соединяли глубокие подземелья на Старой площади, где
располагались многочисленные бункеры коммунистической партии, с подземными
сооружениями Лубянки и Кремля.
Першин проник в широкий, светлый, окрашенный белой эмалью тоннель,
который проходил рядом с перегоном Кузнецкий мост - Китай-город: иногда по
ночам в тоннеле метро раздвигалась ложная стена, из залитого светом
тайного тоннеля подходил мотовоз, принимал из метро загадочные ящики без
маркировки и уходил, медленно удалялся, исчезал в сверкающей белизне, как
парусник в освещенном солнцем море. Стена въезжала на место, вновь тускло
горели фонари, и нельзя было заподозрить, что рядом существует праздничный
чертог - подозревать было невозможно.
Сокрушительное впечатление оставляли многоэтажные подземные
сооружения Лубянки, способные выдержать прямые попадания многотонных бомб
и даже ядерный удар. Вся земля в центре была изрезана на разных уровнях,
весь огромный Сретенский холм, в междуречьи Неглинки и Яузы - один из семи
московских холмов был пронизан служебными тоннелями и переходами,
связывающими огромные залы, бункеры, центры управления, склады и прочие
помещения.
В это трудно было поверить, но Першин добыл подтверждение: по
соседству с пыльными сумрачными тоннелями городского метро существовали
невероятные и неправдоподобные ухоженные подземелья.
"Впрочем, почему невероятные и неправдоподобные? - думал Першин. - А
тайные магазины? А санатории, больницы, дачи? А детский сад с бассейном в
Малых Каменщиках?"
Он подумал о пешеходах, что торопятся мимо Политехнического музея и
памятника героям Плевны у Ильинских ворот, о стариках и влюбленных,
посиживающих на живописном бульваре Старой площади, - никто из них не
подозревал и не догадывался даже, что находится под ногами.
То был подземный город со своими родниками, артезианскими скважинами,
электростанциями, улицами, площадями и переулками, настоящий город,
который при желании мог отвергнуть наземную Москву, закрыть наглухо
герметичные двери и ворота, включить гидравлические запоры и отрезать,
отстранить себя от поверхности, прервать все связи и жить самим по себе,
отдельно, на глубине, а запасов пищи на складах там могло хватить на
долгие годы.
Со временем о подземном городе забыли бы даже те немногие, кто знал,
куцые сведения затерялись бы в секретных архивах, он исчез бы для всех,
как древние города в толще земли, и память о нем поросла бы быльем. С той
лишь разницей, что древние города давно умерли, а этот продолжал бы жить,
не выдавая себя ничем.
"Несчастные наши налогоплательщики, - думал Першин, - вот почему
метро себя не окупает. Какая казна это выдержит?"
Фонари освещали круглое нутро тоннеля, цепь их уходила вперед и
исчезала за плавным поворотом. Разведка продолжала движение, спереди
доносился тугой хриплый рокот, лица обдувал устойчивый ветерок; по мере
движения ветер и шум усиливались, отряд приближался к вентиляционной
шахте.
Летом воздух брали с поверхности через входные двери станций, гнали
вниз, в тоннели, и удаляли через шахты на перегонах; зимой и осенью воздух
поступал в тоннельные шахты, по пути нагревался и на станцию подавался
теплым, чтобы уйти наверх, как пассажир - через дверь.
Иногда режим вентиляции менялся в течение суток в зависимости от
погоды, но обычно по ночам воздух с поверхности брали через тоннельную
шахту. В рабочее время, кроме вентиляторов, воздух гнали сами поезда -
поршневой эффект, как говорили инженеры.
Першин приказал усилить наблюдение, разведчики в любой момент готовы
были принять бой. Правда, никто из них в тоннелях не воевал, до сих пор в
метро еще не случалось боя, не было ни пальбы, ни нападений - тишь,
покой... Вот только страх окутывал Москву, как густое радиоактивное
облако, ядовитый страх, который пропитал каждый камень, проник в каждую
щель и травил людей.
Казалось, они готовы к любой неожиданности. И все же первая
неожиданность застала разведку врасплох: внезапно что-то переменилось,
разведчики не сразу поняли, что стряслось.
