Жанр: Детектив
Преисподняя
...том, строительным камнем]
или, по крайней мере, взять под охрану. Если повезет вернуться...
То, что тайные выходы существуют, Першин не сомневался. И хотя на
схемах тоннельной службы они не значились, стоило, однако, порыскать по
центру Москвы, как на каждом шагу, даже вдали от трассы метро глаз
натыкался на загадочную шахту, вентиляционный колодец или решетку, которую
в мороз густым облаком укутывал пар.
Разведка проникла в метро по одному из таких спусков, о котором
прежде никто из них ничего не знал; тайный ход шел под площадью у Красных
Ворот, а начинался неприметной наземной решеткой в сквере за памятником
поэту.
Накануне спуска Першин обошел окрестности вокруг небоскреба
Министерства транспортного строительства. Неожиданно для себя он обнаружил
по соседству вереницы разбегающихся в разные стороны проходных дворов,
каменные тупики, высокие кирпичные брандмауэры, глубокие подвалы, откуда
вниз уходили люки с железными скобами. Задворки были окружены старыми
приземистыми домами в один или два этажа - не скажешь, что центр Москвы.
Примыкающие к министерству жилые дома образовывали уютный замкнутый
двор, расположенный на высокой террасе, куда с двух сторон поднимались
широкие нарядные лестницы; боковые арки домов выходили на соседние улицы.
Ухоженный двор занимала окруженная балюстрадой детская площадка.
Першин увидел выступающие над поверхностью странные зарешетченные колодцы
- четыре по углам и один в центре; среди детских горок и качелей высилась
каменная ротонда, похожая на те, что стояли в дворянских усадьбах.
Все пять колодцев явно уходили на большую глубину и предназначались
для снабжения воздухом объемных помещений. Облазив окрестности, Першин
забрался в коллектор, по которому шли коммуникации, и понял, что не
ошибся: трубы и кабели уходили вниз.
Судя по всему, глубоко под землей находились обширные сооружения:
запасные выходы тянулись в тоннели метро, на станцию Красные Ворота и
далеко в сторону, на поверхность земли.
Разведка дожидалась двух часов, когда в контактном рельсе отключают
напряжение. Все стояли молча, хмурые, озабоченные, они не знали, что их
ждет под землей, будущее сулило, как говорится, большие хлопоты.
- Пора, - взглянул на часы Першин.
Один за другим все проворно спустились по трапу: частый стук кованых
башмаков изрешетил тишину и стих. Электрический свет освещал ребристые
чугунные тюбинги, кабельные кронштейны с пучками проводов, покрытые
ржавчиной трубы; на дне тоннеля поблескивали рельсы.
Проводник спустился последним, закрыл за собой решетку и погасил в
коридоре свет. Все стояли, застыв, издали доносился ровный гул шахтных
вентиляторов.
Улица, откуда пришли разведчики, оставалась далеко над ними и
помнилась смутно, как что-то давнее, почти забытое. С непривычки могло
показаться, что их заживо погребли, тяжелая могильная глушь окружала их
повсюду.
Они вдруг поняли, на какой они глубине. Поверхность была немыслимо
далеко, все внятно почувствовали толщу земли над головой, неимоверную
тяжесть породы.
Разведчики настороженно прислушивались и озирались. Першин намеренно
выдержал людей в тишине без движения, чтобы глаза привыкли и очистился
слух. Позже капитан включил фонарь и поводил им, определяясь: яркий луч
осветил круглое чрево тоннеля и двумя молниями унесся вдаль по заезженным
до блеска рельсам.
Разведка разделилась на две пятерки - пятеро у одной стены, пятеро -
у другой. Першин отдал команду, все медленно двинулись в сторону центра.
Соблюдая дистанцию, они растянулись вдоль колеи и шли друг за другом в
десяти шагах по узким обочинам у края шпал.
Разумеется, любой из них был хорошей мишенью, они это знали. В
тоннеле все они были отчетливой целью, каждый был на виду - ни укрыться,
ни спрятаться, труба, она и есть труба.
Впрочем, они не надеялись остаться незамеченными. Будь здесь кто-то
чужой, их уже взяли бы под наблюдение, а то и на прицел. Обнаружить
кого-то они могли только подставив себя. Это было понятно без слов, само
собой разумелось. Они понимали, что любой из них может оказаться на мушке
- любой, как ни тасуй. Об этом старались не думать, но все знали, что они
- цель. Это была такая лотерея, особая рулетка, где нет зрителей, все
игроки.
