Жанр: Детектив
Риск
... оснасткой и такелажем
вокруг основания мешала как следует рассмотреть, что происходят на другом конце
палубы. На корме, кроме рулевого, могли
отдыхать три-четыре матроса, свободные от вахты. Но там могло стоять и
автоматическое рулевое управление, а вся команда
выстроилась на палубе, на виду. Хотя судно казалось слишком большим, чтобы им
управляли только три человека.
Длина корпуса, судя по далеким бликам света на хромированных поверхностях и
по самым приблизительным подсчетам,
соответствовала расстоянию хорошего крикетного броска. Скажем, шестидесяти пяти
футам. Или, если угодно, девятнадцати
метрам и восьмидесяти одному сантиметру. Плюс-минус одна восьмая.
Это вам не прыткий маленький ялик для воскресных прогулок по Темзе.
Больше похоже на океанскую гоночную яхту.
У меня однажды был клиент, купивший подержанную гоночную яхту. Он заплатил
двадцать пять тысяч за тридцать футов
риска и лучезарно улыбался всякий раз, когда вспоминал об этом. Сквозь годы до
меня словно донесся его голос: "Люди,
которые серьезно занимаются гонками, должны покупать новое судно каждый год.
Всегда появляются какие-нибудь новинки.
Если у них не будет более современного судна, они могут и не выиграть, тогда как
все делается именно ради выигрыша. Ну а я,
я хочу всего лишь иметь возможность с удобством поплавать летом в выходные дни
вокруг Британских островов. Поэтому я
покупаю у крутых ребят старье, так как это обычно бывают превосходные
кораблики". Один раз он пригласил меня на
воскресный ленч на свою яхту. Я с удовольствием осмотрел его гордость и отраду,
но в глубине души почувствовал огромное
облегчение, когда внезапно разразившийся шторм помешал нам покинуть пристань
яхт-клуба и совершить обещанную
морскую прогулку.
Весьма вероятно, подумал я, что в настоящий момент я путешествую на
"старье" какого-то другого крутого парня. Главный
вопрос в том, за чей счет?
Перемена погоды к лучшему имела не только положительные стороны, но и
отрицательные, поскольку снова заработал
двигатель. Грохот действовал мне на нервы даже больше, чем вначале. Я лежал на
койке и пытался закрыть уши подушкой и
пальцами, но отзвуки шума легко проникали сквозь столь незначительную преграду.
Я должен был или привыкнуть к этому
реву и перестать его замечать, или превратиться в вопящего буйно помешанного. Я
к нему привык.
Среда. Неужели среда? Я получал еду и воздух дважды. Я не сказал моряку ни
слова, и он не сказал ни слова мне.
Непрерывный шум двигателя мешал разговаривать. В среду не произошло ничего
интересного.
Четверг. Я находился на яхте уже целую неделю. Когда моряк открыл люк, я
крикнул:
- Сегодня четверг?
Он заметно удивился и, поколебавшись, крикнул в ответ:
- Да. - Он взглянул на часы. - Без четверти одиннадцать.
Он был одет в голубую хлопчатобумажную футболку. День, похоже, стоял
чудесный; яркий свет резал глаза.
Я отвязал сумку и прикрепил к веревке предыдущую с пустой бутылкой из-под
воды. Я смотрел на моряка, пока он
вытягивал все это наверх, а он тем временем уставился мне в лицо. Он выглядел
как всегда, то есть неприветливым: суровый
молодой человек, скорее черствый, чем по-настоящему жестокий.
Я сознательно ни о чем не просил его, но после небольшой паузы, в течение
которой он внимательно изучал горизонт, моряк
принялся закреплять люк; как и в первый день, он на три дюйма приподнял крышку
над палубой, открыв постоянный доступ
воздуху и свету.
Невозможно передать, какое потрясающее облегчение я испытал, сообразив, что
меня не запирают опять в темноте. Я
обнаружил, что дрожу с головы до ног. Я проглотил комок в горле и попытался
уберечь себя от возможного разочарования,
если он вдруг передумает. Я постарался внушить себе, что должен быть благодарен
за свет и воздух, даже если это счастье
продлится всего пять минут.