В тоннеле стало вдруг тихо, неестественно тихо, тишина ударила в уши,
и стало легко, каждый почувствовал облегчение, словно с головы сдернули
тугую повязку.
Спустя несколько секунд увял дующий в лица ветер, и до всех разом
дошло: кто-то отключил вентиляцию. Все невольно остановились и мгновенно
изготовили оружие, Першин даже команду не успел подать.
...полная луна отражалась в плоской чаше бассейна, отрытого на месте
взорванного храма. Яркое отражение было как горящий зрачок в глазнице:
гигантское немигающее око, взирающее посреди города вверх.
В этот час тяжелая туча наползала на Москву с Воробьевых гор. По мере
ее движения мерк лунный свет, точно кто-то затягивал над городом плотную
штору - Москву наполнял мрак: ни один фонарь не горел на улицах и
площадях.
Непроглядная темень разлилась по набережным и бульварам, окутала
Боровицкий и ближние холмы - Тверской, Сретенский, Таганский, повисла над
Остожьем, Китай-городом и Зарядьем, накрыла Замоскворечье, Старые Сады и
Воронцово поле; мрак навалился на Белый город и Разгуляй, заволок
Ивановскую и Швивую горки, Гончары и вдоль Яузы потянулся в Немецкую
слободу. Необъятная туча затягивала луну, и мгла, разрастаясь, обложила
весь Скородом или Земляной город, текла к заставам и дальше, за
Камер-Коллежский вал.
Вместе с мраком невероятная тишина упала на Москву в тот же час и
улеглась повсеместно, как тяжелый гнет.
Вся Москва утопала в тиши и во тьме, лишь над Волхонкой в туче
образовалась брешь, сквозь которую сияла, отражаясь в бассейне, луна.
Окажись там кто-то - случайный прохожий, к примеру, ему стало бы не по
себе. Среди разлитого повсюду непроницаемого мрака желто-зеленое свечение
воды в бассейне могло любого встревожить: место было отмечено грехом и
подвержено влиянию темных сил и луны.
3
Церковь Успения Богоматери на Городке была заметна еще от станции.
Издали открывались заливные луга, речные отмели, крыши и палисадники
Посада и холмы на излете взгляда, поросшие высокими корабельными соснами,
над которыми высился светлый шлем Успенского собора, и горел в ясной
солнечной высоте золотой крест.
Каждую неделю Ключников приезжал домой на побывку. Темный деревянный
родительский дом стоял над глубоким оврагом, внизу с кротким плеском бежал
застенчивый безымянный ручей. В изрезах увалов ручей умолкал и стоял
неслышно в мелких прозрачных заводях, где стеблистая подводная трава
плавно колыхалась в невидимом течении воды.
За домами лежала маленькая горная страна, по склонам холмов и оврагов
живо петляли вверх-вниз бойкие тропинки, длинные тягучие изволоки сонно
тащились в глубину леса.
Сергей любил шастать по округе, время от времени ему взбредало в
голову сбегать без дела в затерянное среди лесной глуши Дютьково или в
раскинувшуюся привольно в долине Саввинскую Слободу. Чтобы попасть туда,
нужно было покружить по холмам и оврагам, перейти узкие бревенчатые мостки
над ледяной незамерзающей речкой Сторожкой, которую старожилы называли
Разводней. Поговаривали, что в ее верховьях водятся бобры; зайцев
Ключников встречал не раз.
Он любил бродить по валам древних княжеских укреплений, где на склоне
стоял колодец со студеной водой, от которой в знойный день ныли зубы. С
высоты Городка распахивалась неоглядная даль, над деревьями поднимались
монастырские купола, и река плавно кружила среди лесов и лугов, как
широкое светлое полотно, брошенное в траву.
Странное дело: уж казалось бы, давно все исхожено, с рождения
знакомо, но всякий раз мнилась здесь некая загадка и тянуло, тянуло
неудержимо, а уедешь, так и вовсе невмоготу.