Кроме проводника, никто из разведчиков не спускался прежде в тоннель
метро. Они не знали, что таится в сумрачной глубине, откуда, сверкая,
выскакивает поезд. Как пассажиры они что ни день мчались в вагоне,
досадовали на станционную толчею в час пик, торопились в поздний час,
чтобы поспеть на последний поезд или на пересадку, а иногда в стороне от
общей суеты дожидались кого-то в условленное время: метро - удобное место
для свиданий.
А сейчас они двумя пятерками медленно и настороженно шли друг за
другом с интервалом в десять шагов и вглядывались зорко, ощупывая взглядом
каждую щель, как научила их война.
Город в то лето полнился слухами. Гнетущая тревога растекалась по
улицам, заползала в подъезды и подворотни, окутывала дворы, бульвары,
парки, проникала в каждый дом и утверждалась прочно, как данная свыше.
Никто не в силах был опровергнуть ее, она была сильнее опровержений.
Молва кочевала по объятому беспокойством городу, обрастала подробностями,
хотя толком никто ничего не знал.
Днем тревога гасла в городской толчее, слабела и таяла, хотя
угадывалась рядом, за спиной - поблизости и вокруг. К ночи страх овладевал
Москвой, город замирал в немом ожидании, цепенел, затаившись в
предчувствии неотвратимой беды.
...глинобитный сортир похож на станционный пакгауз, днем людно в
прохладном сумрачном каземате, личный состав посиживает со спущенными
штанами, покуривает в свое удовольствие, вспыхивают и гаснут сигареты,
курцы затягиваются, перемигиваются в полумраке огоньки, жгучий запах
хлорки ест глаза, но никто не спешит, чешут языками, не выпуская
"калашниковых" из рук.
Странная, надо сказать, картина: по нужде с автоматом. Сидят служивые
шеренгой на корточках вдоль стены, как курицы на насесте, стволы при себе
- смех! Но это только на первый взгляд, на самом деле ничего странного,
привыкли, и даже, напротив, странно отправляться в отхожее место
безоружным.
Без оружия - никуда, без автомата на душе пусто и неуютно, словно
тебя раздели догола, привычная ноша - автомат Калашникова.
Груз не тяготит рук, вселяет какую-никакую уверенность, без него
тоска, сквозняк в груди навылет, шагу нельзя ступить, как калеке без
костыля. И долго еще потом, долго вдали от войны рукам чего-то недостает,
хватишься иной раз, вздрогнешь, забывшись, кольнет испуг и судорога сведет
руку: где автомат? И острый мимолетный страх сожмет сердце.
Войну Сергей Ключников вспоминал редко. Самым прохладным местом в
гарнизоне был сортир, вынесенный за край плаца, подальше от казармы. Крышу
его от солнца прикрывали деревья, толстые глиняные стены удерживали
прохладу. Здесь хоть на время можно было укрыться от жары - другого
укрытия гарнизон не имел: над раскаленным плацем целый день висел
одуряющий зной, солнце прожигало панаму насквозь, и даже ночью в казарме
нечем было дышать. В сортире было сумрачно и прохладно.
Со временем здесь образовался солдатский клуб. В сортире вели
разговоры, делились новостями, читали письма, травили анекдоты, выясняли
отношения - да мало ли... Кроме того, здесь укрывались не только от жары,
но и от начальства: офицеры имели свое отхожее место на другом краю плаца.
Позади сортира тянулся высохший арык, дно которого устилали опавшие
листья. За арыком стоял высокий забор, верх его был укутан колючей
проволокой и утыкан острыми кольями, днем забор охраняли часовые, ночью
обходили усиленные наряды.
Снаружи гарнизонный забор окружали громадные голые пустыри. Они
напоминали пустыню или лунный пейзаж: мертвая, усыпанная камнями земля,
песчаные плеши, и если поднимался ветер, пыль застила солнце.
Прежде это место занимала зеленка - густые заросли, кусты,
виноградники с упрятанными глубоко под землю от пересыхания родниками и
арыками. Это была древняя оросительная система, спокон веку окружавшая
кишлаки. Она покрывала целые долины, и при желании по ней можно было
добраться из одной области в другую, не выходя на поверхность.