Он закончил крепить люк и ушел. Я несколько раз судорожно и глубоко
вздохнул и прочитал себе бесполезную лекцию о
стоическом отношении к жизни, будь то свет, будь то тьма.
Через некоторое время я уселся на крышку уборной и впервые вкусил
корабельную пищу, которую мог видеть воочию. Два
крутых яйца, несколько хрустящих хлебцев, три треугольничка сыра и яблоко. Меню
не отличалось разнообразием, но по
крайней мере меня не морили голодом.
Моряк вернулся примерно через полчаса после своего ухода.
Проклятие, подумал я. Полчаса. И за это спасибо. В конце концов я убедил
себя пережить очередную порцию темноты, не
падая духом. Однако он не стал закрывать люк. Не сдвигая крышку с места, он
протиснул в отверстие еще одну клеенчатую
сумку. На сей раз она не была привязана к веревке, и когда моряк отпустил ее,
она шлепнулась на пол. Он удалился прежде, чем
я успел вымолвить хоть слово.
Я поднял сумку, необыкновенно легкую, точно пустую, и заглянул внутрь.
Господи, подумал я. Смешно. Смешно, правда, не до слез. Малая толика
доброты подействовала более угнетающе, чем
неделя страданий.
Он принес мне пару чистых носков и роман в бумажной обложке.
Большую часть дня я провел, пытаясь заглянуть в щель. Мне пришлось
упереться одной ногой в крышку рундука,
ухватиться руками за края люка и немного подтянуться. Таким образом я сумел
поднять голову достаточно высоко, но обзор
был бы куда лучше, окажись Щель на пару дюймов пошире или мои глаза-посередине
лба. Все, что я ухитрился увидеть,
пригнув голову и подсматривая в щелку одним глазом, это главным образом кучу
снастей, шкивов и свернутых парусов, массу
зеленой морской воды и темную полосу земли далеко на горизонте.
За весь день детали картины не претерпели изменений, только расплывчатая
линия берега постепенно приобретала более
ясные очертания, но мне не надоедало смотреть.
Я исследовала непосредственной близости крепления самого люка, которые, как
я понял через некоторое время, были слегка
переделаны в. преддверии моего визита. Металлические стержни, которые
поддерживали люк в открытом состоянии,
крепились на шарнирах и уходили внутрь люка, когда его закрывали. С внешней
стороны крышка была снабжена двумя
массивными выносными петлями, позволявшими полностью откинуть ее и положить
плашмя на палубу.
Внутри каюты имелись два крепких зажима, чтобы задраивать лЮк снизу, и два
таких же снаружи, чтобы запирать его
сверху.
Пока конструкция полностью соответствовала замыслу кораблестроителей.
И тем не менее ко всему этому приделали дополнительные приспособления, не
позволявшие человеку, находившемуся в
каюте, широко распахнуть люк, сняв его с шарнирных опор. В обычных условиях это
не составляло труда. По идее, люки
парусного отсека должны открываться легко и широко, чтобы можно было убирать и
вынимать паруса. В нормальных
обстоятельствах не имело смысла создавать себе лишние проблемы. Но сейчас над
люком, вдоль и поперек палубы, протянули
два куска цепи; концы каждой крепились к уткам, которые, по-моему, совсем
недавно привинтили к палубе. Цепи держали
крышку люка на подпорках, подобно оттяжкам такелажа, крепко и надежно. Я
подумал: если мне удастся сдвинуть эти цепи, я
сумею выбраться. Если бы только у меня было подходящее орудие, чтобы их
отодвинуть. Парочка "если" величиной с Эверест.
Я мог просунуть кисть руки сквозь трехдюймовое отверстие, но не всю руку
явно недостаточно, чтобы дотянуться до уток,
не говоря уж о том, чтобы снять цепи. Что касается рычагов, отверток, молотков и
напильников, в моем распоряжении
находились лишь бумажные стаканы, непрочный пакет и пластиковая бутылка из-под
воды. Я испытывал танталовы муки, в
течение многих часов любуясь на недосягаемую свободу.