Особенно остро Звенигород вспоминался в Афганистане, когда Ключников
сидел в засаде. Группу посылали в горы на перехват каравана, день-два-три,
а то и неделю они таились в укрытии над горной тропой и ни куревом, ни
звуком, ни лишним движением нельзя было выдать своего присутствия.
Караван обычно сопровождали самые искусные стрелки, в темноте они
стреляли на звук с обеих рук без промаха. Моджахеды знали все горные
тропы, уступы, карнизы, пещеры, а там, где не было троп, они устраивали на
отвесной стене овринги - плетенные висячие тропы из лозы, подвешенные на
вколоченных в трещины кольях.
Выдать себя в горах ничего не стоило. Моджахеды обладали острым
слухом и зрением, хорошо видели в темноте, а некоторые имели нюх сродни
собачьему, и бывало, подует встречный ветерок, они тотчас учуют запах
неверных.
Даже добраться до места стоило огромного труда, без особой выучки
никому не под силу. Марш-бросок по горам с полной выкладкой в темноте -
ночь напролет без привалов, беглый шаг, а командир поторапливает -
быстрей, быстрей! - кровь из носа надо успеть затемно, иначе операция
сорвана и самим головы не сносить. И вот уже нечем дышать, пот заливает
глаза, груз давит к земле - оружие, харч, гранаты, запасные магазины - все
на себе, в группе два ручника [ручные пулеметы], медицинская сумка,
альпинистское снаряжение - неподъемная ноша, все на себе, не видно ни зги,
а дорога такая, что одно неверное движение, и тебя никто не найдет, кроме
шакалов и орлов-стервятников, поэтому кое-где идут в связке, темень
кромешная, глаз выколи, но идешь, идешь из последних сил, чтобы успеть до
рассвета.
И если повезло, доберешься без приключений и ждешь, ждешь, весь
внимание, нервы напряжены, днем нет спасения от жары, солнце припекает,
мозги плавятся, ночью замерзаешь - горы, мороз, но ждешь, потому что
другого не дано.
В такие минуты он вспоминал Звенигород, знакомые с детства места, и
тугая смертельная тоска неизлечимо саднила в груди, будто сунули туда штык
и забыли.
На перехвате каравана в горах пленных, как правило, не брали, если на
то не было особого приказа. Ударяли разом по каравану из всех стволов и
били без остановки, пока не замирало все, и даже малого движения было не
заметить.
И как же гнусно, как отвратно было на душе потом: все эти люди,
лежащие в разных позах, там, где их настигла смерть, могли жить, как жили
прежде, если бы он сюда не пришел.
...Галя встречала его на станции. Он позвонил домой из Термеза и
добирался на перекладных. Она не знала, какой электричкой он приедет, и
поджидала его с утра.
Когда Ключников увидел ее, он не поверил глазам: не могло быть, чтобы
после двух лет отсутствия встретить на дороге ту, по которой иссохся весь.
Он решил, что она по своей надобности едет в Москву и ждет электричку. Но
она ждала его, забежала накануне к родителям и день провела на станции,
встречая подряд все электрички из Москвы.
Они не виделись два года и без раздумий отправились в санаторий, где
Галя работала медсестрой, сменщица пустила их в пустующую палату.
Дома за накрытым столом томились гости, исходили слюной, курцы
толклись на крыльце, поглядывали на улицу и на свое отражение в бочке с
дождевой водой.
Сергей и Галя пришли вместе, когда гости заждались и уже не
надеялись: началось позднее застолье, Галя сидела рядом за столом как
законная жена - мать изревновалась.
Они сошлись еще в школе, в десятом классе, Галя жила по соседству в
таком же старом срубе под железной крашенной крышей. Они легли в Новый
год, уснули вместе под утро, а когда проснулись, все уже знали, вся родня,
Звенигород - город маленький.
Сойдясь, они уже не смотрели по сторонам, - ни он, ни она. Их повсюду
видели вместе и даже на тренировках по борьбе в местном "Спартаке", куда
он ходил по вечерам три раза в неделю, она ожидала его - летом на улице,
зимой в холле у входа в раздевалку.
Сергей успел сдать экзамены в институт и проучился немного, потом его
призвали в армию - тогда студентов брали - и послали в десантные войска.