С устройством в кишлаке гарнизона зеленку решено было для
безопасности убрать. Чтобы противник не мог скрытно подобраться к кишлаку,
как объяснили шейхам через переводчиков сведущие политработники. И убрали,
конечно, срыли, свели подчистую. Мощные машины проутюжили заросли, родники
и арыки, и на глазах у плачущих крестьян превратили цветущую долину в
безжизненный пустырь.
"Да поймите, мы о вас печемся, о вашей безопасности", - твердили
жителям политработники, выполняя приказ о работе с населением, и
досадовали на их непонятливость: те никак не хотели оценить заботу.
В одну из ночей кишлак исчез. Нет, на месте остались дома, лавки,
амбары, дувалы, кузницы, даже мечеть осталась на месте - исчезли жители.
Население ушло в горы, только ветхие старики и старухи да немощные калеки,
не способные передвигаться, молча взирали из темных дверных проемов.
С тех пор гарнизон пребывал при пустом кишлаке, охраняя безлюдные
улочки и пустые дома. Начальник гарнизона доложил по начальству, что
безопасность обеспечена полностью, в гарнизоне многие получили боевые
награды.
После демобилизации Ключникова несколько месяцев мучили ночные
кошмары. Навязчиво и неотвязно повторялся один сон: черноусые улыбчивые
афганцы в длинных белых рубахах, жилетах и шароварах приближались беглым
шагом, он же не мог двинуться с места.
Они быстро шли тесной толпой - ближе, ближе, он отчетливо видел их
смуглые белозубые улыбающиеся лица. Пора было открывать огонь или бежать,
но автомат почему-то заклинило - как ни бился, он не мог с ним сладить, а
ноги не слушались, и Ключников сквозь сон чувствовал, как твердый ледяной
ужас распирает грудь.
Он просыпался в холодном поту и долго не мог отдышаться.
2
С обочины колеи ступеньки поднимались в общественные туалеты,
расположенные по обе стороны от тоннеля. Вход прикрывали раздвижные
решетки, но никто их не запирал, стоило толкнуть, и они разошлись.
Туалеты были устроены по всем перегонам на случай войны, ими ведала
гражданская оборона: с началом войны тоннели превращались в убежища для
населения; туалеты располагались каждые пятьсот метров и были рассчитаны
на массовое использование.
Першин остановил разведчиков и послал патруль из двух человек
осмотреть просторные, облицованные белым кафелем, помещения, откуда
доносилось журчание воды: сантехника на секретных объектах была худая, как
повсюду в стране.
Изготовив автоматы, патруль обошел туалеты, заглянул в кабины, но
ничего подозрительного не обнаружил.
Першин взглянул на часы: доходил третий час ночи. Уже час почти
разведка пребывала в пути, однако хвастать было нечем: половины перегона
не одолели. Приходилось осматривать кабельные коллекторы, понизительные
подстанции, электрощитовые - любое помещение, какое встречалось на пути.
Но нет, никого пока не обнаружили, хотя случалось иногда, забегала в
тоннель изредка собака, ненароком залетала птица и уж совсем редко
неисповедимо забредал человек. И хорошо еще, если ночью, потому что днем
он был обречен: восемьсот вольт в контактном рельсе, а не убьет
напряжение, зарежет поезд, токосниматель моторного вагона выступает с двух
сторон на четверть метра.
Раньше, правда, тоннели строили пошире, на обочине можно было
укрыться. По технике безопасности многие линии имели предохранительный
мостик - нечто вроде узкой полки, которая тянулась вдоль боковой стены
тоннеля. Расположенный на высоте вагонных окон мостик служил для высадки
пассажиров в случае аварии, и окажись в тоннеле человек, он мог, стоя на
мостике, переждать поезд.
Получив задание, Першин стал выяснять, каким способом человек может
попасть в систему метро. На станции вход в тоннель стерегли приборы,
стоило кому-то направиться туда, срабатывала сигнализация.
После закрытия станцию осматривала милиция, однако сведущий человек
мог исхитриться и дождаться двух часов, когда снимали напряжение в
контактном рельсе и отключали сигнализацию. На перегонах работали
ремонтные бригады, сновали дрезины и мотовозы, ходили связисты, электрики,
водопроводчики, и человек, имеющий умысел, вполне мог сойти за одного из
них и затеряться.
Иногда посторонние попадали в тоннель через наземный вентиляционный
киоск. Решались на это редкие смельчаки, спуск был сродни сошествию в ад.