В промежутках между длительными сеансами балансирования под потолком я
сидел на крышке уборной и читал книгу -
детективный триллер с главным героем, мастерски владевшим приемами карате. Он
прорубил бы себе путь из парусного отсека
за пять минут.
Вдохновленный его примером, я предпринял очередную атаку на дверь каюты.
Она даже не дрогнула под моим натиском.
Очевидно, мне следовало осваивать карате наряду с психиатрией. Может, в другой
раз повезет больше.
День промелькнул быстро. Смеркалось. Призрачная полоска суши неуклонно
приближалась, обретая ясные очертания, но я
понятия не имел, что это за земля.
Моряк вернулся, спустил сумку и подождал, пока я повешу на веревку две
пустые.
- Спасибо, - крикнул я, когда он потянул сумки наверх, - за книгу и носки.
Он кивнул и начал закрывать люк.
- Пожалуйста, не надо, - заорал я. Моряк помедлил и посмотрел вниз.
Похоже, в тот день звезды благоприятствовали заключенным, поскольку он
снизошел до первого объяснения.
- Мы заходим в порт. Не надрывайся зря, поднимая шум, когда мы встанем. Мы
бросим якорь. Никто не услышит тебя.
Он захлопнул люк. Я ел нарезанную ломтиками консервированную ветчину и
горячую вареную картофелину в отупляющей
темноте, наполненной грохотом. Я пытался подбодрить себя мыслями о том, что
путешествие близится к концу: конечно, они
больше не захотят держать меня под замком. Наверное, завтра я получу свободу. А
после этого, возможно, узнаю кое-какие
ответы.
Я решительно подавил мрачные опасения. Двигатель сбавил обороты впервые
ритм его работы изменился. На палубе
раздались топот, крики, якорь с громким плеском погрузился в воду. Якорная цепь
оглушительно загремела, словно путь ее
пролегал прямиком через парусный отсек: она, без сомнения, находилась по ту
сторону обшивки.
Двигатель заглушили. Наступила полная тишина. Скрип и шорохи прекратились.
Больше никакого ощутимого движения. Я
надеялся, что покой принесет облегчение, но текло время и произошло как раз
обратное. Даже отрицательный раздражитель,
оказывается, лучше никакого. Лишь время от времени мне удавалось забыться
кратким сном. Час за часом я лежал, не смыкая
глаз, задаваясь единственным вопросом: может ли человек по-настоящему сойти с
ума, очутившись в полной изоляции?
День был в самом разгаре, когда моряк открыл люк в следующий раз.
Пятница, позднее утро. Он спустил .сумку, дождался обмена, вытянул веревку
и принялся задраивать отверстие.
Я невольно сделал слабое движение руками, словно умоляя. Он замешкался,
глядя вниз.
- Я не могу позволить тебе увидеть, где мы, - обронил он.
Он почти извинялся, почти признавал, что мог бы обращаться со мной получше,
если бы не выполнял приказ.
- Подожди, - заорал я, когда он надвинул крышку. Он снова остановился,
приготовившись, по крайней мере, выслушать.
- Неужели нельзя загородить люк со всех сторон, если ты не хочешь, чтобы я
увидел землю? - воскликнул я. - Оставь его
открытым...
Он обдумал предложение.
- Посмотрим, - сказал он, - позже.
Этого "позже" пришлось ждать невыносимо долго, но моряк вернулся и
действительно открыл люк. Пока он закреплял его,
я спросил:
- Когда вы намерены выпустить меня?
- Не задавай вопросов, - Я должен, - вспылил я. - Мне необходимо знать.
- Хочешь, чтобы я закрыл люк?
- Нет.
- Тогда не задавай вопросов.
Вероятно, это может показаться проявлением слабости, но я прекратил
расспросы. За восемь дней он не дал ни одного
стоящего ответа. Если я начну упорствовать, то добьюсь лишь того, что останусь
без света, без ужина, и настанет конец
проблескам человечности с его стороны.