Как она его ждала! С его отъездом, точно штору задернули в светлой
комнате, день превратился в сумерки. Галя даже на танцы перестала ходить,
подруги решили, что она заболела. С ее внешностью странно было хранить
такую верность: стройная блондинка на хороших ногах, чистая гладкая кожа,
которая, казалось, светится в темноте, и Сергей изнывал два года,
вспоминая подробности свиданий.
Он вспоминал ее тело, минуты страсти, вожделение изнуряло его, хотя с
чего, казалось бы: их часть, как всю сороковую армию в Афганистане,
держали впроголодь.
"Зачем я здесь?" - думал он, озирая иссушенную солнцем землю,
каменистое нагорье, за которым поднимались горы. И почти неизбежно
вспоминался Звенигород, сочная зелень окрестных лесов, церкви на холмах,
их яркая белизна на солнце среди деревьев.
Для встреч они облюбовали сенной сарай на задворках дома, в котором
жила Галя. Сена в нем давно не держали, но старое дерево помнило его запах
- впитало когда-то и теперь источало помалу: тонкий сенной запах
смешивался с запахом сухого дерева.
Они устраивались на полатях, в сарае был помост, куда забираться надо
было по приставной лестнице.
Под скошенной кровлей висели пучки целебных трав и связки кореньев,
которые собирала бабушка Гали. Тесное сумрачное пространство было
пропитано запахами. Пахло смолистым бальзамом березовых почек, чередой,
хмелем, полевым хвощем, горицветом, пижмой, дягилем, чемерицей, кипреем,
но сильнее всего и приятнее пах узколистный с маленькими красно-синими
цветочками чабрец; когда крыша накалялась на солнце, воздух в сарае
густел, настоянный на травах, и становился вязким, как сироп.
От запахов кружилась голова, и казалось, сарай, наполненный травяным
духом, как горячим воздухом воздушный шар, тихо отрывается от земли и,
покачиваясь, бесшумно плывет над оврагами, ручьями, покатыми косогорами,
над вершинами холмов и церковными куполами.
В сумрачной, пропахшей травами укромной тесноте было уютно, и
какое-то время они молчали и не двигались, как бы не веря, что уединились
наконец. Потом они обменивались поцелуями и долго, медленно раздевались,
чтобы растянуть ожидание, разглядывали друг друга, прежде чем
прикоснуться.
Без одежды Галя выглядела почти невесомой. Кожа ее светилась в
полумраке, и могло сдаться, впрямь излучает свет. Иногда ему мнилось, Гали
нет рядом, это память его кажет ее, как случалось с ним на войне, но
прикосновение возвращало ее: она была здесь, с ним, ждала его и звала.
Из армии Ключников вернулся весной, с осени снова пошел в институт.
Пока он служил, Галя закончила медицинское училище и теперь работала
медсестрой. Чтобы не мотаться каждый день по электричкам, Сергей поселился
в общежитии, выходные проводил дома. В субботу собиралась вся семья: мать
- бухгалтер в соседнем финансовом техникуме, отец - мастер на фабрике
игрушек и трое детей; младшие брат и сестра учились в школе. Мать всегда
имела озабоченный вид, ее одолевали мысли, как прокормить семью; если б не
огород, ни за что не прожить бы.
Галя удивляла всех своим здравомыслием. Она была тихая, домашняя,
рассудительная, с ней было спокойно и надежно, как с преданной женой.
Они никогда не говорили о женитьбе, но само собой разумелось, без
слов. Все, кто знал их, полагали, что это уже решено, о лучшей жене и
мечтать нельзя было, понятно было, что кроме него ей никто не нужен. С ней
он испытывал покой - никаких неожиданностей, все прочно, устойчиво,
надежно, как в мирном устроенном доме; ощущение благоразумия и
рассудительности исходило от нее неизменно.
Сколько Ключников помнил себя, семья жила скудно. Особенно это стало
заметно с тех пор, как он пошел в институт. Иные студенты не задумываясь
тратили суммы, превышающие бюджет его семьи, некоторые ездили на своих
машинах и одевались, как кому вздумается, во всяком случае, мало кто так
трясся над каждой копейкой.