На ужасном ветру в гуле и грохоте огромных вентиляторов, похожих на
авиационные моторы, нужно было спуститься в верхний коллектор, из него
попасть в ствол шахты и долго спускаться в бездонный пролет по отвесной
стене, вдоль которой тянулась лестница из железных прутьев. При глубоком
заложении тоннелей ствол шахты прорезал землю на высоту тридцатиэтажного
дома. Как говорится, устанешь падать.
Начав спуск, смельчак вскоре понимал, что поступил опрометчиво. В
темноте ничего не стоило сорваться, да и вообще, на висячей лестнице
всякое могло стрястись: соскользнет ли с перекладины нога, рука ли
занемеет, сил ли не хватит или испугаешься высоты - и все, одним жильцом
на свете меньше.
До нижнего коллектора доползали с трудом, отвесная лестница - это
тебе не лифт: от усталости дрожат руки, ноги не держат.
Из нижнего коллектора по воздушным каналам можно было попасть в
тоннель и даже ниже, на перекачку, в дренажную систему, ветвистую, как
лабиринт.
Схожий способ существовал для проникновения через силовые и
понизительные трансформаторные подстанции: кабельные коллекторы шли во
всех направлениях, связывая метро с поверхностью.
Першин взглянул на часы: время таяло. В пять тридцать утра в
контактный рельс подавали напряжение, звуковая и световая сигнализация
срабатывали еще раньше: пора, пора, убирайся восвояси, уноси ноги
подобру-поздорову.
...школу Першин закончил в Москве, учился прилежно, каждый из
родителей питал надежды, что сын пойдет по его стопам: мама-филолог,
папа-математик.
О, горе, горе! - горе для семьи, сын приличных родителей математике и
филологии предпочел воздушный десант.
Виной тому были американские фильмы: кассеты ходили по рукам, он в
избытке насмотрелся их на квартирах одноклассников.
Ах, как сокрушительны эти мускулистые мужчины, нет им равных в
стрельбе, в драке, в благородстве, какая умопомрачительная жизнь, не то,
что унылое советское существование.
В Рязань, где находилось воздушно-десантное училище, Першин
отправился на пароходе. Он мог добраться поездом, но это было скучно:
душные переполненные вагоны и мешки, мешки - Рязань возвращалась с добычей
после удачного набега на Москву.
Уже многие годы владимирские полки, суздальские ратники, смоленские
ополченцы и дружины из Калуги, Сергиева Посада, Твери и прочих, прочих
мест ходили на Москву, опустошая ее почище монгольской конницы. Соседи
ходили на Москву по той простой причине, что родная держава провиант из
этих мест доставляла в столицу, и чтобы его отбить, жители с мешками
отправлялись в поход. Першин купил билет в четвертый класс, без места,
хочешь - в трюме, а хочешь - на палубе. Это было романтично для домашнего
сосунка - ни угла, ни крыши над головой, он мнил себя бродягой, искателем
приключений.
Они отплыли из Южного порта в Нагатине, закатное солнце медью
отражалось в окнах уступчатых домов за Москвой-рекой. Редкие пассажиры
гуляли по палубе, одинокие женщины за неимением спутников заглядывались на
рослого юношу - блондин, верзила, косая сажень в плечах, румянец, кровь с
молоком.
События показали, что выбор транспорта он сделал правильно: в эту
ночь Першин лишился невинности. Одна из попутчиц увела его к себе в каюту,
Першин опомниться не успел, как все свершилось.
Он едва не сгорел со стыда: "Так ты мальчик?!" - поразилась
партнерша, ему было стыдно за свою неловкость и неумение, и потом, после
он испытывал радость, что теперь он ровня приятелям, которые донимали его
рассказами; да, теперь он был наравне со сверстниками и вместе с ними мог
причислять себя к мужчинам. Першин навсегда запомнил ту ошеломительную
новизну, какая открылась ему после свидания, но вместе с тем пришли
щемящее сожаление и опустошенность.
Он запомнил ночную реку, ее лунную рябь, неспешное движение судна,
плеск волны в борт, спящие деревни, далекие огни, старые, подступающие к
воде заводы Коломны, их причудливые вековые корпуса из кирпича,
закопченные стекла, за которыми полыхало и билось пламя вагранок.
На исходе ночи они вошли в Оку. Рассветный туман стлался над водой, в
его разрывах появлялись и исчезали луга и прибрежные холмы, по берегам
стояли немые черные избы. Першин думал о том, как много он узнал за одну
ночь и как хорошо, что он уехал из дома: жизнь была внове и сулила новизну
впредь.