После его ухода я слазил наверх на разведку и обнаружил, что он окружил люк
баррикадами из пухлых валиков свернутых
парусов. Поле моего зрения сократилось примерно до восемнадцати дюймов.
Для разнообразия я улегся на верхнюю койку и попытался представить, что это
за порт - безнадежно близкий и который я
могу узнать. Небо было нежно голубым, солнечные лучи пробивались сквозь высокие,
дымчатые облачка.
Стоял теплый, по-настоящему весенний день. В воздухе кружили морские чайки.
Эта картина пробудила во мне столь яркое воспоминание, что я не сомневался:
если бы я смог увидеть то, что скрыто за
свернутыми парусами, перед моим взором предстала бы гавань и взморье, где я
играл ребенком. Возможно, безумное плавание
не имело цели и яхта бороздила ЛаМанш туда и обратно, а сейчас мы благополучно
вернулись домой в Райд, на остров Уайт.
Я отбросил утешительную мысль. С уверенностью можно было сказать только
одно: это место находилось не за Северным
полярным кругом.
Снаружи иногда раздавались разнообразные звуки, но все они слышались в
отдалении и не несли никакой полезной
информации. Я перечитал американский триллер и поразмышлял о бегстве.
День уже клонился к вечеру, когда моряк появился с ужином; на сей раз он не
стал закрывать люк, как только я завладел
сумкой. В тот вечер я наблюдал, как сгущаются сумерки и наступает ночь, и дышал
чистым воздухом. Даже маленькая милость
может обернуться великим благодеянием, решил я.
26 марта, суббота. В утренней сумке лежал свежий хлеб, свежий сыр и свежие
помидоры. Кто-то сходил на берег за
покупками. Еще в сумке нашлась дополнительная бутылка воды и обмылок. Я взглянул
на мыло и начал гадать, дали мне его
по доброте или потому, что от меня воняло. А потом в душе вдруг ярким пламенем
вспыхнула надежда: неужели они надумали
освободить меня и дали мне мыло для того, чтобы я вышел на волю чистым.
Я снял с себя всю одежду и вымылся с головы до ног, использовав носок
вместо мочалки. После недели бесплодных
экспериментов с соленой морской водой из уборной я испытывал сказочное
физическое удовольствие, хорошенько
намыливаясь. Я вымыл лицо, уши и шею и был бы не прочь узнать, как выгляжу с
бородой.
После водной процедуры, надев рубашку и белье, которые давнымдавно
нуждались в стирке, я позавтракал.
Потом я прибрал каюту, свернул одеяло и свою лишнюю одежду, аккуратно
сложил вещи.
А потом я еще очень долго не решался признать, что моя трепетная надежда
беспочвенна. Никто не пришел, чтобы
выпустить меня.
Поразительно, как быстро самая желанная роскошь становится обыденной,
приедается и уже не приносит радости. В
темноте я тосковал по свету. Теперь, когда у меня был свет, я принимал его как
должное и жаждал простора для движений.
Каюта имела треугольную форму, каждая из трех сторон не превышала шести
футов в длину. Койки по правому борту,
уборная и парусные рундуки по левому занимали почти все пространство. Посередине
оставался проход шириною в два фута у
двери, он резко сужался всего через четыре фута и сходил на нет в глубине каюты
там, где койки соприкасались с первым из
рундуков. Свободного места хватало ровно на два маленьких шага или на один
большой. Любые попытки проделать
упражнения типа "согнуть-коленируки-вытянуть" сопровождались незапланированным
контактом с деревянными частями.
Около двери каюты в целом хватало места, чтобы постоять на голове. Я стоял пару
раз.
Что доказывает, как легко свихнуться. Во второй раз, опускаясь, я с размаха
стукнулся лодыжкой о край рундука и решил
отказаться от йоги. Если бы я рискнул сесть в позу лотоса, я застрял бы навеки.