Нет, он не завидовал, но поневоле заскучаешь, если не снимая таскаешь
одни и те же джинсы и один свитер, а единственная твоя куртка подбита
рыбьим мехом. И жмешься, жмешься в столовой, в магазине,
кроишь-выкраиваешь и даже мечтать не можешь о сносной еде или одежде. Как
говорится, со свиным рылом да в калачный ряд.
...было тихо. Отряд не двигался, все смотрели в просвет тоннеля, с
пристрастием ощупывали взглядами каждый предмет.
Разумеется, отключиться сама по себе вентиляция не могла. Вентиляторы
включались как в самой шахте, на месте, так и с пульта в центральной
диспетчерской. И одно из двух: либо вентиляцию отключил диспетчер, либо...
Сам собой напрашивался вывод: в шахте кто-то есть.
Все напряженно вслушивались в окружающее пространство, было похоже,
они с головой окунулись в тишину, как в тяжелую жидкость, заполнившую
тоннель. Непроницаемое беззвучие царило здесь, и пока они прислушивались,
ни звука не было вокруг - рядом и вдали. Если и был здесь кто-то, то
замер, затаился и ни звуком, ни шевелением не выдал своего присутствия.
Могло сдаться, на земле вообще исчезли звуки, и теперь все обречены на
беззвучие - отныне и впредь.
Першин отдал приказ, разведка тронулась с места. Теперь они двигались
иначе, чем раньше: пятерки попеременно выдвигались вперед, пока одна
группа находилась в движении, другая прикрывала ее, держа тоннель под
прицелом.
...после выписки Лиза встретила его на черной машине, за рулем сидел
солдат.
- Куда мы едем? - поинтересовался Першин, но Лиза не ответила, и он
охотно умолк, положившись на нее. Славно, когда о тебе пекутся: куда надо
- доставят, когда надо - накормят, что надо - дадут. Просто, как в армии -
радуйся, повезло!
Она и впредь лучше знала, чего он хочет, по крайней мере, лучше, чем
он; если ему нужно было узнать свое мнение, он спрашивал у нее.
Они выехали на автостраду, ведущую в Домодедово, за кольцевой дорогой
свернули на старое Каширское шоссе. Першин обратил внимание на посты
автоинспекции, отслеживающие машину на каждом перекрестке. Машина
пересекла узкий мост через реку, въехала на эстакаду и помчалась по
пустынной дороге, рассекающей поля и лес.
Дорога привела их в лесную глушь. На контрольном пункте в лесу
охранник проверил пропуск, записал номер машины, нажал кнопку, и ворота
открылись. Покружив по плавно петляющей асфальтированной дороге, машина
подъехала к большому, облицованному светло-серым известняком зданию,
построенному в виде пропеллера из трех лопастей или огромного фирменного
знака автомобиля "мерседес".
Место называлось Бор. В здании Першин на всех этажах увидел роскошные
холлы, дорогую мебель, свисающие виноградными гроздьями люстры, плещущие
фонтаны, толстые узорчатые ковры... Тут же располагались теннисные корты,
бассейн, спортивный зал с тренажерами, сауна, массажные кабинеты.
Лиза поселила Першина в отдельный номер, круглый год принадлежавший
их семье, роскошный номер из двух больших комнат - гостиной с мягкой
мебелью и спальни с широкой, как поле, кроватью.
- Ну и кровать! - воскликнул Андрей, разглядывая диковинное ложе с
гнутой, как виолончель, спинкой, обитой ярким цветастым стеганым шелком.
Кровать была так велика, что даже двоим ничего не стоило в ней
потеряться: лечь и не найти друг друга.
- Как-то даже страшновато, - оробел Першин. - Одному в такой
кровати...
- Еще чего! - с вызовом дернула плечом Лиза. - Даже не надейся!
Неужели я оставлю своего больного без присмотра? Хороша я буду врач!
Он понял, что сопротивление бесполезно, пора сдаваться, все равно она
настоит на своем:
...Закладка в соц.сетях