В Ташкент капитан Першин прилетел с кабульского аэродрома на
самолете, который в действующей армии прозвали "черный тюльпан". Руку
после ранения взяли в гипс, это не помешало командованию назначить
раненого капитана сопровождающим - только и забот, что расписаться в
накладной за груз: получил, сдал...
Грузовой отсек заполнили до отказа, даже крепить груз, чтобы не
сдвинулся в полете, не было надобности: гробы стояли тесно, враспор.
Капитан всю дорогу не просыхал, сослуживцы снабдили выпивкой, а иначе бы
выть и кататься, биться головой, матерясь, и проклинать тех, кто это
затеял.
Из Ташкента капитана отправили в московский госпиталь - москвич
как-никак. После госпиталя он мог выбрать место службы, самое страшное
было позади, впереди открылась гладкая накатанная дорога к званиям и
чинам.
- Хочу демобилизоваться, - заявил Першин в управлении кадров.
- Капитан, ты в своем уме?! - удивился кадровик-полковник.
- Вполне. А ты? - вежливо осведомился Першин.
К тому времени он твердо решил, что пошлет их всех подальше -
генералов, болтунов-политработников, лживых и бездарных деятелей, всю эту
сучью свору дармоедов и захребетников, которая оседлала страну.
...Лиза была сиротой при живых родителях. Лишь изредка она украдкой
встречалась с матерью - тайком от отца.
Першин познакомился с ней в госпитале, Лиза проходила студенческую
практику на пятом курсе медицинского института.
Он отметил ее сразу в стайке студентов, которые в белых халатах
слонялись по отделениям в ожидании профессора. Как она двигалась! Точно,
расчетливо, но и свободно, раскованно, с поразительной воздушной
легкостью; движение доставляло ей радость, и когда она шла, даже издали
бросалась в глаза ее пленительная летящая поступь.
Першин увидел ее, почувствовал волнение в крови и забил копытом, как
боевой конь при звуке трубы.
- Доктор! - разлетелся он к ней с загипсованной рукой на отлете. -
Мне нужна срочная помощь!
- Что с вами? - удивилась юная медичка и глянула на смельчака-верзилу
ясными глазами.
- Сердце, - показал он здоровой рукой. - Сквозное ранение.
- У вас рука в гипсе, - уточнила она диагноз.
- Рука - это видимость. У меня душа в гипсе и сердце в крови. Прямое
попадание.
- Вы офицер? - спросила она невинно и как бы невзначай, хотя и так
понятно было: в отделении лежали одни офицеры.
- Так точно: капитан!
- А шутки у вас солдатские! - обронила она с улыбкой.
Он опешил на миг - не ожидал, но про себя отдал ей должное: как умело
она отбрила его; Першин был из тех, кто не лезет в карман за словом, но не
нашелся - сник и увял: поморгал обескураженно и с кислой улыбкой поплелся
восвояси.
У себя в роте капитан без устали повторял подчиненным, что самое
пагубное на фронте - это недооценить противника, не рассчитать своих сил.
Да, он недооценил ее, понятное дело, обманчивая внешность,
легкомысленный вид: туфельки-шпильки, подведенные глазки, губки накрашены,
юбчонка-мини, резвые ножки напоказ. Не мудрено, что капитан очертя голову,
как гусар, кавалерийским наскоком кинулся на приступ. Он рассчитывал на
быстрый и легкий успех, получив отпор, раздосадованно побрел в палату,
чтобы в тишине пережить позор.
По правде говоря, он напрасно себя ругал. Ее внешность кого угодно
могла ввести в заблуждение, всякий сказал бы: вертихвостка! И был бы прав:
Лиза с детства занималась художественной гимнастикой. Вот откуда этот
плавный летящий шаг, гибкая воздушная легкость, эта пленительная,
вкрадчивая и дерзкая поступь, счастье движения... Глядя на нее, любой
человек сам испытывал радость, что может двигаться - способен, не обделен;
в ее исполнении это был высший дар, которым Бог наградил живое существо.
А талия, осиная талия, смотреть больно и страх берет: не переломилась
бы. Вот что значит изо дня в день, из года в год подневольный режим,
каждый грамм на счету. В ее походке отчетливо сказывался балетный класс:
упражнения у станка, спина, осанка... И ничего больше не надо, только бы
смотреть, как она двигается: нет зрелища заманчивее, чем птичий полет.