Я испытывал постоянную потребность кричать во все горло. Я понимал, что
никто меня не услышит, но это непреодолимое
желание не подчинилось доводам рассудка. Оно было порождено растерянностью,
гневом и клаустрофобией, развившейся за
неделю вынужденного заключения. Я знал, если поддамся искушению и начну орать и
вопить, то закончу, наверное, бурными
рыданиями. Спасало то, что я ни на миг не забывал: кто-то, вероятно, надеялся
довести меня именно до такого состояния.
Отчаянный крик звучал и звучал в моем мозгу, и я не мог остановить его, но он
хотя бы не вырывался наружу.
Окончательно смирившись с мыслью, что еще не настал день Исхода, я провел
довольно много времени, созерцая отхожее
место. Не метафизически, механически.
Все, что находилось в каюте, было либо встроенным, либо мягким. С самого
начала меня постарались лишить
потенциального оружия или инструментов.
Пищу приходилось есть руками, и она прибывала в бумажной или пластиковой
упаковке, если таковая вообще имелась.
Никаких тарелок. Ничего металлического, фарфорового или стеклянного. Из
светильника не только вывинтили электрическую
лампочку, отсутствовал также и сам плафон, которому, по моим представлениям,
полагалось там находиться.
Карманы моего костюма опустошили. Пилка для ногтей, которую я обычно носил
в нагрудном кармашке, исчезла вместе с
ручками, прицепленными изнутри; из брюк пропал перочинный нож.
Я сел на пол, поднял крышку и вблизи тщательно изучил устройство туалета.
Унитаз, сливной рычаг, насос. Множество труб. Запорный кран, регулирующий
подачу морской воды.
Море в два счета разносит на куски хлипкие конструкции; эта была сделана
прочно и надежно, и могла выдержать любые
удары волн.
Рычаг крепился сзади шарниром к встроенному стояку арматуры. Спереди его
венчала деревянная рукоятка. Примерно на
расстоянии одной трети длины от задней стенки к нему был прикреплен шатун,
соединенный с насосом, чтобы поднимать и
опускать поршень. Длина рычага, от ручки до шарнира, равнялась приблизительно
восемнадцати дюймам.
Я смотрел на этот рычаг с вожделением, точно насильник, но не представлял,
как овладеть им без инструментов. К шарниру
и шатуну рычаг крепился болтами с гайками, и, похоже, затягивал их сам Атлас. В
раунде против гайки большой и
указательный пальцы не имели шансов. Я пытался так и этак открутить ее в течение
двух дней.
Гаечный ключ. Королевство за гаечный ключ, думал я.
Но как быть, если гаечного ключа нет и в помине? Я попытал счастья с
рубашкой. Ткань немного защищала руки, ослабляя
давление на кожу и кости, но не давала никакого дополнительного преимущества.
Гайки стояли незыблемо, словно скалы. Это
напоминало попытку поменять колесо машины с помощью пальцев и носового платка.
Брюки? Плотная материя соскальзывала чаще, чем тонкая рубашка. Я попробовал
пояс брюк и нашел, что с ним работать
намного удобнее. С обратной стороны к брючному поясу обычно пришивают корсажную
ленту, снабженную двумя узкими
полосками ребристой резинки. Истинное предназначение такого корсажа -
поддерживать брюки без ремня, упруго стягивая их
на талии поверх заправленной рубашки. Я использовал брючный корсаж вместо
гаечного ключа, он плотнее садился на гайки,
чем сами штаны или рубашка, вселяя некоторую надежду на успех. Но я не добился
результатов, несмотря на тяжкие усилия.
День прошел однообразно. Я по-прежнему сидел на полу и бесплодно пытался
отвинтить гайки, которые невозможно
отвинтить, просто потому, что больше нечем было заняться.
На ужин снова консервированная ветчина. Я тщательно счистил жир и съел
постный кусок. Люк оставался открытым. Я
поблагодарил за мыло и не задавал вопросов.
Воскресенье. Еще одно воскресенье. Никто не имел права держать меня
взаперти так долго и без объяснений. За бортом
вовсю бурлила непростая современная жизнь, а я сидел под замком в душной и
тесной клетке, как человек в железной маске
или почти, как он.