Вскоре она и сама пришла в палату с лечащим врачом, который
представил ее раненым: это уже была судьба.
Она подробно расспросила его - собрала анамнез, осмотрела,
обследовала. Теперь они встречались каждый день: обходы, перевязки... И
неизбежно они заговорили о войне. Першин дал волю языку, особенно
досталось большим генералам, которым вздумалось поиграть в солдатики и
которые понятия не имели, во что ввергли людей.
- Была тихая страна, мирная граница. Нет, решили революцию устроить.
Неймется им. Привыкли всюду со свиным рылом в калачный ряд. А ислам - это
что? Улей! Сунули головешку, вот и получили. Я бы этих генералов -
рядовыми, на передовую! Чтобы поняли, что затеяли!
- Мой отец генерал, - бесстрастно сообщила Лиза.
- Кто? - спросил Першин, и, услышав, осекся: ее отец был одним из
заправил, большой генерал, высокий начальник.
- Извините, - криво усмехнулся Першин. - Я не знал.
- Не имеет значения, - успокоила она его.
Но имело, имело это значение, во всяком случае, для него. За минувшие
дни она пришлась ему по нраву: мы все - соловьи и слабы на внимание, стоит
кому-то выслушать нашу трель, и готово, берите нас голыми руками.
И как трудно, как тошно расставаться с иллюзиями, но приходится,
приходится, что делать. "Нарвался", - думал Першин, испытывая горечь
утраты.
Да, знакомство было приятным, но, к сожалению, коротким. Он не
охотник до генеральских дочерей, не рвется к полезным знакомствам.
- Я слушаю, продолжайте, - напомнила она как ни в чем не бывало.
Но было поздно. Трубы уже сыграли тревогу, с цепным лязгом взмыл
вверх подъемный мост, наглухо захлопнулись створки ворот, и дозорные на
сторожевых башнях пристально обозревали местность.
- Хватит на сегодня, - с легкой усмешкой отказался Першин. - Я и так
наговорил вам много обидного.
- С чего вы взяли?! - как будто с искренним и похоже, с неподдельным
недоумением воззрилась она на него.
- Думаю, вам не очень приятно это слушать...
- Почему? Вы ведь сказали то, что хотели?
- Сказал...
- Тогда в чем дело?
А и впрямь - в чем? Как объяснить ей, что не тот она собеседник, не о
том они толкуют? Ах, как славно все началось: гусарский шик, кавалерийская
атака, гарнизонный флирт!.. Жаль, жаль. Как обманчива внешность: неужто
такие веселые дерзкие ножки уживаются с интересом к чужим горестям?
Полноте, барышня, поищите развлечения в другом месте.
- Что-то я сегодня притомился. - Першин устало вытянулся на кровати.
- Что стряслось? - спросила она строго, и даже металл почудился ему в
ее голосе.
Да, надо отдать ей должное, присутствовало в ней что-то жесткое,
какая-то несовместимая с внешностью твердость, словно в характере у нее
было добиваться своего.
Ладно, будет, иди отсюда, беги в свои генеральские дома, на свои
генеральские дачи, ешь свои генеральские пайки, флиртуй с генеральскими
сыновьями. И не смотри так, здесь не подают.
- Может, я для вас недостаточно глупа? - спросила она с едкой
презрительной усмешкой. - Вам чего-нибудь попроще?
О, хороший вопрос! Видно, задело за живое, но голова явно на месте и
присутствует в ней живая мысль. Для генеральской дочери и при такой
внешности излишний груз. Да, кажется, обременили барышню извилины -
большой порок, большой...
Она явилась на другой день злая-презлая, явилась - не запылилась,
злость так и светилась в ее глазах. Конечно, обращение задело ее за живое,
но понять можно: кому по нраву, когда тебя отвергают?
Она вся была, как натянутый шелк, - тронь, посыпятся искры, но вместе
со злостью угадывалась решимость: что-то гимнастка надумала и не
собиралась отступать. В злости она была загляденье: собранная,
сосредоточенная, но и на взводе, словно идет чемпионат и ей вот-вот на
помост. Впрочем, мастер спорта как-никак. И мысль в глазах, даром что
генеральская дочь.
- Вот что, - сказала она вздорно и с нарочитым капризом. - Ваши
отношения с генералами - это ваше личное дело, меня это не касается. И не
впутывайте меня, я здесь ни при чем. А практику мне не срывайте, у нас
з
...Закладка в соц.сетях