Я пустил в ход жир, снятый с ветчины; я намазал салом гайки, решив
проверить, будет ли от этого какой-нибудь толк.
Большую часть дня я провел, разогревая шатунную гайку пальцами, растирая жир
вокруг ее граней и скручивая ее штанами.
Ничего не получилось.
Время от времени я вставал, потягивался и карабкался вверх, чтобы
посмотреть, заслоняют ли еще обзор свернутые паруса, и
всегда находил их на месте. Я снова немного почитал триллер. Я-закрыл крышку
туалета, сел на нее и примерно час любовался
стенами. Я слушал крики чаек.
Моя обычная жизнь будто осталась далеко позади. Действительность протекала
в недрах парусного отсека.
Действительность являлась загадкой. Действительность была бездной свободного
времени, сводившей с ума.
Не спеша опустился воскресный вечер, стемнело, и медленно наступил
понедельник. Моряк принес мне завтрак намного
раньше обычного. Подняв наверх пустую сумку, он начал закрывать люк.
- Не трогай, - завопил я.
Он на миг остановился, бесстрастно глядя вниз.
- Надо, - сказал он.
Я продолжал орать, требуя открыть люк, хотя он давно ушел, бросив меня в
полной темноте. Едва начав шуметь, я понял,
как трудно остановиться: давно сдерживаемые крики и вопли стремились прорваться
сквозь брешь в плотине. Если плотина
рухнет, я тоже сломаюсь. Я запихнул в рот подушку, чтобы заставить себя
замолчать, и боролся с охватившим меня желанием
биться головой о дверь.
Заработал двигатель. Грохот, вибрация и темнота-все, как раньше.
Это слишком, подумал я. Слишком. Но, по существу, у меня был единственный
выбор: сохранить рассудок или потерять
его. И оставаться в здравом уме становилось все труднее.
Рассуждай логически, велел я себе. Повторяй стихи, решай в уме примеры,
вспомни все приемы, которыми пользовались
другие одиночные заключенные, .уловки, которые помогали им продержаться многие
недели, месяцы, годы.
Я заставил себя не думать о таких немыслимых сроках и сосредоточился на
настоящем.
Двигатель работает на горючем. И он сжег уже немало топлива за время
путешествия. Следовательно, если корабль
поплывет дальше, потребуется пополнить запасы.
Машины всегда останавливают в момент дозаправки. Если я устрою невероятный
шум, когда мы начнем заправляться, есть
шанс, что кто-то случайно услышит. Правда, я мало надеялся, что на мое
представление в должной мере обратят внимание, но я
мог попробовать.
Цепь прогрохотала в обратном направлении по скрытому желобу - это подняли
якорь; я предположил, что корабль снялся с
места, хотя движение не ощущалось. Затем кто-то подошел и поставил на люк
радиоприемник, включив его на полную
громкость. В течение непродолжительного времени музыка вела безнадежную борьбу с
ревом двигателя, но вскоре я
почувствовал, как судно стукнулось обо что-то, и тотчас машина застопорилась.
Я сообразил, что мы заправляемся. Но я слышал только громкую попмузыку. И
ни одна душа на пристани не услышит меня,
что бы я ни сделал.
Спустя короткий промежуток времени двигатель опять заработал. Снаружи
раздалось несколько быстрых глухих ударов, от
которых задрожал корпус, и все стихло. Кто-то пришел и забрал радио: я заорал,
чтобы открыли люк, но с тем же успехом мог
бы и не беспокоиться.
Корабль медленно набирал скорость, мы снова выходили в море, и, как ни
горько, но с этим приходилось смириться.
В море, в темноте, в оглушительном шуме. И я по-прежнему не знаю, почему я
тут оказался и долго ли пробуду. Я
чувствовал себя все хуже из-за недостатка физической нагрузки, и все сложнее
было справляться с одолевавшим меня
унынием. Мучения последней недели начинались сначала.
Я сидел на полу, прислонившись спиной к двери каюты, обхватив колени руками
и опустив голову и задавался вопросом:
как я вынесу все это. Понедельник я провел в полном отчаянии.
Во вторник я сбежал.
Глава 5
В понедельник ночью яхта где-то бросила якорь, но она остановилась уже
после того, как я получил ужин, и возобновила
путь до завтрака, то есть рано утром во вторник. Почти все время шел дождь,
барабанивший по крышке люка.
Когда моряк принес завтрак, то открыл люк и закрепил его. Моя бурная
радость по этому поводу была весьма трогательной.
Вскоре машину застопорили и подняли паруса. Серое небо постепенно
прояснилось.
Я ел сваренные вкрутую яйца и яблоко и думал о толстом ломте хлеба, на
который мой тюремщик впервые намазал масло.
Затем я оторвал от рубашки пуговицу и, использовав ее в качестве скребка,
перенес все масло, какое мне удалось соскрести, на
неподатливые гайки и болты сливного рычага. Потом я съел хлеб. Потом сел на пол
и начал поочередно разогревать обе гайки
руками, уповая на то, что масло и свиной жир, растаяв, попадут на винтовую
резьбу. Затем я вырвал из брюк кусок
прорезиненной корсажной ленты и выловил со дна одного из рундуков белую сетку,
которую убрал туда, когда перестало
штормить.
Пожалуй, я не питал больших надежд на успех и делал все это, чтобы чем-то
заняться. Я дважды обернул корсаж вокруг
гайки шатуна, поскольку она находилась ближе, а сверху приладил хромированный
крючок - с его помощью сеть раньше
крепилась к верхней койке. И я потянул сеть.
Продержавшись секунду, крючок заскользил по ткани и соскочил. Я попробовал
снова, сложив корсаж таким образом, чтобы
резинка с одной стороны легла на гайку, а с другой - под крючок. Теперь крючок
сидел крепко. Гайка тоже.
Я дернул несколько раз. Когда я потянул слишком сильно, крючок, корсаж -
все слетело. Я в отчаянии швырнул сеть обратно
в рундук.
А затем я просидел целую вечность, зажав в руке гайку шатуна, пока она не
стала такой же теплой, как горстка пенсовых
монеток в ладошке ребенка. Потом я трижды быстро обмотал гайку корсажной лентой,
чтобы было удобнее за нее ухватиться, и
налег из последних сил.
Корсаж провернулся у меня в руке. Будь все проклято, безнадежно подумал я.
Я расправил полоску прорезиненной ткани и
снова намотал на гайку, попытавшись покрепче сжать ее пальцами. Корсаж снова
провернулся.
Возможно, это покажется нелепостью, но лишь после того, как он крутанулся в
третий раз, намного легче, я осознал, что это
гайка поворачивается на болте, а не корсажная лента на гайке.
Невероятно. Я сидел на полу, широко разинув рот, как идиот. Восторг
клокотал у меня в горле, словно сдавленный смех.
Если мне удалось отвинтить одну гайку, как насчет второй?
Время не имело значения, когда я возился с первой гайкой. Мне больше нечем
было заняться. Взявшись за вторую,
шарнирную гайку, я сгорал от нетерпения.
Я разогрел гайку, обмотал корсажной лентой и поднатужился. Никакого
результата. Я снова поднатужился. Глухо.
Она должна, крутиться, яростно думал я. Просто обязана. После еще
нескольких бесплодных попыток я начал сначала.
Наверное, эксперимент с крючком все-таки сыграл определенную роль. Я выгреб
сеть из рундука, насадил крючок на
шарнирную гайку и с воодушевлением принялся за работу, возвращая крюк на место
всякий раз, когда он соскакивал. Затем я
заставил себя прогреть гайку так же тщательно, как и первую, чтобы жар моих рук
проник внутрь, где растопленный жир и
краткое тепловое расширение металла сделают свое дело. После я опять закрутил
корсаж вокруг гайки и сделал длинный и
мощный рывок, едва не порвав связки руки и спины.
На этот раз корсажн
...Закладка в соц.сетях
